LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 57
(всего 73)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

присутствует тема любви. У каждого студента есть возлюбленная.
Богдан любит студентку истфака Таню. Она для него — самое доро-
гое, что только есть в жизни.
В конце романа есть несколько глав, в которых Богдан мыслен-
но пишет своей Танюше: «Слышишь ли ты меня, Таня? Как часто
я сдерживал свои чувства к тебе, скупым был на ласку, стыдился
говорить тебе нежные слова, чтобы не казаться сентиментальным».
Этому человеку крайне тяжело сознавать, что он и его ребята нахо-
дятся в окружении и что наверняка они все погибнут. В этих пись-
мах есть такие слова, что если бы не было этой огромной любви,
то, может быть, умереть было бы легче. Ведь себя он берег только
для нее. «Но это — минутное, этому не верь. Любовь придает мне
силы, помогает переносить все». Как ему, должно быть, больно!
Нет, не за себя, а за этого хрупкого, нежного человечка, который
ждет его и надеется на счастливое будущее.
Все студенты погибли. Духнович подорвал себя, спасая своих
товарищей, Степуру потеряли в бою, когда занимали плотину. А
Богдан? Ему, видимо, не суждено было выйти из окружения и
встретиться с Таней. Он умрет с надеждой, что это все-таки послед-
няя война. «Кто из нас погибнет в этих окруженческих степях?
Может, всех нас ждет за тем вон бугром смерть? Или не в одних
еще будем боях, и будем пропадать без вести, и будем пить воду из
болот, и будем гибнуть в концлагерях, оставаясь и там твоими сол-
датами, Отчизна». Это не только слова Богдана. Это слова всех бой-
цов, которые сражались за нашу Родину.

РЕЦЕНЗИЯ НА РОМАН Л. БОРОДИНА «РАССТАВАНИЕ»

Роман «Расставание» Леонида Бородина построен вокруг идеи
Бога. Его лирический герой — московский интеллигент — решает
начать новую жизнь.
В произведениях Леонида Бородина — на рациональном, логи-
ческом уровне его проза сурово утверждает правоту христианской
морали, а всей своей эмоциональной, чувственной плотью (то есть
всем художественным, что есть в ней) буквально вопит о прелести
греховной, безбожной, живой и свободной жизни.
Где-то в Сибири главный герой романа отыскивает попа Васи-
лия и его дочь Тосю, которая готова стать его женой. Эта семья —
поп Василий и Тося — живет с Богом в душе, вокруг них особая ат-
мосфера чистоты и любви, властно притягивающая героя. Но он не
чувствует себя достаточно чистым, чтобы принять от судьбы такой
подарок, он уезжает в Москву, чтобы привести свои дела — прежде
всего душевные — в порядок. Бородин, описывая московскую
жизнь своего героя, не жалеет иронии и сарказма на картины «тру-
дов и дней» московской интеллигенции. Достается всем — дисси-
дентам, журналистам, окололитературной и околотелевизионной
богеме, даже оппозиционному священнику, чья фигура в сравне-
435
нии с образом попа Высилия выглядит мелкой и суетной. Вся эта
жизнь безбожна, бессмысленна, неблагообразна. Вся она осуждена
и автором, и героем. Как чеховские сестры мечтали о Москве, так
герой романа Бородина мечтает о сибирской глубинке, где живут
Тося и поп Василий.
В конце концов два рационалиста — автор и его герой — без
конца осуждающие рационализм — попадают в собственноручно
устроенную ловушку. Из Сибири, где рядом с Геннадием была жи-
вая и любящая Тося, вся его московская жизнь казалась ему яс-
ной, понятной и легко преобразуемой в нужном для очищения на-
правлении. Приехав и столкнувшись с ее живым и непредсказуе-
мым потоком, он безнадежно в ней запутывается, поскольку обще-
ние с Тосей наделило его способностью гораздо острее видеть чу-
жую жизнь и воспринимать чужую боль, чем это было прежде.
Арестовывают его сестру-диссидентку, и он не может уже сказать
«допрыгалась»; его отец, отношения с которым были так просты и
удобны, оказывается вдруг человеком ранимым и способным на не-
ожиданные поступки; «халтура», которую он раньше бы сделал с
хладнокровным цинизмом, превращается в моральную проблему;
любовница ждет от него ребенка, и этот факт перерастает свое бы-
товое содержание, предопределяет судьбу. Душевный переворот со-
вершился, холодный рационалист стал живым человеком, теперь
он ближе к Богу, чем когда бы то ни было. Однако цена всему это-
му — погубленная судьба Тоси, к которой герой уже не может вер-
нуться. И вот, чтобы эта цена не показалась читателю чрезмерной,
зачеркивающей все благотворные перемены в душе Геннадия, авто-
ру приходится идти на сомнительный с точки зрения человеческой,
да и художественной логики ход. Он постепенно, страница за стра-
ницей, превращает живую и страдающую Тосю в абстракцию, в
символ. Символу ведь не больно. И вот в апофеозе романа, в фина-
льной сцене амбивалентного свадебного веселья появляется — в со-
знании героя — призрачное видение: танцующая Тося. И так уже
написана сцена, что это ирреальное появление выглядит не напо-
минанием герою о загубленной Тосиной судьбе, а благословением
его выбора. Но свершится ли выбор? Если все-таки Тося — живой
человек, а не символ, то свершится лишь обмен одного зла на дру-
гое. И с Богом в душе и без Бога герой несет зло.
И если бы из этого зерна автор честно вырастил трагическую
коллизию! Но пришлось бы признать, что жизнь сильнее и богаче
самой высокой морали, и пойти на такое Бородин не может. Поэто-
му финал смазан; он мог бы быть многозначен, но он — увы! — все-
го лишь двусмыслен.

РЕЦЕНЗИЯ НА ПОВЕСТЬ В. Н. ВОЙНОВИЧА
* ЖИЗНЬ И НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ СОЛДАТА
ИВАНА ЧОНКИНА»

«Если все читать, жить некогда», — твердят наши сограждане,
утомленные обилием интересных публикаций. И все же появление
в журналах прозы Владимира Войновича не прошло незамечен-
ным. Многие ждали этого события, особенно предвкушая выход в
436
свет романа о солдате Чонкине. Вопреки всем запретам, похожде-
ния русского Швейка, по воле случая вступившего в борьбу с не-
ким «Учреждением», давно получили известность в литературных
кругах.
Сатира Войновича заслуживает подхода серьезного и непредвзя-
того. Перед нами проза мастера, умеющего оригинально использо-
вать и сочетать элементы разных литературных традиций.
Войнович пишет о людях, условиями тотального режима пре-
вращенных в озлобленную, запуганную и жадную толпу. И следует
заметить: у него эти люди подчас действуют в ситуациях, повторя-
ющих самые героические и трогательные коллизии мировой клас-
сики, русской классики и фольклора. Вот два примера, хотя их го-
раздо больше. Недотепа Чонкин, посланный в село Красное стеречь
останки разбитого самолета и в суматохе начала войны забытый на
этом никому не нужном посту, на свой лад переживает все приклю-
чения сказочного простака Иванушки. Смирный и доверчивый,
Чонкин берет верх над врагами, казалось неуязвимыми — капита-
ном Милягой и его подручными. Бездомный, он обретает кров и до-
брую подругу Нюру. Презираемый, получает в финале невиданную
награду — орден из генеральских рук. Но тут и сказке конец: ор-
ден у него тотчас отбирают, а самого тащат в кутузку. Этот эпизод
не что иное, как пародия на одну из сцен романа Гюго «Девяносто
третий год* с его торжественными размышлениями о путях исто-
рии и трагизме человеческой судьбы. Ироническая проза Войнови-
ча ориентирована и на эти проблемы. За плечами низкорослого
красноухого Вани Чонкина много литературных предков.
Секрет замысла в том, что Чонкин, вопреки своей невзрачности
и лукавым авторским замечаниям, герой отнюдь не народный. В
густо населенном мире романа, где жестоко извращены понятия до-
стоинства, чести, долга, любви к Отечеству, еще живо одно челове-
ческое чувство — жалость. Она живет в груди Чонкина, худшего
из солдат своего подразделения, сожителя почтальонши Нюры,
главаря мифической банды, взявшей в плен людей Миляги и раз-
громленной полком под командованием свирепого генерала Дрыно-
ва.
Объявленный государственным преступником, Чонкин далек от
вольномыслия. Он и вождя чтит, и армейский устав уважает, да
так, что готов лечь костьми, охраняя вверенный ему металлолом.
Только беспощадности, популярной добродетели тех лет, Чонкину
Бог не дал. Он всех жалеет: Нюру, и своих пленников, и кабана Бо-
рьку. Даже Гладышева, который пытался его застрелить, Чонкин
пожалел, за что и поплатился. Наивному герою Войновича невдо-
мек, что доброе сердце — тоже крамола. Он со своим даром состра-
дания воистину враг государства «и лично товарища» Миляги,
Дрынова, Сталина.
Кстати, Сталин лично в романе не присутствует. Это своего рода
волшебное слово, из тех, что в мире страха и обмана значит боль-
ше, чем реальность. Если в начале времени «Слово было Бог», то
здесь, изолгавшееся и обездушенное, оно предстает как мелкий
шкодливый бес, чья прихоть самовластно распоряжается судьбами
персонажей.
437
Роман построен так, что слово становится причиной всех реша-
ющих поворотов действий. Чонкин по наущению стервеца Самуш-
кина задает политруку роковой вопрос: «Верно ли, что у Сталина
два жены?» Плечевой распространяет гнусную сплетню о Нюре.
Гладышев строчит донос на соседа. Сотрудники органов, предвку-
шая расправу над старым сапожником Моисеем Соломоновичем, с
ужасом обнаруживают, что фамилия их жертвы — Сталин. Миляга
в минуту растерянности невпопад выкрикивает: «Да здравствует
товарищ Гитлер!» Жизнь и смерть героев романа зависят от слова,
прозвучавшего или написанного, недослышанного или переверну-
того. От слова, которое на глазах утрачивает свой первоначальный
действительный смысл.
Наблюдательность писателя остра, но и горестна, ирония не да-
ет повода забыть, что его персонажи — это оболваненные, обездо-
ленные бедолаги, живущие словно в бредовом сновидении, мучают-
ся по-настоящему. Войнович неистощим в изображении комиче-
ских ситуаций, но слишком сострадателен, чтобы смешить. И се-
годня мы читаем Войновича иначе, не только смеемся над героями,
но и плачем над ними.

РЕЦЕНЗИЯ НА СТАТЬЮ В. СЕМОНИНА «БРЕМЯ ДЕЙСТВИЙ»

Современная публицистика, впрочем, как и публицистика про-
шлых лет, посвящена актуальным вопросам жизни общества, В
ней всегда присутствует оценка автором события или проблемы, о
которых он пишет, его мнение по поводу путей решения данного
вопроса. Публицистика всегда имела огромное влияние на мировоз-
зрение людей. Она как бы является остросоциальным ответом пере-
довой части общества на те вопросы, что встают в это время перед
людьми. Публицистика помогает глубже осмыслить ситуацию, по-
нять всю суть проблемы и найти пути выхода из нее.
Одна из самых страшных, безвыходных проблем — экология.
Долгие годы люди закрывали на нее глаза, делали вид, что ее нет,
да и'многого просто не знали. И сейчас некоторые не придают ей
значения, хотя эта проблема тесно связана с остальными, многие
вытекают из нее.
Один из публицистов, посвятивших ряд своих работ проблеме
экологии, — Василий Семонин.
Он пишет статью «Бремя действий» после поездки экспедиции
«Арал-88» в Среднюю Азию для изучения проблемы экологии в рай-
оне Аральского моря, рек Амударьи и Сырдарьи. В своей статье он
подробно излагает причины этой катастрофы, ее последствия, рас-
крывает не только экологическую проблему этого региона, но и си-
туацию в Средней Азии. Гибель Арала, загрязнение вод Амударьи и
Сырдарьи — только одна из множества проблем, тесно связанных
воедино. Идет процесс омертвения среды обитания людей, населяю-
щих Среднюю Азию. Семонин не просто говорит о тех страшных по-
следствиях, к которым это привело, но и на фактах, в цифрах рас-
крывает катастрофическую картину жизни людей в Средней Азии.
Боль и недоумение вызывают эти факты. Трудно себе представить,
что еще может такое существовать. Как можно относиться к тому,
438
что загрязнение вод, высыхание Арала привели к всплескам таких
страшных заболеваний, как брюшной тиф, дизентерия, туберкулез,
о которых цивилизация почти забыла. Василий Семонин поднимает
также проблему первенства людей, раздела общества на две касты —
управляющих и управляемых. В Средней Азии эта проблема, по-мо-
ему, достигла своего апогея. Это не просто раздел людей, а два совер-
шенно разных мира. Один мир — власть имущих, разветвленная
сеть ведомственной бюрократии, своеобразная мафия, которые и
явились главными виновниками аральской экологической трагедии.
Им было выгодно строить плотины и каналы, чтобы за счет государ-
ственных вложений обогатиться самим. Некоторые из них уже сели
на скамью подсудимых, но ситуация не меняется. Ведомственный
диктат и монопольно-государственная экономика только способству-
ют ухудшению положения. Второй мир — мир простых людей Сред-
ней Азии, на которых и легла вся тяжесть аральской катастрофы. В
их положении почти ничего не изменилось. Они как были фактиче-
скими рабами, так и остались. Василий Семонин рисует нелегкую и
страшную в своей безысходности жизнь крестьян. Здесь, как и в
России, проводили политику обезличивания масс, искоренения тра-
диций, но еще сохранились люди, имеющие желание работать,
житьл как жили их предки. Семонин встречается с арендатором и
рассказывает о его жизни, труде, хозяйстве. Это человек, желающий
и умеющий работать, он запуган, как и большинство людей в Сред-
ней Азии, но главное — он не боится работать. Есть ли надежда, что
дадут встать на ноги землепашцу? Это зависит и от того, сумеем ли
мы решить экономическую проблему Арала, от того, как долго еще
будет командовать ведомственная бюрократия, когда население
Средней Азии будет полностью защищено с правовой точки зрения.
Сейчас же Средняя Азия представляет собой сложное переплетение
бед экологических, хозяйственных, правовых, национальных.
Ситуация в Средней Азии — это одна из многих проблем, с ко-
торыми мы сейчас столкнулись. Она лишь раньше и глубже начала
влиять на людей. Причина этому та, что среда обитания здесь была
создана руками многих поколений. Наша система породила коман-
дно-административный аппарат, разрушивший ее. Семонин прав,
предупреждая нас: «Опоздали... Средняя Азия станет моделью, ге-
неральной репетицией тотального распада». Наверное, это есть од-
на из главных задач публицистики — акцентировать внимание на
насущных проблемах общества. Своими статьями публицисты не
дают заснуть этому обществу. Они бьют в набат, чтобы найти вы-
ход, чтобы люди, от которых зависит решение данных проблем, на-
конец-то взялись за работу. Но наша командно-административная
система не может работать на благо общества. И, читая публици-
стику, ясно представляешь, что если не поспешить со сменой этой
системы, то проблем не решить.

РЕЦЕНЗИЯ НА РАССКАЗ В. В. ЕРОФЕЕВА «ГАЛОШИ»
В нашей семье давно хранятся подшивки так называемых тол-
стых журналов. Мне стало интересно, что же в восьмидесятые годы
печаталось в них. Я прочла несколько номеров «Юности» за 1987—
439
1988 годы, и среди них обратила внимание на рассказ В. Ерофеева
«Галоши», на который и хочу сейчас написать рецензию.
Выбрала я этот рассказ не потому, что он произвел неизглади-
мое впечатление или же был очень прост. Наоборот, так до конца,
наверное, я и не поняла автора, да и законченное мнение вряд ли
сложилось. Вероятно, чем-то задело за живое это литературное про-
изведение. Чем же? Что в нем необычного?
Необычное начинается с первых же слов. Повествование идет
отрывочно, как в кинофильме, фрагментарно: взгляд автора на-
правлен то на один аспект, то на другой, и между этими «кадрами»
нет видимой связи, пока не просмотришь все (как в мексиканских
телесериалах). Первое и второе предложения вроде бы и не связаны
по смыслу. «Праздники кончились. Мальчик судорожно вцепился
в пожарную лестницу». В ребенка кидают камнями, и он летит
спиной вниз. Так заканчивается первый абзац. Сердце сжимается.
Ждешь трагедии. А дальше... речь идет о директоре школы, его
«заигрывании» (как будто бы) с молодой учительницей начальных
классов Зоей Николаевной. Но тут директор (кстати, именем его
автор не наделяет) говорит Зое Николаевне (не как директор, а как
мужчина!) про то, чтобы она не носила панталоны. Здесь же писа-
тель дает понять, что, скорее всего, молодая учительница влюблена
в директора. Повествование прерывается описанием появления ра-
бочего, снимающего украшения с балкона квартиры. Но эта квар-
тира не учительницы. И снова, как в кино, следующий кадр —
учительница, беседующая с Изей Моисеевичем, учителем литерату-
ры. Снова ее размышления о директоре, который, по-видимому, не-
навидит ее, подсматривает, подслушивает за дверью. Это Зоя Нико-
лаевна рассуждает дома, всхлипывает, а братик младший, дразня,
говорит, что она «втюрилась». Вот так повествование постоянно
прерывается то появлением рабочего в квартире, где жил мальчик,
главный герой (заметим, что и ему автор не дает имени), то расска-
зом о том, как этого ученика бабушка провожает в школу. А далее
уже все идет гладко, по сюжету.
Мальчик приходит в школу, его ребята бьют в раздевалке; торо-
пясь, он быстро собирает все вывалившееся в портфель. Боясь опоз-
дать на урок и не придумав ничего другого, он сует калоши в кар-
маны брюк. Бежит мимо директора, влетает в класс, Зоя Николаев-
на замечает что-то торчащее из брюк, вынимает. Это оказываются
калоши. Сначала начинает хохотать весь класс, а потом и сама
учительница. Мальчик же в это время просит Господа помиловать
всех. Зоя Николаевна понимает, что он святой. В это время появля-
ется директор, вызывает педагога в коридор и предлагает ей... вый-
ти за него замуж. «Зоя Николаевна слабо вскрикнула и полетела с
пожарной лестницы спиной вниз». Я не случайно так подробно пе-
ресказала сюжет, так как думаю, что данное произведение малоиз-
вестное, а не зная, сложно беседовать. Итак, начало и конец рас-
сказа почти дословно совпадают. Наверное, автор хотел подчерк-
нуть беззащитность героев в этой ситуации, их открытость и рани-
мость. Одна из проблем произведения — проблема взаимоотноше-
ний людей. Автор указывает на различные ее аспекты: директор и
ученики, учителя и директор, мужчина и женщина, ученик и одно-
440
классники. Рассмотрим некоторые из них. Директор и ученики. Он
ненавидел их, метил выше, но в силу обстоятельств (дело, вероят-
но, происходит в начале пятидесятых годов) оказался в школе. И
особенно не любил таких «благополучных мальчиков, пахнущих
детским мылом», каким был главный герой. Ученики страшно боя-
лись его.
Но директор, наверное, ненавидел и учителей. Дважды в корот-
ком рассказе он произносит фразу «Вы у меня вот здесь, в кулаке».
Сталинский режим, в котором был воспитан этот военный служа-
ка, не задумывающийся при расстреле немцев, наложил отпечаток
на него. Директор жесток, бесчувствен, пользуется теми методами
(подслушивание, террор, крик), что ему более понятны. Во взаимо-
отношениях его с учителями прослеживается и другая проблема,
так называемый еврейский вопрос. Директор не разрешает Изе Мо-
исеевичу говорить об Эренбурге. Правда, автор, вероятно, эту проб-
лему намечает лишь более яркой характеристикой времени и само-
го персонажа.
В рассказе писатель говорит о жестокости и доброте. Становится
жутко, когда весь класс до упаду хохочет над первоклассником.
Причем автор в двух словах называет судьбу многих детей, желая
подчеркнуть, скорее всего, их разность, многообразие характеров,
но общую бездуховность. Ни про одного он не скажет как о сердеч-
ном, отзывчивом человеке. И врач, и литератор, и убийца, и долго-
жительница — все смеются. Только над мальчиком Зоя Николаев-
на видит нимб. «Святой» будет любить всех и просить Бога о поми-
ловании. Вероятно, эта идея добра, милосердия и покорила меня в
этом рассказе больше всего. По-моему, в художественном отноше-
нии произведение несовершенно. Нет стройной системы образов. О
директоре уже почти все сказано. Автор явно иронично относится
к нему. Даже саркастически. Характеризуя директора, В. Ерофеев
употребляет такие фразы: «директора мутило от детей», он говорит
о любви, «гоня... резкую вонь от мужского рта». Но в то же время
автор пишет о директоре, что он был «худенький... чернявенький,
с еще молодым лицом». Его любит героиня, которая явно симпа-
тична писателю. И у директора нет имени, как и у мальчика. Это
их сближает, а может, и противопоставляет, как Бога и Сатану.
Зоя Николаевна обрисована автором иронично («ее лицо ужасно
поглупело», «непедагогический смех», история с панталонами). Но
в общем она нравится писателю. Так, он говорит, что она «моло-
денькая», всего стеснялась; сравнивает ее крик с «жалким криком
раненой птицы» (правда, сравнение далеко не оригинальное). С яв-
ной лаской, сочувствием, добротой создает В. Ерофеев образ маль-
чика. Он при его описании использует уменьшительно-ласкатель-
ные суффиксы (головка, кружок, нимб, как корочка льда, кулачок
и так далее). Мальчик не умеет грубить, хамить, драться. Он жале-
ет и любит всех, живет по законам Божьим. И этот первоклассник
вызвал у меня много добрых чувств, задел за живое, заставил заду-
маться над взаимоотношениями моих сверстников. Рассказ Ерофее-
ва, заостряющий внимание на нравственных проблемах, на мой
взгляд, очень актуален в наше жестокое суровое время. Может
быть, поэтому мне и захотелось написать о нем.
441
С. Д. ДОВЛАТОВ. «ЗОНА». (Опыт рецензии)

Сергей Довлатов — писатель нашего времени. Он стал известен
только в восьмидесятых годах. У нас же в стране его книги появи-
лись несколько лет назад, в начале девяностых.
Вся жизнь писателя была движением, энергией. Родившись в
эвакуации 3 сентября 1941 года в Уфе, он умер в эмиграции 24 ав-
густа 1990 года в Нью-Йорке. С 1978 года — двенадцать лет — До-
влатов жил в США, где окончательно выразил себя как прозаик.
На Западе он выпустил двенадцать книг на русском языке. Его
книги стали издаваться и на английском, и на немецком языках.
При жизни Довлатов переведен также на датский, шведский, фин-
ский, японский... Лауреат премии американского Пен-клуба, он
печатался в престижнейшем американском журнале «Ньюйоркер»,
где до него из русских прозаиков публиковали лишь Набокова. Са-
мым лестным образом отзывались о Довлатове Курт Воннегут и
Джозеф Хеллер, Ирвинг Хау и Виктор Некрасов, Георгий Влади-
мов и Владимир Воинович. Почему же все-таки российский талант
на Родине всегда в оппозиции? Не потому ли, что его цель — иде-
ал? По завету нашей классической литературы место художника —
среди униженных и оскорбленных. Он там, где нет правосудия, где
угасают мечты, царит беззаконие и разбиваются сердца. Но из тем-
ного болота жизни художник извлекает неизвестный до него
смысл, образы. Они «темны иль ничтожны» — с точки зрения гос-
подствующей морали. А поэтому и сам художник всегда ужасающе
темен для окружающих.
Довлатов сильно увлекался американской прозой: Шервудом
Андерсоном, Хемингуэем, Фолкнером, Сэлинджером. Влияние это
очевидно. Особенно в шестидесятые—семидесятые годы, когда ав-
тор жил то в Ленинграде, то в Таллине и по мелочам публиковался
в журнале «Юность». В Нью-Йорке оказалось, что эталоном прозы
Довлатову служат «Повести Белкина», «Хаджи-Мурат», рассказы
Чехова. Понадобилась эмиграция, чтобы убедиться в точности и
правильности своего предчувствия: «...похожим быть хочется толь-
ко на Чехова». Эта фраза из довлатовских «Записных книжек»
очень существенна. Метод поисков, так сказать, художественной
правды у Довлатова специфически чеховский. «Если хочешь стать
оптимистом и понять жизнь, то перестань верить тому, что говорят
и пишут, а наблюдай сам и вникай». Это уже из «Записной книж-
ки» Чехова — суждение, необходимое для понимания творчества и
жизненных принципов Довлатова.

<< Пред. стр.

страница 57
(всего 73)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign