LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 12
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


Потребности, интересы и идеалы, вообще установки и тенденции личности опре­деляют, что хочет человек; его способности — что он может. Но остается еще вопрос о том, что же он есть — каковы основные, стержневые, наиболее суще­ственные свойства человека, которые определяют его общий облик и его поведе­ние. Это вопрос о характере. Тесно связанный с направленностью личности, характер человека вместе с тем имеет своей предпосылкой его темперамент. Темперамент и характер отличны и вместе с тем тесно связаны друг с другом. Их научное изучение шло не совпадающими, но неоднократно скрещивающими­ся путями.

УЧЕНИЕ О ТЕМПЕРАМЕНТЕ

Говоря о темпераменте, обычно имеют в виду динамическую сторону личности, выражающуюся в импульсивности и темпах психической деятельности. Именно в этом смысле мы обычно говорим, что у такого-то человека большой или неболь­шой темперамент, учитывая его импульсивность, стремительность, с которой про­являются у него влечения, и т. д. Темперамент — это динамическая характе­ристика психической деятельности индивида,
Для темперамента показательна, во-первых, сила психических процессов. При этом существенна не только абсолютная сила их в тот или иной момент, но и то, насколько она остается постоянной, т. е. степень динамической устойчиво­сти. При значительной устойчивости сила реакций в каждом отдельном случае зависит от изменяющихся условий, в которых оказывается человек, и адекватна им: более сильное внешнее раздражение вызывает более сильную реакцию, бо­лее слабое раздражение — более слабую реакцию. У индивидов с большей не­устойчивостью, наоборот, сильное раздражение может — в зависимости от очень изменчивого состояния личности — вызвать то очень сильную, то очень слабую реакцию; точно так же и самое слабое раздражение может иногда вызвать и очень сильную реакцию; весьма значительное событие, чреватое самыми серьез­ными последствиями, может оставить человека безразличным, а в другом случае ничтожный повод даст бурную вспышку: «реакция» в этом смысле совсем не адекватна «раздражителю».
Психическая деятельность одной и той же силы может отличаться различной степенью напряженности, в зависимости от соотношения между силой данного процесса и динамическими возможностями данной личности. Психические про­цессы определенной интенсивности могут совершаться легко, без всякого напря­жения у одного человека в один момент и с большим напряжением у другого человека или у того же человека в другой момент. Эти различия в напряжении скажутся в характере то ровного и плавного, то толчкообразного протекания деятельности.
Существенным выражением темперамента является, далее, скорость протека­ния психических процессов. От скорости или быстроты протекания психиче­ских процессов нужно еще отличать их темп (количество актов за определенный промежуток времени, зависящее не только от скорости протекания каждого акта, но и от величины интервалов между ними) и ритм (который может быть не только временным, но и силовым). Характеризуя темперамент, надо опять-таки иметь в виду не только среднюю скорость протекания психических процессов. Для темперамента показательна и свойственная данной личности амплитуда ко­лебаний от наиболее замедленных к наиболее ускоренным темпам. Наряду с этим существенное значение имеет и то, как совершается переход от более мед­ленных к более быстрым темпам и наоборот — от более быстрых к более мед­ленным: у одних он совершается, более или менее ровно и плавно нарастая или спадая, у других — как бы рывками, неравномерно и толчкообразно. Эти разли­чия могут перекрещиваться: значительные переходы в скорости могут совер­шаться путем плавного и равномерного нарастания, а с другой стороны, относи­тельно менее значительные изменения в абсолютной скорости могут совершать­ся порывистыми толчками. Эти особенности темперамента сказываются во всей деятельности личности, в протекании всех психических процессов.
Основное проявление темперамента очень часто ищут в динамических осо­бенностях «реакций» человека — в том, с какой силой и быстротой он действенно реагирует на раздражения. Действительно, центральными звеньями в многооб­разных проявлениях темперамента являются те, которые выражают динамичес­кие особенности не отдельно взятых психических процессов, а конкретной дея­тельности в многообразных взаимосвязях различных сторон ее психического со­держания. Однако сенсомоторная реакция никак не может служить ни исчерпы­вающим, ни адекватным выражением темперамента человека. Для темперамента особенно существенны впечатлительность человека и его импульсивность [212 Напомним, что С. Л. Рубинштейн определяет психику как единство отражения, переживания и способности к регуляции действия и деятельности. Впечатлительность — исходная по уровню, первичная характеристика единства переживания и отражения. (Примеч. сост.)]
.
Темперамент человека проявляется прежде всего в его впечатлительности, характеризующейся силой и устойчивостью того воздействия, которое впечат­ление оказывает на человека. В зависимости от особенностей темперамента впе­чатлительность у одних людей бывает более, у других менее значительной; у одних будто кто-то, по словам А. М. Горького, «всю кожу с сердца содрал», до того они чувствительны к каждому впечатлению; другие — «бесчувственные», «толстокожие» — очень слабо реагируют на окружающее. У одних воздей­ствие — сильное или слабое, — которое оказывает на них впечатление, распро­страняется с большой, у других с очень малой скоростью в более глубокие слои психики. Наконец, у различных людей в зависимости от особенностей их темпе­рамента бывает различна и устойчивость впечатления: у одних впечатление — даже сильное — оказывается очень нестойким, другие длительно не могут от него освободиться. Впечатлительность — это всегда индивидуально различная у людей разного темперамента аффективная чувствительность. Она суще­ственно связана с эмоциональной сферой и выражается в силе, быстроте и устой­чивости эмоциональной реакции на впечатления.
Темперамент сказывается в эмоциональной возбудимости — в силе эмоцио­нального возбуждения, быстроте, с которой оно охватывает личность, — и устой­чивости, с которой оно сохраняется. От темперамента человека зависит, как бы­стро и сильно он загорается и с какой быстротой затем он угасает. Эмоциональ­ная возбудимость проявляется, в частности, в настроении, повышенном вплоть до экзальтации или пониженном вплоть до депрессии, и особенно в более или менее быстрой смене настроений, непосредственно связанной с впечатлительностью.
Другим центральным выражением темперамента является импульсивность, которая характеризуется силой побуждений, скоростью, с которой они овладева­ют моторной сферой и переходят в действие, устойчивостью, с которой они со­храняют свою действенную силу. Импульсивность включает обусловливающую ее впечатлительность и эмоциональную возбудимость в соотношении с динами­ческой характеристикой тех интеллектуальных процессов, которые их опосредуют и контролируют. Импульсивность — та сторона темперамента, которой он связан со стремлением, с истоками воли, с динамической силой потребностей как побуждений к деятельности, с быстротой перехода побуждений в действие.
Темперамент проявляется особенно наглядно в силе, а также скорости, ритме и темпе психомоторики человека — в его практических действиях, речи, вырази­тельных движениях. Походка человека, его мимика и пантомимика, его движе­ния, быстрые или медленные, плавные или порывистые, иногда неожиданный поворот или движение головы, манера вскинуть взгляд или потупить взор, тягу­чая вялость или медлительная плавность, нервная торопливость или мощная стремительность речи открывают нам какой-то аспект личности, тот динамиче­ский ее аспект, который составляет ее темперамент. При первой же встрече, при кратковременном, иногда даже мимолетном соприкосновении с человеком мы часто сразу по этим внешним проявлениям получаем более или менее яркое впечатление о его темпераменте.
С древности принято различать четыре основных типа темпераментов: холе­рический, сангвинический, меланхолический и флегматический. Каждый из этих темпераментов может быть определен соотношением впечатлительности и им­пульсивности как основных психологических свойств темперамента. Холериче­ский темперамент характеризуется сильной впечатлительностью и большой им­пульсивностью; сангвинический — слабой впечатлительностью и большой импульсивностью; меланхолический — сильной впечатлительностью и малой им­пульсивностью; флегматический — слабой впечатлительностью и малой импуль­сивностью. Таким образом, эта классическая традиционная схема естественно вытекает из соотношения основных признаков, которыми мы наделяем темпера­мент, приобретая при этом соответствующее психологическое содержание. Диф­ференциация как впечатлительности, так и импульсивности по силе, скорости и устойчивости, выше нами намеченная, открывает возможности для дальнейшей дифференциации темпераментов.
Физиологическую основу темперамента составляет нейродинамика мозга, т. е. нейродинамическое соотношение коры и подкорки. Нейродинамика мозга находится во внутреннем взаимодействии с системой гуморальных, эндокрин­ных факторов. Ряд исследователей (Пенде, Белов, отчасти Э. Кречмер и др.) склонны были поставить и темперамент, и даже характер в зависимость прежде всего от этих последних. Не подлежит сомнению, что система желез внутренней секреции включается в число условий, влияющих на темперамент. <...>
Было бы неправильно, однако, изолировать эндокринную систему от нервной и превращать ее в самостоятельную основу темперамента, поскольку самая гу­моральная деятельность желез внутренней секреции подчиняется центральной иннервации. Между эндокринной системой и нервной существует внутреннее взаимодействие, в котором ведущая роль принадлежит нервной системе.
Для темперамента существенное значение при этом, несомненно, имеет возбу­димость подкорковых центров, с которыми связаны особенности моторики, ста­тики и вегетатики. Тонус подкорковых центров, их динамика оказывают влия­ние и на тонус коры, и ее готовность к действию. В силу той роли, которую они играют в нейродинамике мозга, подкорковые центры, несомненно, влияют на тем­перамент. Но опять-таки совершенно неправильно было бы, эмансипируя под­корку от коры, превратить первую в самодовлеющий фактор, в решающую осно­ву темперамента, как это стремятся сделать в современной зарубежной невроло­гии течения, которые признают решающее значение для темперамента серого вещества желудочка и локализуют «ядро» личности в подкорке, в стволовом аппарате, в субкортикальных ганглиях. Подкорка и кора неразрывно связаны друг с другом. Нельзя поэтому отрывать первую от второй. Решающее значение имеет в конечном счете не динамика подкорки сама по себе, а динамическое соотношение подкорки и коры, как это подчеркивает И. П. Павлов в своем уче­нии о типах нервной системы.
В основу своей классификации типов нервной системы И. П. Павлов поло­жил три основных критерия, а именно силу, уравновешенность и лабильность коры.
Исходя из этих основных признаков, он в результате своих исследований методом условных рефлексов пришел к определению четырех основных типов нервной системы.
1. Сильный, уравновешенный и подвижный — живой тип.
2. Сильный, уравновешенный и инертный — спокойный, медлительный тип.
3. Сильный, неуравновешенный с преобладанием возбуждения над торможе­нием — возбудимый, безудержный тип.
4. Слабый тип.
Деление типов нервной системы на сильный и слабый не ведет к дальнейше­му симметричному подразделению слабого типа, так же как и сильного, по ос­тальным двум признакам уравновешенности и подвижности (лабильности), по­тому что эти различия, дающие существенную дифференциацию в случае силь­ного типа, при слабом оказываются практически несущественными и не дают реально значимой дифференциации.
Намеченные им типы нервных систем И. П. Павлов связывает с темперамен­тами, сопоставляя четыре группы нервных систем, к которым он пришел лабора­торным путем, с древней, от Гиппократа идущей классификацией темпераментов. Он склонен отожествить свой возбудимый тип с холерическим, меланхолический с тормозным, две формы центрального типа — спокойную и оживленную — с флег­матическим и сангвиническим.
Основным доказательством в пользу той дифференциации типов нервной си­стемы, которые он устанавливает, Павлов считает различные реакции при силь­ных противодействиях раздражительного и тормозного процессов. <...>
Учение Павлова о типах нервной деятельности имеет существенное значение для понимания физиологической основы темперамента. Правильное его исполь­зование предполагает учет того, что тип нервной системы является строго физио­логическим понятием, а темперамент — это понятие психофизиологическое и выражается он не только в моторике, в характере реакций, их силе, скорости и т. д., но также и в впечатлительности, в эмоциональной возбудимости и т. п.
Психические свойства темперамента, несомненно, теснейшим образом связаны с телесными свойствами организма — как врожденными особенностями строе­ния нервной системы (нейроконституции), так и функциональными особенностя­ми (мышечного, сосудистого) тонуса органической жизнедеятельности. Однако динамические свойства деятельности человека несводимы к динамическим осо­бенностям органической жизнедеятельности; при всем значении врожденных осо­бенностей организма, в частности его нервной системы, для темперамента они лишь исходный момент его развития, не отрывного от развития личности в целом. <.. .>
Темперамент не свойство нервной системы или нейроконституции как тако­вой; он динамический аспект личности, характеризующий динамику ее психи­ческой деятельности [213 Уже здесь в понимании отдельных психических процессов и свойств С. Л. Рубинштейн подхо­дит к трактовке детерминации как опосредованному через внутренние условия внешнему воздей­ствию. Позднее обобщением этой трактовки станет выдвинутый им принцип детерминизма как диалектики внешнего и внутреннего. (Примеч. сост.)]
. Эта динамическая сторона темперамента взаимосвязана с остальными сторонами жизни личности и опосредована конкретным содержа­нием ее жизни и деятельности; поэтому динамика деятельности человека и несво­дима к динамическим особенностям его жизнедеятельности, поскольку та сама обусловлена взаимоотношениями личности с окружающим. Это с очевидностью обнаруживается при анализе любой стороны, любого проявления темперамента.
Так, сколь значительную роль ни играют в впечатлительности человека ор­ганические основы чувствительности, свойства периферического рецепторного и центрального аппарата, все же впечатлительность к ним несводима. Впечатле­ния, которые воспринимаются человеком, вызываются обычно не изолированно действующими чувственными раздражителями, а явлениями, предметами, лицами, которые имеют определенное объективное значение и вызывают со стороны че­ловека то или иное к себе отношение, обусловленное его вкусами, привязанностями, убеждениями, характером, мировоззрением. В силу этого сама чувствитель­ность или впечатлительность оказывается опосредованной и избирательной. <.. •>
Впечатлительность опосредуется и преобразуется потребностями, интересами, вкусами, склонностями и т. д. — всем отношением человека к окружающему и зависит от жизненного пути личности.
Точно так же смена эмоций и настроений, состояний эмоционального подъема или упадка у человека зависит не только от тонуса жизнедеятельности организ­ма. Изменения в тонусе, несомненно, тоже влияют на эмоциональное состояние, но тонус жизнедеятельности опосредован и обусловлен взаимоотношениями личности с окружающим и, значит, всем содержанием ее сознательной жизни. Все сказанное об опосредованности впечатлительности и эмоциональности со­знательной жизнью личности еще в большей мере относится к импульсивности, поскольку импульсивность включает и впечатлительность, и эмоциональную возбудимость и определяется их соотношением с мощью и сложностью интел­лектуальных процессов, их опосредующих и контролирующих.
Несводимы к органической жизнедеятельности и действия человека, посколь­ку они представляют собой не просто моторные реакции организма, а акты, кото­рые направлены на определенные предметы и преследуют те или иные цели. Они поэтому опосредованы и обусловлены во всех своих психических свойствах, в том числе и динамических, характеризующих темперамент, отношением чело­века к окружающему, целями, которые он себе ставит, потребностями, вкусами, склонностями, убеждениями, которые обусловливают эти цели. Поэтому никак нельзя свести динамические особенности действий человека к динамическим особенностям органической его жизнедеятельности, взятой в себе самой; сам то­нус его органической жизнедеятельности может быть обусловлен ходом его де­ятельности и оборотом, который она для него получает. Динамические особенно­сти деятельности неизбежно зависят от конкретных взаимоотношений индивида с его окружением; они будут одними в адекватных для него условиях и другими в неадекватных. Поэтому принципиально неправомерны попытки дать учение о темпераментах, исходя лишь из физиологического анализа нервных механизмов вне соотношения у животных с биологическими условиями их существования, у человека — с исторически развивающимися условиями его общественного бытия и практической деятельности. <.. .>
Динамическая характеристика психической деятельности не имеет самодов­леющего, формального характера; она зависит от содержания и конкретных ус­ловий деятельности, от отношения индивида к тому, что он делает, и к тем усло­виям, в которых он находится. Темпы моей деятельности будут, очевидно, различ­ными в том случае, когда направление ее вынужденно идет вразрез с моими склонностями, интересами, умениями и способностями, с особенностями моего характера, когда я чувствую себя в чуждом мне окружении, и в том случае, когда я захвачен и увлечен содержанием моей работы и нахожусь в созвучной мне среде. <...>
Живость, переходящая в игривую резвость или развязность, и размеренность, даже медлительность движений, принимающая характер степенности или вели­чавости в мимике, в пантомимике, в осанке, походке, повадке человека, обуслов­лены многообразнейшими причинами, вплоть до нравов той общественной сре­ды, в которой живет человек, и общественного положения, которое он занимает. Стиль эпохи, образ жизни определенных общественных слоев обусловливает в известной мере и темпы, вообще динамические особенности поведения предста­вителей этой эпохи и соответствующих общественных слоев.
Идущие от эпохи, от общественных условий динамические особенности пове­дения не снимают, конечно, индивидуальных различий в темпераменте различ­ных людей и не упраздняют значения их органических особенностей. Но, отра­жаясь в психике, в сознании людей, общественные моменты сами включаются во внутренние индивидуальные их особенности и вступают во внутреннюю взаимо­связь со всеми прочими их индивидуальными особенностями, в том числе орга­ническими и функциональными. В реальном образе жизни конкретного челове­ка, в динамических особенностях его индивидуального поведения тонус его жиз­недеятельности и регуляция указанных особенностей, которая исходит из обще­ственных условий (темпов общественно-производственной жизни, нравов, быта, приличий и т. п.), образуют неразложимое единство иногда противоположных, но всегда взаимосвязанных моментов. Регуляция динамики поведения, исходя­щая из общественных условий жизни и деятельности человека, может, конечно, иногда затронуть лишь внешнее поведение, не затрагивая еще саму личность, ее темперамент; при этом внутренние особенности темперамента человека могут находиться и в противоречии с динамическими особенностями поведения, кото­рого он внешне придерживается. Но в конечном счете особенности поведения, которого длительно придерживается человек, не могут не наложить раньше или позже своего отпечатка — хотя и не механического, не зеркального, а иногда даже компенсаторно-антагонистического — на внутренний строй личности, на ее темперамент.
Таким образом, во всех своих проявлениях темперамент опосредован и обус­ловлен реальными условиями и конкретным содержанием жизни человека. Го­воря о том, при каких условиях темперамент в игре актера может быть убеди­тельным, Е. Б. Вахтангов писал: «Для этого актеру на репетициях нужно глав­ным образом работать над тем, чтобы все, что его окружает в пьесе, стало его атмосферой, чтобы задачи роли стали его задачами — тогда темперамент загово­рит "от сущности". Этот темперамент от сущности — самый ценный, потому что он единственно убедительный и безобманный» [214 Неопубликованные высказывания Е. Б. Вахтангова о театре // Советское искусство. 1937.
№25.]
. Темперамент «от сущности» единственно убедителен на сцене потому, что таков темперамент в действитель­ности: динамика психических процессов не является чем-то самодовлеющим; она зависит от конкретного содержания личности, от задач, которые человек себе ставит, от его потребностей, интересов, склонностей, характера, от его «сущности», которая раскрывается в многообразии наиболее важных для него взаимоотно­шений с окружающим. Темперамент — пустая абстракция вне личности, кото­рая формируется, совершая свой жизненный путь.
Будучи динамической характеристикой всех проявлений личности, темпера­мент в своих качественных свойствах впечатлительности, эмоциональной возбуди­мости и импульсивности является вместе с тем чувственной основой характера.
Образуя основу свойств характера, свойства темперамента, однако, не пре­допределяют их. Включаясь в развитие характера, свойства темперамента пре­терпевают изменения, в силу которых одни и те же исходные свойства могут привести к различным свойствам характера в зависимости от того, чему они субординируются, — от поведения, убеждений, волевых и интеллектуальных качеств человека. Так, на основе импульсивности как свойства темперамента в зависимости от условий воспитания и всего жизненного пути могут вырабо­таться различные волевые качества у человека, который не приучился контро­лировать свои поступки размышлением над их последствиями, могут легко раз­виться необдуманность, безудержность, привычка рубить с плеча, действовать под влиянием аффекта; в других случаях на основе той же импульсивности разовьется решительность, способность без лишних промедлений и колебаний идти к поставленной цели. В зависимости от жизненного пути человека, от всего хода его общественно-морального, интеллектуального и эстетического разви­тия впечатлительность как свойство темперамента может в одном случае при­вести к значительной уязвимости, болезненной ранимости, отсюда к робости и застенчивости; в другом — на основе той же впечатлительности может развить­ся большая душевная чуткость, отзывчивость и эстетическая восприимчивость; в третьем — чувствительность в смысле сентиментальности. Формирование ха­рактера на базе свойств темперамента существенно связано с направленностью личности. <...>
Итак, темперамент — динамическая характеристика личности во всех ее действенных проявлениях и чувственная основа характера. Преобразуясь в про­цессе формирования характера, свойства темперамента переходят в черты харак­тера, содержание которого неразрывно связано с направленностью личности.

УЧЕНИЕ О ХАРАКТЕРЕ
Говоря о характере (что в переводе с греческого означает «чеканка», «печать»), обычно разумеют те свойства личности, которые накладывают определенный отпечаток на все ее проявления и выражают специфическое для нее отношение к миру и прежде всего к другим людям. Именно в этом смысле мы обычно говорим, что у человека плохой характер или хороший, благородный и т. п. Мы говорим иногда в том же смысле, что такой-то человек бесхарактерный, желая этим сказать, что у него нет такого внутреннего стержня, который определял бы его поведение; его деяния не носят на себе печати их творца. Другими словами, бесхарактерный человек — это человек, лишенный внутренней определенности; каждый поступок, им совершаемый, зависит больше от внешних обстоятельств, чем от него самого. Человек с характером, напротив, выделяется прежде всего определенностью своего отношения к окружающему, выражающейся в опреде­ленности его действий и поступков; о человеке с характером мы знаем, что в таких-то обстоятельствах он так-то поступит. «Этот человек, — говорят час­то, — должен был поступить именно так, он не мог поступить иначе — такой уж у него характер». Характер обусловливает определенность человека как субъек­та деятельности, который, выделяясь из окружающего, конкретным образом от­носится к нему. Знать характер человека — это знать те существенные для него черты, из которых вытекает, которыми определяется весь образ его дей­ствий. Черты характера — это те существенные свойства человека, из которых с определенной логикой и внутренней последовательностью вытекает одна ли­ния поведения, одни поступки и которыми исключаются, как не совместимые с ними, им противоречащие другие.
Но всякая определенность — это всегда и неизбежно определенность по от­ношению к чему-либо. Не существует абсолютной определенности в себе безот­носительно к чему бы то ни было. И определенность характера — это тоже не определенность вообще, а определенность по отношению к чему-то, к конкрет­ной сфере значимых для человека жизненных отношений. Определенность, со­ставляющая сущность характера, может образоваться у человека по отношению к тому, что ему не безразлично. Наличие у человека характера предполагает наличие чего-то значимого для него в мире, в жизни, чего-то, от чего зависят мотивы его поступков, цели его действий, задачи, которые он себе ставит или на себя принимает. Характер представляет собой внутренние свойства личности но это не значит, что они в своем генезисе и существе определяются изнутри, системой внутренних органических или внутриличностных отношений. Напро­тив, эти внутренние свойства личности, составляющие ее характер, выражаясь в отношении к тому, что значимо для человека в мире, через отношение к миру и определяются.
Поэтому первый и решающий вопрос для определения характера каждого человека — это вопрос о том, по отношению к чему, к какой сфере задач, целей и т. д. делает человека определенным его характер. Иной человек представля­ется в обыденных житейских ситуациях как имеющий сильный характер; он проявляет твердость и настойчивость во всем, что касается бытовых дел и вопро­сов; но тот же человек обнаруживает сразу же полную неопределенность, бес­хребетность, когда дело коснется вопросов иного — принципиального плана. Другой, кажущийся сначала лишенным характера в силу своей податливости в вопросах обыденной жизни, для него не значимых, пока они не затрагивают существенных для него сфер, вдруг раскрывается как сильный характер — твердый, непреклонный, как только перед ним встают существенные, значимые для него вопросы, задачи, цели. И один, и другой обладают формально как будто равно сильными характерами — в смысле определенности, твердости, непрек­лонности, каждый — в своей сфере жизненных отношений, но у одного из них характер по существу мелочный, а у другого — более или менее значительный. Ведь вопрос в том, в какой мере то, что существенно для данного человека, явля­ется также и объективно существенным, в какой мере значимым для индивида является общественно значимое. Этим определяется значительность характера.
Для характера, как и для воли, взятых не формально, а по существу, решаю­щим является взаимоотношение между общественно и личностно значимым для человека.
Каждая историческая эпоха ставит перед человеком определенные задачи и в силу объективной логики вещей требует от него как самого существенного определенности в отношении именно этих задач. На них формируется и на них же испытывается и проверяется характер людей. Большой, значительный ха­рактер — это характер, который подразумевает определенность человека по от­ношению к этим объективно существенным задачам. Большой характер поэто­му не просто любые твердость и упорство (такое формальное упорство, безотно­сительно к содержанию, может быть и упрямством, а не большим характером) [215 В 60—70-х гг. в советской психологии утвердилось представление, согласно которому диффе­ренцируются динамическая и содержательная стороны психических процессов, а различие темпе­рамента и характера идет по линии этой дифференциации: темперамент — динамическая ха­рактеристика личности, а характер — содержательная. Под содержательным подразумевается объективный, предметный характер отношений, который обобщается или отражается личностью. Следует отметить, что С. Л. Рубинштейн отнюдь не разделял эту точку зрения: динамические тенденции он выявлял и на самых высоких уровнях личностной организации, например направ­ленность, а на низших уровнях — темпераментном, собственно эмоциональном — сразу связывал динамические тенденции с их предметной отнесенностью, не рассматривая их как формально-Динамические. (Примеч. сост.)]; большой характер — это большая определенность в больших делах. Там, где есть эта определенность в существенном, большом, принципиальном, она неиз­бежно скажется и в малом, выступая иногда в нем с симптоматической показательностыо. Заключаясь в определенности отношения человека к значимым для него целям, характер человека проявляется в его поведении, в его делах и поступках. Проявляясь в них, он в них же формируется. Он зарождается, заклады­вается в мотивах его поведения в лабильной, от случая к случаю изменчивой форме, определяемой конкретной ситуацией. Выражающееся в мотивах отноше­ние человека к окружающему, проявляясь в действии, в его делах и поступках, через них закрепляется и, становясь привычным, переходит в относительно устойчивые черты или свойства характера.
Характер человека — и предпосылка, и результат его реального поведения в конкретных жизненных ситуациях; обусловливая его поведение, он в поведении же и формируется. Смелый человек поступает смело, а благородный человек ведет себя благородно. Объективно благородные или смелые дела могут пер­вично совершаться, вовсе не требуя особой субъективной смелости или благород­ства; смелость дел или благородство поступков переходит в смелость или благо­родство человека, закрепляясь в его характере; в свою очередь смелость или благородство характера, закрепившись в нем, обусловливает смелость или благо­родство поведения.
Эта взаимосвязь характера и поступка опосредована взаимозависимостью свойств характера и мотивов поведения: черты характера не только обусловли­вают мотивы поведения человека, но и сами обусловлены ими. Мотивы поведе­ния, переходя в действие и закрепляясь в нем, фиксируются в характере. Каж­дый действенный тотеме поведения, который приобретает устойчивость, — это в потенции будущая черта характера в ее генезисе. В мотивах черты характера выступают впервые еще в виде тенденций; действие переводит их затем в устой­чивые свойства. Путь к формированию характера лежит поэтому через форми­рование надлежащих мотивов поведения и организацию направленных на их закрепление поступков.
Как общее правило, характер определяется не каждым единичным, более или менее случайным поступком, а всем образом жизни человека. Лишь исключи­тельные по своему значению поступки человека — те, которые определяют узло­вые моменты в его биографии, поворотные этапы в его жизненном пути, наклады­вают определенный отпечаток и на его характер; вообще же в характере человека отображается его образ жизни в целом; отражая образ жизни человека, характер в свою очередь отражается в нем. Образ жизни включает определенный образ действий в единстве и взаимопроникновении с объективными условиями, в кото­рых он осуществляется. Образ же действий человека, который всегда исходит из тех или иных побуждений, включает определенный образ мыслей, чувств, по­буждений действующего субъекта в единстве и взаимопроникновении с объек­тивным течением и результатами его действий. Поэтому, по мере того как форми­руется определенный образ жизни человека, формируется и сам человек; по мере того как в ходе действий человека выделяется и закрепляется характерный для него, более или менее устойчивый образ действий, в нем самом выделяется и зак­репляется более или менее устойчивый строй его свойств [216 С. Л. Рубинштейн рассматривает здесь происхождение характера как обобщение поступка, его мотивов и условий его осуществления; в соответствии с этим в более поздних работах он рассмот­рел механизм образования способности как обобщение психических процессов, свойств, благодаря этому процессу способность формируется как типичное для данной личности и одновременно отличающееся от способностей других людей образование. В известной мере в «Основах...» наме­чается и понимание чувств как обобщения преобладающих у данной личности эмоций, связанных со способом ее соотнесения с жизнью. Иными словами, С. Л. Рубинштейн на разных этапах своего творчества разрабатывает единую методологию теоретического объяснения ряда личностных об­разований. (Примеч. сост.)]
. Он формируется в зависимости от объективных общественных условий и конкретных жизненных обстоятельств, в которых проходит жизненный путь человека, на основе его природных свойств — прежде всего темперамента — в результате его деяний и поступков.
К характеру в собственном смысле слова относятся, однако, не все относи­тельно устойчивые свойства личности, которые выделяются и закрепляются в человеке, по мере того как складывается его образ жизни, а только те черты и побуждения, которые обусловливают по преимуществу его действия. К характе­ру непосредственно не относятся физическая ловкость, вообще свойства, обус­ловливающие умения человека; в него включаются только те свойства, которые , выражают направленность личности. <...>
В характере заключена внутренняя логика, взаимосвязь определяющих его свойств и установок, известная необходимость и последовательность. К характе­ру относятся лишь те проявления направленности, которые выражают устойчи­вые свойства личности и вытекающие из них устойчивые личностные, а не только случайные ситуационные установки. Относительно устойчивые свойства лично­сти, которые определяют ее качественное своеобразие и выражают ее направлен­ность , составляют ее характер. <... >
Поскольку в характере сосредоточены стержневые особенности личности, все индивидуальные отличия в нем приобретают особенную значимость и выражен­ность. Поэтому вопрос о характере нередко ошибочно сводился к одному лишь вопросу о межиндивидуальных различиях или индивидуальных особенностях личности [217 Известно, что в советской психологии нет единой точки зрения на соотношение личности и индивидуальности, личности и индивидуального в ней. Если, например, В. С. Мерлин максималь­но сближал понятия личности и индивидуальности, рассматривая личность как интегральную индивидуальность, то Б. Г. Ананьев считал индивидуальность высшим уровнем развития лично­сти. Основная теоретическая проблема здесь состоит в том, насколько существенны индивидуаль­ные различия, во-первых, и на каких уровнях личностной структуры они проявляются, во-вторых. Позиция С. Л. Рубинштейна по данному вопросу такова: он считает невозможным сводить инди­видуальное только к индивидуальным особенностям, проявляющимся, как известно, преимуще­ственно на природном, темпераментном уровне. Подчеркивание в личности роли внутренних усло­вий — их избирательности, специфичности, активности — по отношению к внешним есть прин­ципиальное введение принципа индивидуализации в самую сущность определения личности. Одновременно индивидуализация, т. е. особенное в личности, формируется в процессе взаимодей­ствия с внешними условиями — в индивидуальной истории личности. «С этим сочетается индиви­дуальная история развития личности, обусловленная соотношением специфических для нее вне­шних и внутренних условий. В силу этого одни и те же внешние условия (например, условия жизни и воспитания для детей в одной семье) по существу, по своему жизненному смыслу для индивида оказываются различными. В этой индивидуальной истории складываются индивидуаль­ные свойства или особенности личности. Таким образом, свойства личности не сводятся к ее индивидуальным особенностям. Они включают и общее, и особенное, и единичное. Личность тем значительнее, чем больше в индивидуальном преломлении в ней представлено всеобщее. Индиви­дуальные свойства личности — это не одно и то же, что личностные свойства индивида, т. е. свойства, характеризующие его как личность» (С. Л. Рубинштейн. Принципы и пути развития психологии. М., 1959. С. 119). Таким образом, С. Л. Рубинштейн определяет индивидуализацию не только как принцип, относящийся к низшим, природным уровням организации личности, не только как несущественные различия между людьми, но как проявляющуюся и на высших уров­нях ее структуры особенность личности, которая в каждом человеке находится в разном соотноше­нии с общим и типическим. Личность оказывается индивидуальностью в тем большей мере, чем сильнее она способна не только по-своему понять, преломить и т. д. типичное, но общественным образом выразить свою индивидуальность, реализовав ее в своих поступках, действиях, жиз­ни. (Примеч. сост.)
]
. Между тем вопрос о характере — это прежде всего вопрос об общем строении личности. Характер — это единство личности, опосредующее все ее поведение.
Определяя господствующие побуждения, характер может выразиться как в целях, которые человек себе ставит, так и в средствах или способах, которыми он их осуществляет, как в том, что он делает, так и в том, как он это делает, т. е. характер может выразиться как в содержании, так и в форме поведения. По­следняя представляется часто особенно существенной для характера; это отча­сти так и есть, поскольку форма является обобщенным выражением содержа­ния. При этом так же как не все свойства человека относятся к его характеру, а только те, которые выражаются в его направленности, так и не все способы поведения показательны для характера. <...> Для него показательны только те способы, которые обнаруживают избирательную направленность личности: * с чем человек считается, как он что расценивает, чем он готов поступиться для достижения данной цели и из-за чего он готов скорее отказаться, чем идти к ее достижению неприемлемым способом.. Другими словами, в способе поведения, в котором проявляется характер, выражается иерархия между различными воз­можными целями, которая устанавливается для данного человека в силу его характера; он — обобщенное выражение избирательной направленности лич­ности. Форма, или способ поведения, так понимаемая, действительно является наиболее существенным или показательным выражением характера. В этом смысле можно сказать, что характер определяет способ поведения; но менее всего возможно отсюда заключить, что к характеру относится только форма, а не содержание поведения.
Господствующая направленность человека, в которой проявляется его харак­тер, означает активное избирательное отношение человека к окружающему. В идеологическом плане она выражается в мировоззрении; в психологиче­ском — в потребностях, интересах, склонностях, во вкусах, т. е. избирательном отношении к вещам, привязанностях, т. е. избирательном отношении к людям. Поскольку они служат побуждениями к действиям и поступкам человека, а в этих последних характер не только проявляется, но и формируется, они участву­ют в образовании характера. Вместе с тем характер, по мере того как он склады­вается, обусловливает, какие из всех возможных побуждений определяют пове­дение данного человека.
Характер теснейшим образом связан и с мировоззрением. Характерное для человека поведение, в котором характер и формируется, и проявляется, будучи его практическим отношением к другим людям, неизбежно заключает в себе иде­ологическое содержание, хотя и не всегда адекватно осознанное и не обязательно теоретически оформленное. <...> Поскольку то или иное мировоззрение, пере­ходя в убеждения человека, в его моральные представления и идеалы, регулирует его поведение, оно, отражаясь в его сознании и реализуясь в его поведении, суще­ственно участвует в формировании его характера. Единство тех целей, которые оно перед человеком ставит, существенно обусловливает цельность характера. Систематически побуждая человека поступать определенным образом, мировоз­зрение, мораль как бы оседают и закрепляются в его характере в виде привы­чек — привычных способов нравственного поведения. Превращаясь в привычки, они становятся «второй натурой» человека. Можно в этом смысле сказать, что характер человека — это в известной мере его не всегда осознанное и теорети­чески оформленное мировоззрение, ставшее натурой человека.
Этим устанавливается связь, но, конечно, не происходит отожествления мировоззрения и характера: мировоззрение — идеологическое образование, характер — психологическое они, конечно, не покрывают друг друга. Требования, исходящие от принятого им мировоззре­ния, сплошь и рядом побуждают человека поступать попреки склонности, своему характеру. Сознательно подчиняясь требованиям, исходящим от мировоззрения, человек часто вносит коррективы в свое поведение и в конце концов переделывает свой характер. Вместе с тем характер первично не проистекает из теоретически оформленного мировоззрения, а форми­руется в практической деятельности человека, в делах и поступках, которые он совершает. Он проистекает первично из образа жизни человека, и лишь вторично на нем сказывается образ мыслей. Так что, как ни важна связь характера с мировоззрением, она носит вторич­ный, производный характер; нельзя в основном выводить характер из мировоззрения, и тем более нельзя выводить мировоззрение людей из их характера.
Соотношение между идейными, мировоззренческими установками и дейст­венными установками человека в конкретных жизненных ситуациях существен­но определяет общий облик человека, его характер. Люди в этом отношении заметно различаются по степени цельности, последовательности, стойкости. На одном полюсе — люди, у которых слово не расходится с делом и сознание является почти зеркальным отражением практики, а практика — верным и по­следовательным отражением их мировоззренческих установок; на другом — люди, у которых поведение скорее маскировка, чем отражение их подлинных внутренних установок.
Потребности, интересы, склонности, вкусы, всевозможные тенденции и уста­новки, а также личные взгляды и убеждения человека — это психологические формы выражения направленности, в которой проявляется характер; содержа­нием же ее является практическое отношение человека к другим людям и через них к самому себе, к своему труду и к вещам предметного мира. Ведущим и определяющим моментом в формировании характера являются взаимоотноше­ния человека с другими людьми.
Поскольку характер выражается прежде всего в отношении к другим людям, в общественном по существу отношении к миру, он проявляется и формируется преимущественно в поступках. Смотря по тому, формируется ли характер в замкнутой скорлупе личного благополучия или, напротив, в общем коллектив­ном труде и борьбе, основные свойства человеческого характера развиваются совершенно по-разному.
Взаимоотношения человека с другими людьми определяют и его отношение к своей деятельности - способность к подвигу, к напряженному героическому труду, творческое беспокойство пли, напротив, успокоенность, и его отношение к самому себе — уверенность в своих силах, скромность или преувеличенное са­момнение, самолюбие, неуверенность в своих силах и т. д. Ведущая и определя­ющая роль взаимоотношений с другими людьми в образовании характера под­тверждается на каждом шагу; она отражается также в типах и характерах, со­зданных большими художниками.
В многообразных, тонких, богатых всевозможными оттенками людских от­ношениях, составляющих основную ткань человеческой жизни, складывается и проявляется величайшее многообразие самых основных для облика личности характерологических черт. Таковы заботливость о человеке, чуткость, справед­ливость, благородство, доброта, мягкость, нежность, доверчивость и множество других аналогичных и им противоположных свойств. При этом единство харак­тера не исключает того, что в различных ситуациях у одного и того же человека проявляются различные и даже противоположные черты. Человек может быть одновременно очень нежным и очень требовательным, мягким вплоть до нежно­сти и одновременно твердым до непреклонности. И единство его характера мо­жет не только сохраняться, несмотря на это, но именно в этом и проявляться.
Эти различия, противоположности и даже противоречия необходимо вытека­ют из сознательного отношения к другим людям, требующего дифференциации в зависимости от изменяющихся конкретных условий. Человек, мягкий при всех условиях и ни в чем не проявляющий твердости, — это уже не мягкий, а бесха­рактерный человек. А человек доверчивый, который не только не страдает подо­зрительностью, но ни при каких условиях не способен к бдительности, — это уже не доверчивый, а наивный или глупый человек.
По отношению человека к другим людям различают характеры замкнутые и общительные. Но эта первая дифференциация, основывающаяся на количест­венном признаке объема общения. За ней может скрываться самое различное содержание. Замкнутость в себе, ограниченность контакта с другими людьми может основываться в одном случае на безразличии к людям, на равнодушии холодной и опустошенной натуры, которой другие люди не нужны, потому что ей нечего им дать (герои Дж. Байрона), а в другом — на большой и сосредоточен­ной внутренней жизни, которая в иных условиях не находит себе путей для приобщения к ней других людей и для своего приобщения к ним (биография Б. Спинозы может служить тому наглядной иллюстрацией). Точно так же и общительность может быть различной: у одних — широкая и поверхностная, с легко завязывающимися и неглубокими связями, у других — более узкая и более глубокая, сугубо избирательная. Общительность людей, которые в равной мере являются приятелями каждого встречного, без всякого различия, свиде­тельствует иногда лишь о легкости и подвижности и о таком же по существу безразличии к людям, как и необщительность других людей. Решающее значе­ние имеет в конце концов внутреннее отношение человека к человеку.
Всякое действительно не безразличное отношение к другим людям избира­тельно. Существенно, на чем основывается эта избирательность — на личных ли пристрастиях или на объективных основаниях. Наличие общего дела, общих интересов, общей идеологии создает базу для общительности, одновременно и очень широкой, и сугубо избирательной. Тип общительности, имеющий широкую общественную основу, мы и называем товарищеским. Это товарищеское отноше­ние к другим людям не исключает других, более узкоизбирательных, более тесно личностных и вместе с тем идейных отношений, к более тесному кругу лиц или отдельному человеку.
В характерологическом отношении существен, таким образом, не столько ко­личественный признак широты общения, сколько качественные моменты: на ка­кой основе и как устанавливает человек контакт с другими людьми, как относится он к людям различного общественного положения — к высшим и низ­шим, к старшим и младшим, к лицам другого пола и т. п. <...>
Лишь в процессе общения и влияния на других людей формируется дей­ственная сила характера, столь существенная в общественной жизни способ­ность организовывать людей на совместную работу и борьбу; лишь в процессе общения, подвергаясь воздействиям со стороны других людей, формируется в человеке твердость характера, необходимая, чтобы противостоять внушениям, не поддаваться шатаниям и неуклонно идти к поставленной цели. «В тиши зреет интеллект, в бурях жизни формируется характер», — говорил И.-В. Гёте.
При длительном общении взаимное воздействие людей друг на друга накла­дывает часто значительный отпечаток на их характеры, причем в одних случаях происходит как бы обмен характерологическиими свойствами и взаимное упо­добление: в результате длительной совместной жизни люди иногда приобретают общие черты, становясь в некоторых отношениях похожими друг на друга. В дру­гих случаях эта взаимообусловленность характеров выражается в выработке или усилении у людей, живущих в длительном повседневном общении, характе­рологических черт, которые соответствуют друг другу в силу своей противопо­ложности: так, отец-деспот с властным и нетерпимым характером, подавляя волю своих близких, порождает дряблость, податливость, иногда прибитость и обезличенность у членов своей семьи, живущих в повседневном контакте с ним.
Существенной для становления характера формой общения является воспи­тание. В своей сознательной организованности и целенаправленности воспита­ние — общение воспитателя с воспитываемым — располагает рядом важней­ших средств воздействия: соответствующей организацией поведения, сообщени­ем знаний, формирующих мировоззрение, личным примером. <...>
Общение создает предпосылки и для самостоятельной работы человека над своим характером. В процессе общения, воздействуя на людей и подвергаясь воз­действию с их стороны, человек познает других и испытывает на практике значе­ние различных характерологических черт. Это познание других людей приводит к самопознанию, практической оценке характерологических свойств других лю­дей, регулируемой моральными представлениями, — к самооценке и самокрити­ке. А самопознание, сравнительная самооценка и самокритика служат предпо­сылкой и стимулом для сознательной работы человека над своим характером.
С отношением человека к человеку неразрывно связано тоже по существу своему общественное отношение к вещам — продуктам общественной практи­ки—и собственному делу. В отношении к ним складывается и проявляется вторая важная группа характерологических черт. Таковы, например, щедрость или скупость, добросовестность, инициативность, мужество в отстаивании своего дела, смелость, храбрость, настойчивость и т. д.
Характер каждого человека включает черты, определяющие как его отноше­ние к другим людям, так и его отношение к вещам — продуктам общественного труда — и к делу, которое он сам выполняет. Они взаимосвязаны и взаимопроникают друг в друга. Характерологически очень существенным является и то, какой из этих планов доминирует. Доминирование одного из этих друг друга опосредующих отношений выражает существенную черту характера и наклады­вает глубокий отпечаток на облик человека. <...>
Примером субъективно-личностного типа может служить, например, ряд женских образов Л. Толстого — Кити, Анна Каренина и прежде всего Наташа Ростова — женщина, для которой все в жизни преломляется и оценивается через отношения к любимому человеку, все определяется этим отношением, а не отвлеченными объективными соображениями опреде­ленного дела.
Опосредованно, через отношения к другим людям устанавливается у челове­ка и отношение его к самому себе. С отношением к самому себе связана третья группа характерологических свойств личности. Таковы самообладание, чувство собственного достоинства, скромность, правильная или неправильная — преуве­личенная или приуменьшенная — самооценка, уверенность в себе или мнитель­ность, самолюбие, самомнение, гордость, обидчивость, тщеславие и т. д. Непра­вильно было бы, как это подсказывает лицемерная мораль, отразившаяся на специфически отрицательном оттенке большинства слов, выражающих отноше­ние к самому себе, — «самоуверенность», «самолюбие», «самомнение» и т. д., считать всякое положительное отношение к самому себе отрицательной характе­рологической чертой. Достойное и уважительное отношение к самому себе явля­ется не отрицательной, а положительной чертой — в меру того, как сам человек является представителем достойного дела, носителем ценных идей.
Каждая характерологическая черта в какой-то мере и каким-то образом вы­ражает специфическое соотношение между отношением человека к окружающе­му миру и к самому себе, Это можно сказать и о таких, например, свойствах, как смелость, храбрость, мужество.
Существенное значение с этой точки зрения приобретает различие характе­ров узких, устойчивость которых зиждется на самоограничении, на сужении сфе­ры своих интересов, притязаний, деятельности, и широких натур, которым «ничто человеческое не чуждо», экспансивных людей, умеющих всегда с какой-то боль­шой душевной щедростью отдавать себя так, что при этом они не теряют, а обога­щаются, приобщаясь ко все новому духовному содержанию.
Не следует, однако, внешне противопоставлять друг другу два формальных принципа — самоограниченность узких натур и экспансивность натур широ­ких. В каждом конкретном человеке во внутренне противоречивом единстве живут и действуют обе эти тенденции. Не существует такого самоограничивше­гося человека, который в какой-то мере не жил бы и не обогащался бы от своей собственной щедрости, который не приобретал бы, отдаваясь, который не нахо­дил бы себя через другого. И нет такой широкой натуры, такого щедрого челове­ка, который не испытывал бы необходимости в самоограничении: если бы он все отдавал всем, он бы никому ничего не дал. Существенно, в какой мере благород­ство щедрости и мудрость самоограничения сочетаются в человеке. Избиратель­ность, в которой они сочетаются, определяет лицо личности. Для того чтобы быть характером, нужно уметь не только принимать, но и отвергать.
Все стороны характера, в их единстве и взаимопроникновении, как в фокусе, проявляются в отношении человека к труду.
В отношении к труду заключено в неразрывном единстве отношение к про­дуктам этого труда, к другим людям, с которыми человек связан через труд, и отношение к самому себе, особенно в нашей стране, где оценка человека и его самооценка основываются прежде всего на его труде, на его отношении к труду [218 В советской психологической литературе о роли отношений к различным сторонам становления характера (как в норме, так и в патологии) писал В. Н. Мясищев. Он определяет характер как индивидуально-своеобразный способ отношений. Делая понятие характера и личности централь­ным для всей системы психологии, В. Н. Мясищев и его сотрудники в своих работах стремятся показать, что в основе «функциональных проявлений личности (памяти, внимания и т. д.) лежат различия в направленности (прежде всего объективной или субъективной) и различия видов отношений, под которыми имеются в виду оценки, интересы, потребности и т. д.».
]
.
В труде же реально устанавливается отношение между характером человека и его одаренностью, между его склонностями и способностями.
То, как человек умеет использовать, реализовать свои способности, существен­но зависит от его характера. Нередки, как известно, случаи, когда люди, казалось бы, со значительными способностями ничего не достигают, ничего ценного не дают именно в силу своих характерологических особенностей. (Рудин, Бельтов и другие образы «лишних людей» могут служить тому литературной иллюстра­цией. «Гениальность в нем, пожалуй, и есть, но натуры никакой», — говорит о Рудине Тургенев устами одного из действующих лиц романа.) Реальные дости­жения человека зависят не от одних абстрактно взятых способностей, а от спе­цифического сочетания его способностей и характерологических свойств.
Характер связан со всеми сторонами психики; особенно тесна связь его с волей, являющейся как бы хребтом характера. Особенности волевой сферы, пе­реходя в свойства личности, образуют существеннейшие черты характера. Выра­жения «человек с сильной волей» и «человек с характером» звучат обычно как синонимы.
Однако, как ни тесна связь воли и характера, они все же не тожественны. Воля непосредственно связана по преимуществу с силой характера, его твердо­стью, решительностью, настойчивостью. Но характер не исчерпывается своей силой; он имеет содержание, которое направляет эту силу. Характер включает те свойства и действенные установки личности, которые определяют, как в раз­личных условиях будет функционировать воля.
В волевых поступках характер, с одной стороны, складывается и, с другой, проявляется. Идейное содержание и направленность волевых поступков, осо­бенно в очень значимых для личности ситуациях, переходят в характер челове­ка, в его действенные установки, закрепляясь в нем в качестве относительно устойчивых его свойств; эти свойства в свою очередь обусловливают поведение человека, его волевые поступки; решительные, смелые и т. п. действия и поступ­ки человека обусловлены волевыми качествами личности, ее характера (ее уве­ренностью в себе, самообладанием, решительностью, настойчивостью и т. п.).
В характер, вопреки распространенному мнению, могут включаться не только волевые и эмоциональные, но и интеллектуальные особенности, поскольку они становятся свойствами личности, выражающимися в качественном своеобразии ее отношения к окружающему. Так, легкомыслие, благоразумие, рассудитель­ность, будучи интеллектуальными качествами, являются или могут быть харак­терологическими чертами. При этом, превращаясь в свойства характера, интел­лектуальные качества начинают определять не один лишь интеллект как тако­вой, а личность в целом.
Поскольку характер включает свойства, выражающиеся в качественно свое­образном отношении человека к другим людям и опосредованном через него отношении к предметному миру и к самому себе, он, очевидно, выражает обще­ственную сущность человека. Характер человека поэтому исторически обуслов­лен. Каждая историческая эпоха создает свои характеры. <...> Положение «мне дела нет до другого» выражало основную черту, определявшую весь пси­хологический облик мелких буржуа, заботящихся только о себе и мало интере­сующихся другими людьми. Отсюда с железной необходимостью вытекала огра­ниченность, косность, безразличие к своему труду, его общественной значимости, пользе и т. д. В рассказах А. П. Чехова запечатлена целая галерея таких мел­ких тусклых людей. В творчестве Ф. М. Достоевского психология личности, отъединенной от общества, замкнутой в своей скорлупе, раскрыта в заостренно трагическом плане. «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить» [219 Достоевский Ф. М. Записки из подполья// Полн. собр. соч.: В 30т. М., 1973. Т. 5. С. 174.]
. И из этой исходной позиции по отношению к другим людям с внутренней логикой вытекает ряд производ­ных характерологических черт: объективно не оправданное, преувеличенно вы­сокое мнение о себе; внутренняя опустошенность и болезненные поиски смысла жизни; утрата опорных точек вовне из-за разрыва действенных внутренних свя­зей с другими людьми и бесконечные сомнения, шатания и терзания; отсутствие обязательств, в силу чего как будто «все позволено», и вместе с тем отсутствие каких бы то ни было больших притягательных целей, подлинных внутренних стимулов и здоровой решимости.
Совсем иные черты характера становятся типичными для людей, которые воспитываются в коллективном труде и общей борьбе в условиях социалисти­ческого общества. <... >
В характере каждого человека есть черты и черточки, которые отражают своеобразие его индивидуального жизненного пути, его личного образа жизни. Но в нем же в той или иной мере по большей части представлены — в своеоб­разном индивидуальном преломлении — и черты, отражающие общие для лю­дей данной эпохи особенности. В характерах эпохи получают свое типизиро­ванное идеальное выражение те общие многим людям, хотя и по-разному в них представленные, черты, которые связаны со временем, в котором люди живут. Подлинное понимание типического в различных характерах как реально обще­го, общего в единичном, типичного в индивидуальном возможно только на этой основе. <...> Однако в своей конкретной реальности характер человека обус­ловлен не только типичными чертами образа жизни людей данной эпохи, но и конкретными, жизненными обстоятельствами, в которых совершается его жиз­ненный путь, и его собственной деятельностью, изменяющей эти обстоятельства. Общие, типические и индивидуальные черты в характере человека всегда пред­ставлены в единстве и взаимопроникновении, так что общее, типическое высту­пает в индивидуально-своеобразном преломлении; поэтому существенное свое выражение характер человека часто получает как раз в присущем ему индиви­дуально-своеобразном поведении, в типических и потому особенно показатель­ных ситуациях. <...>
Не всякая ситуация дает ключ к пониманию характера. Для того чтобы выявить подлинный характер человека, важно найти те специфические ситуа­ции, в которых наиболее полно и адекватно выявляется данный характер. Ис­кусство композиции у художника при выявлении характера в том и заключает­ся, чтобы найти такие исходные ситуации, которые выявили бы стержневые, определяющие свойства личности. Действующее лицо в художественном произ­ведении представляется реальным, живым, когда, познакомившись с ним в таких исходных ситуациях, мы можем предсказать, как оно поступит или оно должно поступить в дальнейшем ходе действия. Это возможно в силу внутренней необ­ходимости и последовательности, своего рода внутренней логики, которая рас­крывается в характере, если найти стержневые, определяющие его черты.
Развитие характера у детей свидетельствует прежде всего о несостоятельно­сти той точки зрения, которая считает характер врожденным и неизменным. Нельзя отрицать значение природных особенностей организма в процессе раз­вития характера, но характер человека не является однозначной функцией орга­низма, его конституции. <...> Характер формируется в процессе развития лич­ности как субъекта, активно включающегося в многообразную совокупность общественных отношений. Проявляясь в поведении, в поступках человека, ха­рактер в них же и формируется.
Не подлежит сомнению, что можно уже очень рано констатировать у детей более или менее ярко выраженные индивидуальные особенности поведения. Но, во-первых, эти индивидуальные особенности касаются сначала по преимуще­ству элементарных динамических особенностей, относящихся скорее к темпера­менту, чем собственно к характеру, и, во-вторых, проявление этих индивидуаль­ных особенностей в относительно очень раннем возрасте не исключает того, что они являются не просто врожденными задатками, а и результатом — пусть крат­ковременного — развития. Поэтому в ходе дальнейшего развития они неодно­кратно изменяются. Они представляют собой не законченные, фиксированные образования, а еще более или менее лабильные схемы свойственных данному индивиду форм поведения, которые в своей неопределенности таят различные возможности. Наблюдения, которые имеются у каждого человека над людьми, находящимися длительное время в поле его зрения, могут на каждом шагу обна­ружить случаи очень серьезной, иногда коренной перестройки как будто уже наметившегося характера. Характер формируется в жизни, и в течение жизни он изменяется. Но то, каким он становится с течением времени, обусловлено, конечно, и тем, каким он был раньше. При всех преобразованиях и изменениях, которые претерпевает характер в ходе развития, обычно все же сохраняется известное единство в основных, наиболее общих его чертах, за исключением слу­чаев, когда особые жизненные обстоятельства вызывают резкую ломку характе­ра. Наряду с этими бывают случаи удивительного единства характерологи­ческого облика на протяжении всей жизни, в ходе которой происходит главным образом как бы разработка того общего абриса и «замысла», который наметился в очень ранние годы.
В процессе развития характера годы раннего детства играют существенную роль. Именно в эти годы закладываются основы характера, и потому необходимо уделять влиянию, которое воспитание в эти ранние годы оказывает на формиро­вание характера ребенка, большее внимание, чем это обычно делается. Однако в корне ошибочна точка зрения тех психологов, которые (как 3. Фрейд и А. Ад­лер) считают, что в раннем детстве характер человека будто бы окончательно фиксируется. Это ошибочная точка зрения на развитие характера, которая, не утверждая его врожденности, практически приходит к такому же почти ограни­чению возможностей воспитательного воздействия на формирование характера, как и теория врожденности характера. Она связана с неправильным в корне пониманием роли сознания в формировании характера. Признание роли созна­ния, моментов идейного порядка и роли мировоззрения или идеологии в формировании характера с необходимостью приводит в генетическом плане к призна­нию роли не только младших, но и старших возрастов как периода сознательной, организованной работы над характером. <...>
Вместе с тем очевидно, что человек сам участвует в выработке своего ха­рактера, поскольку характер складывается в зависимости от мировоззрения, от убеждений и привычек нравственного поведения, которые он у себя вырабатыва­ет, от дел и поступков, которые он совершает, — в зависимости от всей его созна­тельной деятельности, в которой характер, как сказано, не только проявляется, но и формируется. Характер человека, конечно, обусловлен объективными обстоя­тельствами его жизненного пути, но сами эти обстоятельства создаются и изме­няются в результате его поступков, так что поступки человека и жизненные обстоятельства, их обусловливающие, постоянно переходят друг в друга. Поэто­му нет ничего нелепее и фальшивее, как ссылка в оправдание дурных поступков человека на то, что таков уж у него характер, как если бы характер был чем-то изначально данным и фатально предопределенным. Человек сам участвует в выработке своего характера и сам несет за него ответственность.
Характер человека — это закрепленная в индивиде система генерализованных обобщен­ных побуждений [220 Приводимый здесь фрагмент из более поздней работы С. Л. Рубинштейна — «Принципы и пути развития психологии» (М., 1959. С. 134—136), как нам кажется, не только раскрывает дальней­шую эволюцию его взглядов, но и удачно завершает раздел о характере. (Примеч. сост.)]
. Обычно, рассматривая отношение мотивов и характера, подчеркивают зависимость побуждений, мотивов человека от его характера: поведение человека, мол, исхо­дит из таких-то побуждений (благородных, корыстных, честолюбивых) потому, что таков его характер. На самом деле таким выступает отношение характера и мотивов, лишь будучи взято статически. Ограничиться подобным рассмотрением характера и его отношения к мо­тивам, — значит, закрыть себе путь к раскрытию его генезиса. Для того чтобы открыть путь к пониманию становления характера, нужно обернуть это отношение характера и побужде­ний или мотивов, обратившись к побуждениям и мотивам не столько личностным, сколько ситуационным, определяемым не столько внутренней логикой характера, сколько стечением внешних обстоятельств. И несмелый человек может совершить сколько смелый поступок, если на это его толкают обстоятельства. Лишь обращаясь к таким мотивам, источником кото­рых непосредственно выступают внешние обстоятельства, можно порвать порочный круг, в который попадаешь, замыкаясь во внутренних взаимоотношениях характерологических черт, свойств личности и ими обусловленных мотивов. Узловой вопрос — это вопрос о том, как мотивы (побуждения), отражающие не столько личность, сколько обстоятельства, в кото­рых она оказалась по ходу жизни, превращаются в то устойчивое, что характеризует данную личность. Именно к этому вопросу сводится в конечном счете вопрос о становлении и разви­тии характера в ходе жизни. Побуждения, порождаемые обстоятельствами жизни, — это и есть тот «строительный материал», из которого складывается характер. Побуждение, мо­тив — это свойство характера в его генезисе. Для того чтобы мотив (побуждение) стал свойством личности, «стереотипизированным» в ней, он должен генерализоваться по отноше­нию к ситуации, в которой он первоначально появился, распространившись на все ситуации, однородные с первой, в существенных по отношению к личности чертах. Свойство характе­ра — это в конечном счете и есть тенденция, побуждение, мотив, закономерно появляющийся у данного человека при однородных условиях.
Это понимание характера, связывающее его с побуждениями, как будто приходит в про­тиворечие с житейскими наблюдениями, говорящими о том, что иногда у людей большого дыхания, живущих высокими благороднейшими побуждениями, бывает нелегкий характер, делающий их в повседневном общении не очень приятными компаньонами, а с другой стороны, нередко можно встретить человека, о котором все окружающие говорят: «Какой у него хороший, легкий характер!», а у человека этого вы не найдете ни высоких целей, ни поистине больших душевных побуждений. Объяснения этому надо искать не только в том, что у людей первого и второго рода центр душевного внимания обращен на разное, но и в следующем обстоятельстве: подобно тому как в способности инкорпорируются общественно выработан­ные операции или способы действия, в характер как бы инкрустируются общественно выра­ботанные способы поведения, отвечающие требованиям, предъявляемым обществом к своим членам. Эти способы поведения, не выражающие непосредственно соответствующих личных побуждений человека, осваиваются им в силу побуждений или соображений другого порядка. Между способами поведения и побуждениями человека, являющимися результатами его по­ведения, нет поэтому непосредственного совпадения или соответствия. В результате и полу­чается или может получиться расхождение между побуждениями человека, являющимися результатами его поведения, и освоенными им по привходящим соображениям побуждения­ми, готовыми способами поведения. Характер человека состоит, таким образом, из сплава побуждений и не непосредственно ими порожденных способов поведения, усвоенных челове­ком. Основу характера образуют не сами способы поведения, а регулирующие соответствую­щие способы поведения генерализованные побуждения, которые в силу своей генерализованности могут абстрагироваться от отдельных частных ситуаций и закрепляться в человеке, в личности. Над побуждениями надстраиваются, тоже входя в характер, освоенные челове­ком шаблоны поведения. Тот, кто за ними не видит их основы и судит о людях только по их «манерам», поверхностно судит о них.
Исследование характера и его формирования, до сих пор мало продвинутое, должно было бы сосредоточиться в первую очередь на этой проблеме — проблеме перехода ситуаци­онно, стечением обстоятельств порожденных мотивов (побуждений) в устойчивые личност­ные побуждения. Этим в педагогическом плане определяется и основная линия воспитатель­ной работы по формированию характера. Исходное здесь — отбор и прививка надлежащих мотивов путем их генерализации и стереотипизации, перехода в привычки.
Истоки характера человека и ключ к его формированию — в побуждениях и мотивах его деятельности. Ситуационно обусловленный мотив или побуждение к тому или иному поступ­ку — это и есть личностная черта характера в его генезисе. Поэтому пытаться строить харак­терологию как отдельную дисциплину, обособленную от психологии, — значит, стать на лож­ный путь.

















































Глава XX
САМОСОЗНАНИЕ ЛИЧНОСТИ
И ЕЕ ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ


САМОСОЗНАНИЕ ЛИЧНОСТИ
Психология, которая является чем-то большим, чем поприщем для досужих уп­ражнений ученых книжных червей, психология, которая стоит того, чтобы чело­век отдал ей свою жизнь и силы, не может ограничиться абстрактным изучением отдельных функций; она должна, проходя через изучение функций, процессов и т. д., в конечном счете приводить к действительному познанию реальной жиз­ни, живых людей.
Подлинный смысл пройденного нами пути в том и заключается, что он был не чем иным, как последовательно, шаг за шагом прокладываемым путем нашего познавательного проникновения в психическую жизнь личности. Психофизио­логические функции включались в многообразные психические процессы. Под­вергшиеся сначала аналитическому изучению психические процессы, будучи в действительности сторонами, моментами конкретной деятельности, в которой они реально формируются и проявляются, включались в эту последнюю; в соответ­ствии с этим изучение психических процессов перешло в изучение деятельно­сти — в том конкретном соотношении, которое определяется условиями ее ре­ального осуществления. Изучение же психологии деятельности, всегда реально исходящее от личности как субъекта этой деятельности, было, по существу, изу­чением психологии личности в ее деятельности — ее мотивов (побуждений), целей, задач. Поэтому изучение психологии деятельности естественно и законо­мерно переходит в изучение свойств личности — ее установок, способностей, черт характера, проявляющихся и формирующихся в деятельности. Таким об­разом, все многообразие психических явлений — функций, процессов, психиче­ских свойств деятельности — входит в личность и смыкается в ее единстве.
Именно потому, что всякая деятельность исходит от личности как ее субъек­та и, таким образом, на каждом данном этапе личность является исходным, на­чальным, психология личности в целом может быть лишь итогом, завершением всего пройденного психологическим познанием пути, охватывая все многообра­зие психических проявлений, последовательно вскрытых в ней психологиче­ским познанием в их целостности и единстве. Поэтому при всякой попытке начать построение психологии с учения о личности из него неизбежно выпадает всякое конкретное психологическое содержание; личность выступает в психологическом плане как пустая абстракция. За невозможностью раскрыть внача­ле ее психическое содержание оно подменяется биологической характеристикой организма, метафизическими рассуждениями о субъекте, духе и т. п. или соци­альным анализом личности, общественная природа которой при этом психологизируется.
Как ни велико значение проблемы личности в психологии, личность в целом никак не может быть включена в эту науку. Такая психологизация личности неправомерна. Личность не тожественна ни с сознанием, ни с самосознанием. Анализируя ошибки гегелевской «Феноменологии духа», К. Маркс в числе ос­новных отмечает, что для Гегеля субъект есть всегда сознание или самосознание. Конечно, не метафизика немецкого идеализма — И. Канта, И. Фихте и Г. Ге­геля — должна лечь в основу нашей психологии. Личность, субъект — это не «чистое сознание» (Канта и кантианцев), не всегда себе равное «я» («Я+Я» — Фихте) и не саморазвивающийся «дух» (Гегель); это конкретный, исторический, живой индивид, включенный в реальные отношения к реальному миру. Суще­ственными, определяющими, ведущими для человека в целом являются не био­логические, а общественные закономерности его развития. Задача психологии — изучать психику, сознание и самосознание личности, но суть дела заключается в том, чтобы она изучала их именно как психику и сознание «реальных живых индивидов» в их реальной обусловленности.
Но если личность несводима к ее сознанию и самосознанию, то она и невоз­можна без них. Человек является личностью, лишь поскольку он выделяет себя из природы, и отношение его к природе и к другим людям дано ему как отноше­ние, т. е. поскольку у него есть сознание. Процесс становления человеческой личности включает в себя поэтому как неотъемлемый компонент формирование его сознания и самосознания: это есть процесс развития сознательной личности. Если всякая трактовка сознания вне личности может быть только идеалистиче­ской, то всякая трактовка личности, не включающая ее сознания и самосознания, может быть только механистической. Без сознания и самосознания не существу­ет личности. Личность как сознательный субъект осознает не только окружаю­щее, но и себя в своих отношениях с окружающим. Если нельзя свести личность к ее самосознанию, к «я», то нельзя и отрывать одно от другого. Поэтому после­дний завершающий вопрос, который встает перед нами в плане психологическо­го изучения личности, — это вопрос о ее самосознании, о личности как «я», которое в качестве субъекта сознательно присваивает себе все, что делает чело­век, относит к себе все исходящие от него дела и поступки и сознательно прини­мает на себя за них ответственность в качестве их автора и творца. Проблема психологического изучения личности не заканчивается на изучении психиче­ских свойств личности — ее способностей, темперамента и характера; она завер­шается раскрытием самосознания личности.
Прежде всего это единство личности как сознательного субъекта, обладаю­щего самосознанием, не представляет собой изначальной данности. Известно, что ребенок далеко не сразу осознает себя как «я»: в течение первых лет он сам сплошь и рядом называет себя по имени, как называют его окружающие; он существует сначала даже для самого себя скорее как объект для других людей, чем как самостоятельный по отношению к ним субъект. Осознание себя как «я» является, таким образом, результатом развития. При этом развитие у лич­ности самосознания совершается в самом процессе становления и развития самостоятельности индивида как реального субъекта деятельности. Самосозна­ние не надстраивается внешне над личностью, а включается в нее; самосознание не имеет поэтому самостоятельного пути развития, отдельного от развития лич­ности, оно включается в этот процесс развития личности как реального субъек­та в качестве его момента, стороны, компонента.
Единство организма и самостоятельность его органической жизни являются первой материальной предпосылкой единства личности, но это только предпо­сылка. И соответственно этому элементарные психические состояния общей ор­ганической чувствительности («сенестезии»), связанные с органическими фун­кциями, являются, очевидно, предпосылкой единства самосознания, поскольку клиника показала, что элементарные, грубые нарушения единства сознания в патологических случаях так называемого раздвоения или распада личности (де­персонализации) бывают связаны с нарушениями органической чувствительно­сти. Но это отражение единства органической жизни в общей органической чув­ствительности является разве только предпосылкой для развития самосознания, а никак не его источником. Источник самосознания никак не приходится искать в «соотношениях организма с самим собой», выражающихся в рефлекторных актах, служащих для регулирования его функций (в которых ищет их, например, П. Жане). Подлинный источник и движущие силы развития самосознания нуж­но искать в растущей реальной самостоятельности индивида, выражающейся в изменении его взаимоотношений с окружающими.
Не сознание рождается из самосознания, из «я», а самосознание возникает в ходе развития сознания личности, по мере того как она становится самостоя­тельным субъектом. Прежде чем стать субъектом практической и теоретической деятельности, «я» само формируется в ней. Реальная, не мистифицированная история развития самосознания неразрывно связана с реальным развитием лич­ности и основными событиями ее жизненного пути.
Первый этап в формировании личности как самостоятельного субъекта, выде­ляющегося из окружающего, связан с овладением собственным телом, с возник­новением произвольных движений. Эти последние вырабатываются в процессе формирования первых предметных действий.
Дальнейшей ступенькой на этом же пути является начало ходьбы, самостоя­тельного передвижения. И в этом втором, как и в первом, случае существенна не столько сама по себе техника этого дела, сколько то изменение во взаимоотноше­ниях индивида с окружающими людьми, к которому приводит возможность са­мостоятельного передвижения, так же как и самостоятельного овладения предме­том посредством хватательных движений. Одно, как и другое, одно вместе с Другим порождает некоторую самостоятельность ребенка по отношению к дру­гим людям. Ребенок реально начинает становиться относительно самостоятель­ным субъектом различных действий, реально выделяясь из окружающего. С осо­знанием этого объективного факта и связано зарождение самосознания личности, первое представление ее о своем «я». При этом человек осознает свою самостоя­тельность, свою обособленность от окружения лишь через свои отношения с ок­ружающими его людьми, и он приходит к самосознанию, к познанию собственно­го «я» через познание других людей. Не существует «я» вне отношений к «ты», и не существует самосознания вне осознания другого человека как самостоятельного субъекта. Самосознание является относительно поздним продуктом разви­тия сознания, предполагающим в качестве своей основы становление ребенка практическим субъектом, сознательно отделяющим себя от окружения.
Существенным звеном в ряде основных событий в истории становления са­мосознания является и овладение речью, представляющей собой форму суще­ствования мышления и сознания в целом. Играя значительную роль в развитии сознания ребенка, речь вместе с тем существенно увеличивает действенные воз­можности ребенка, изменяя его взаимоотношения с окружающими. Вместо того чтобы быть объектом направляющихся на него действий окружающих взрос­лых, ребенок, овладевая речью, приобретает возможность направлять действия окружающих его людей по своему желанию и через посредство других людей воздействовать на мир. Все эти изменения в поведении ребенка и в его взаимо­отношениях с окружающими порождают, осознаваясь, изменения в его сознании, а изменения в его сознании в свою очередь ведут к изменению его поведения и его внутреннего отношения к другим людям.
Вопрос о том, является ли индивид субъектом с развитым самосознанием и выделяющим себя из окружения, осознающим свое отношение к нему как отно­шение, нельзя решать метафизически. В развитии личности и ее самосознания существует ряд ступеней. В ряду внешних событий жизни личности сюда вклю­чается все, что делает человека самостоятельным субъектом общественной и лич­ной жизни: от способности к самообслуживанию до начала трудовой деятельно­сти, делающей его материально независимым. Каждое из этих внешних событий имеет и свою внутреннюю сторону; объективное, внешнее, изменение взаимоот­ношений человека с окружающими, отражаясь в его сознании, изменяет и внут­реннее, психическое состояние человека, перестраивает его сознание, его внут­реннее отношение и к другим людям, и к самому себе.
Однако этими внешними событиями и теми внутренними изменениями, кото­рые они вызывают, никак не исчерпывается процесс становления и развития личности. Они закладывают лишь фундамент, создают лишь основу личности, осуществляют лишь первую, грубую ее формовку; дальнейшая достройка и от­делка связана с другой, более сложной, внутренней работой, в которой формиру­ется личность в ее высших проявлениях.
Самостоятельность субъекта никак не исчерпывается способностью выпол­нять те или иные задания. Она включает более существенную способность само­стоятельно, сознательно ставить перед собой те или иные задачи, цели, опреде­лять направление своей деятельности. Это требует большой внутренней работы, предполагает способность самостоятельно мыслить и связано с выработкой цельного мировоззрения. Лишь у подростка, у юноши совершается эта работа: вырабатывается критическое мышление, формируется мировоззрение, посколь­ку приближение поры вступления в самостоятельную жизнь с особой остротой ставит перед юношей вопрос о том, к чему он пригоден, к чему у него особые склонности и способности; это заставляет серьезнее задуматься над самим собой и приводит к заметному развитию у подростка и юноши самосознания. Развитие самосознания проходит при этом ряд ступеней — от наивного неведения в отно­шении самого себя ко все более углубленному самопознанию, соединяющемуся затем со все более определенной и иногда резко колеблющейся самооценкой. В процессе развития самосознания центр тяжести для подростка все более пе­реносится от внешней стороны личности к ее внутренней стороне, от более или менее случайных черт к характеру в целом. С этим связаны осознание — иногда преувеличенное — своего своеобразия и переход к духовным, идеологическим масштабам самооценки. В результате человек самоопределяется как личность на более высоком уровне.
На этих высших ступенях развития личности и ее самосознания особенно значительны оказываются индивидуальные различия. Всякий человек является личностью, сознательным субъектом, обладающим и известным самосознанием; но не у каждого человека те качества его, в силу которых он признается нами личностью, представлены в равной мере, с той же яркостью и силой. В отношении некоторых людей именно это впечатление, что в данном человеке мы имеем дело с личностью в каком-то особенном смысле этого слова, господствует над всем остальным. Мы не смешаем этого впечатления даже с тем очень близким, каза­лось бы, к нему чувством, которое мы обычно выражаем, говоря о человеке, что он индивидуальность. «Индивидуальность», — говорим мы о человеке ярком, т. е. выделяющемся известным своеобразием. Но когда мы специально подчеркива­ем, что данный человек является личностью, это означает нечто большее и дру­гое. Личностью в специфическом смысле этого слова является человек, у кото­рого есть свои позиции, свое ярко выраженное сознательное отношение к жизни, мировоззрение, к которому он пришел в итоге большой сознательной работы. У личности есть свое лицо. Такой человек не просто выделяется в том впечатлении, которое он производит на другого; он сам сознательно выделяет себя из окружающего. В высших своих проявлениях это предполагает извест­ную самостоятельность мысли, небанальность чувства, силу воли, какую-то со­бранность и внутреннюю страстность. При этом во всякой сколько-нибудь зна­чительной личности всегда есть какой-то отлёт от действительности, но такой, который ведет к более глубокому проникновению в нее. Глубина и богатство личности предполагают глубину и богатство ее связей с миром, с другими людь­ми; разрыв этих связей, самоизоляция опустошают ее. Но личность — это не существо, которое просто вросло в среду; личностью является лишь человек, способный выделить себя из своего окружения для того, чтобы по-новому, сугубо избирательно связаться с ним. Личностью является лишь человек, который относится определенным образом к окружающему, сознательно устанавливает это свое отношение так, что оно выявляется во всем его существе.
Подлинная личность определенностью своего отношения к основным явле­ниям жизни заставляет и других самоопределиться. К человеку, в котором чув­ствуется личность, редко относятся безразлично, так же как сам он не относится безразлично к другим; его любят или ненавидят; у него всегда есть враги и бывают настоящие друзья. Как бы мирно внешне ни протекала жизнь такого человека, внутренне в нем всегда есть что-то активное, наступательно-утвержда­ющее.
Как бы то ни было, каждый человек, будучи сознательным общественным существом, субъектом практики, истории, является тем самым личностью. Опре­деляя свое отношение к другим людям, он самоопределяется. Это сознательное самоопределение выражается в его самосознании. Личность в ее реальном бы­тии, в ее самосознании есть то, что человек, осознавая себя как субъекта, называет своим «я». «Я» — это личность в целом, в единстве всех сторон бытия, отражен­ная в самосознании. Радикально-идеалистические течения психологии сводят обычно личность к самосознанию. У. Джемс надстраивал самосознание субъек­та как духовную личность над личностью физической и социальной. В действи­тельности личность не сводится к самосознанию, и духовная личность не над­страивается над физической и социальной. Существует лишь единая личность — человек из плоти и крови, являющийся сознательным общественным существом. Как «я» он выступает, поскольку с развитием самосознания осознает себя как субъекта практической и теоретической деятельности.
К своей личности человек относит свое тело, поскольку овладевает им и орга­ны становятся первыми орудиями воздействия на мир. Складываясь на основе единства организма, личность этого тела присваивает его себе, относит к своему «я», поскольку его осваивает, овладевает им. Человек связывает более или менее прочно и тесно свою личность и с определенным внешним обликом, поскольку в нем заключены выразительные моменты и отражается склад его жизни и стиль деятельности. Поэтому, хотя в личность включается и тело человека, и его созна­ние, никак не приходится говорить (как это делал Джеме) о физической лично­сти и личности духовной, поскольку включение тела в личность или отнесение его к ней основывается именно на взаимоотношениях, между физической и ду­ховной стороной личности. В не меньшей, если не в большей, степени это отно­сится и к духовной стороне личности; не существует особой духовной личности в виде какого-то чистого бесплотного духа; самостоятельным субъектом она яв­ляется, лишь поскольку, будучи материальным существом, она способна оказы­вать материальное воздействие на окружающее. Таким образом, физическое и духовное — это стороны, которые входят в личность лишь в их единстве и внутренней взаимосвязи.
К своему «я» человек в еще большей мере, чем свое тело, относит внутреннее психическое содержание. Но не все и из него он в равной мере включает в собственную личность. Из психической сферы человек относит к своему «я» преимущественно свои способности и особенно свой характер и темперамент — те свойства личности, которые определяют его поведение, придавая ему своеоб­разие. В каком-то очень широком смысле все переживаемое человеком, все пси­хическое содержание его жизни входит в состав личности. Но в более специ­фическом смысле своем, относящимся к его «я», человек признает не все, что отразилось в его психике, а только то, что было им пережито в специфическом смысле этого слова, войдя в историю его внутренней жизни. Не каждую мысль, посетившую его сознание, человек в равной мере признает своей, а только такую, которую он не принял в готовом виде, а освоил, продумал, т. е. такую, которая явилась результатом собственной его деятельности.
Точно так же и не всякое чувство, мимолетно коснувшееся его сердца, человек в равной мере признает своим, а только такое, которое определило его жизнь и деятельность. Но все это — и мысли, и чувства, и точно так же желания — человек по большей части в лучшем случае признает своим, в собственное же «я» он включит лишь свойства своей личности — свой характер и темперамент, свои способности и к ним присоединит он разве мысль, которой отдал все свои силы, и чувства, с которыми срослась вся его жизнь.
Реальная личность, которая, отражаясь в своем самосознании, осознает себя как «я», как субъекта своей деятельности, является общественным существом, включенным в общественные отношения и выполняющим те или иные обще­ственные функции. Реальное бытие личности существенно определяется ее об­щественной ролью: поэтому, отражаясь в самосознании, эта общественная роль тоже включается человеком в его «я». <...>
Эта установка личности нашла себе отражение и в психологической литера­туре. Задавшись вопросом о том, что включает личность человека, У. Джеме отмечал, что личность человека составляет общая сумма всего того, что он может называть своим. Иначе говоря: человек есть то, что он имеет; его имущество составляет его сущность, его собственность поглощает его личность. <...>
В известном смысле и мы можем, конечно, сказать, что трудно провести грань между тем, что человек называет самим собой, и кое-чем из того, что он считает своим. То, что человек считает своим, в значительной мере определяет и то, чем он сам является. Но только это положение приобретает у нас иной и в некото­ром отношении противоположный смысл. Своим человек считает не столько те вещи, которые он себе присвоил, сколько то дело, которому он себя отдал, то общественное целое, в которое он себя включил. Своим считает человек свой участок работы, своей он считает родину, своими он считает ее интересы, интере­сы человечества: они его, потому что он их.
Для нас человек определяется прежде всего не его отношением к его соб­ственности, а его отношением к его труду. <...> Поэтому и его самооценка определяется тем, что он как общественный индивид делает для общества. Это сознательное, общественное отношение к труду является стержнем, на котором перестраивается вся психология личности; оно же становится основой и стерж­нем ее самосознания.
Самосознание человека, отражая реальное бытие личности, делает это — как и сознание вообще — не пассивно, не зеркально. Представление человека о самом себе, даже о собственных психических свойствах и качествах, далеко не всегда адекватно их отражает; мотивы, которые человек выдвигает, обосновывая0 перед другими людьми и перед самим собой свое поведение, даже когда он стре­мится верно осознать свои побуждения и субъективно вполне искренен, далеко не всегда объективно отражают его побуждения, реально определяющие его дей­ствия. Самосознание человека не дано непосредственно в переживаниях, оно является результатом познания, для которого требуется осознание реальной обусловленности своих переживаний. Оно может быть более или менее адекват­но. Самосознание, включая и то или иное отношение к себе, тесно связано и с самооценкой. Самооценка человека существенно обусловлена мировоззрением, определяющим нормы оценки.
Сознание человека — это вообще не только теоретическое, познавательное, но и моральное сознание. Корнями своими оно уходит в общественное бытие личности. Свое психологически реальное выражение оно получает в том, какой внутренний смысл приобретает для человека все то, что совершается вокруг него и им самим.
Самосознание — не изначальная данность, присущая человеку, а продукт развития; при этом самосознание не имеет своей отдельной от личности линии развития, но включается как сторона в процесс ее реального развития. В ходе этого развития, по мере того как человек приобретает жизненный опыт, перед ним не только открываются все новые стороны бытия, но и происходит более или менее глубокое переосмысливание жизни. Этот процесс ее переосмысли­вания, проходящий через всю жизнь человека, образует самое сокровенное и основное содержание его существа, определяет мотивы его действий и внутрен­ний смысл тех задач, которые он разрешает в жизни. Способность, вырабатыва­ющаяся в ходе жизни у некоторых людей, осмыслить жизнь в большом плане и
распознать то, что в ней подлинно значимо, умение не только изыскать средства для решения случайно всплывших задач, но и определить сами задачи и цель жизни так, чтобы по-настоящему знать, куда в жизни идти и зачем, — это нечто бесконечно превосходящее всякую ученость, хотя бы и располагающую большим запасом специальных знаний, это драгоценное и редкое свойство — мудрость.

ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ ЛИЧНОСТИ [221 Уже в «Основах психологии» 1935 г. С. Л. Рубинштейн обращается к проблеме жизненного пути личности, давая одновременно позитивную и критическую оценку работы 1928 г. Ш. Бюлер, посвя­щенной проблеме жизненного пути личности как индивидуальной истории. Возражая против тези­са Бюлер, что личность в последующем жизненном пути есть лишь проект того, что заложено в детстве (хотя сама же Бюлер предлагала изучать жизненный путь как эволюцию внутреннего ми­ра личности), С. Л. Рубинштейн выдвигает идею о жизненном пути, с одной стороны, как некоем целом, с другой — как некоторых качественно определенных этапах, каждый из которых может благодаря активности личности стать поворотным, т. е. радикально изменить ее жизненный путь. Существенно то, что концепция жизненного пути личности, разработанная С. Л. Рубинштейном в данном труде и работе 1935г., позволила дать более широкое определение личности, чем те, которые сводили теорию личности к ее структурам и соотношению составляющих в них. К про­блемам уже не жизненного пути в строго психологическом смысле слова, но жизни как способа бытия человека в философском смысле С. Л. Рубинштейн обращается в своей последней работе «Человек и мир». Однако и здесь он раскрывает специфику человеческой жизни именно на индивидуальном уровне, т. е. применительно к личности. Тем самым реализуется определение личности через характеристику всей системы связей с внешним миром, через характеристику вы­бираемого ею, осуществляемого и утверждаемого способа существования. (Примеч. сост.)]
Личностью, как мы видели, человек не рождается; личностью он становится. Это становление личности существенно отлично от развития организма, совершаю­щегося в процессе простого органического созревания. Сущность человеческой личности находит свое завершающее выражение в том, что она не только разви­вается как всякий организм, но и имеет свою историю.
В отличие от других живых существ человечество имеет историю, а не просто повторяющиеся циклы развития, потому что деятельность людей, изменяя дей­ствительность, объективируется в продуктах материальной и духовной культу­ры, которые передаются от поколения к поколению. Через их посредство созда­ется преемственная связь между поколениями, благодаря которой последующие поколения не повторяют, а продолжают дело предыдущих и опираются на сде­ланное их предшественниками, даже когда они вступают с ними в борьбу.
То, что относится к человечеству в целом, не может не относиться в известном смысле и к каждому человеку. Не только человечество, но и каждый человек является в какой-то мере участником и субъектом истории человечества и в известном смысле сам имеет историю. Всякий человек имеет свою историю, по­скольку развитие личности опосредовано результатом ее деятельности, анало­гично тому как развитие человечества опосредуется продуктами общественной практики, посредством которых устанавливается историческая преемственность поколений. Поэтому, чтобы понять путь своего развития в его подлинной челове­ческой сущности, человек должен его рассматривать в определенном аспекте: чем я был? — что я сделал? — чем я стал? Было бы неправильно думать, что в своих делах, в продуктах своей деятельности, своего труда личность лишь выявляется, будучи до и помимо них уже готовой и оставаясь после них тем же, чем была. Человек, сделавший что-нибудь значительное, становится в извест­ном смысле другим человеком. Конечно, правильно и то, что, чтобы сделать что-нибудь значительное, нужно иметь какие-то внутренние возможности для этого. Однако эти возможности и потенции человека глохнут и отмирают, если они не реализуются; лишь по мере того как личность предметно, объективно реализует­ся в продуктах своего труда, она через них растет и формируется. Между лич­ностью и продуктами ее труда, между тем, что она есть, и тем, что она сделала, существует своеобразная диалектика. Вовсе не обязательно, чтобы человек ис­черпал себя в том деле, которое он сделал; напротив, люди, в отношении которых мы чувствуем, что они исчерпали себя тем, что они сделали, обычно теряют для нас чисто личностный интерес. Тогда же, когда мы видим, что, как бы много самого себя человек ни вложил в то, что он сделал, он не исчерпал себя тем, что он совершил, мы чувствуем, что за делом стоит живой человек, личность которого представляет особый интерес. У таких людей бывает внутренне более свободное отношение к своему делу, к продуктам своей деятельности; не исчерпав себя в них, они сохраняют внутренние силы и возможности для новых достижений.
Речь, таким образом, идет не о том, чтобы свести историю человеческой жизни к ряду внешних дел. Меньше всего такое сведение приемлемо для психологии, для которой существенно внутреннее психическое содержание и психическое развитие личности; но суть дела в том, что само психическое развитие личности опосредовано ее практической и теоретической деятельностью, ее делами. Ли­ния, ведущая от того, чем человек был на одном этапе своей истории, к тому, чем он стал на следующем, проходит через то, что он сделал. В деятельности чело­века, в его делах, практических и теоретических, психическое, духовное развитие человека не только проявляется, но и совершается.
В этом ключ к пониманию развития личности — того, как она формируется, совершая свой жизненный путь. Ее психические способности не только предпо­сылка, но и результат ее поступков и деяний. В них она не только выявляется, но и формируется. Мысль ученого формируется по мере того, как он формули­рует ее в своих трудах, мысль общественного, политического деятеля — в его делах. Если его дела рождаются из его мыслей, планов, замыслов, то и сами его мысли порождаются его делами. Сознание исторического деятеля формируется и развивается как осознание того, что через него и при его участии совершается, наподобие того когда резец скульптора из глыбы каменной высекает образ че­ловеческий, он определяет не только черты изображаемого, но и художественное лицо самого скульптора. Стиль художника является выражением его индиви­дуальности, но и сама индивидуальность его как художника формируется в его работе над стилем произведений. Характер человека проявляется в его поступ­ках, но в его поступках он и формируется; характер человека — и предпосыл­ка, и результат его реального поведения в конкретных жизненных ситуациях;
обусловливая его поведение, он в поведении же и складывается. Смелый чело­век поступает смело и благородный ведет себя благородно; но, для того чтобы стать смелым, нужно совершить в своей жизни смелые дела, и чтобы стать действительно благородным, — совершить поступки, которые наложили бы на человека эту печать благородства. Дисциплинированный человек обычно ведет себя дисциплинированно, но как становится он дисциплинированным? Только подчиняя свое поведение изо дня в день, из часа в час неуклонной дисциплине.
Точно так же, чтобы овладеть высотами науки и искусства, нужны, конечно известные способности. Но, реализуясь в какой-нибудь деятельности, способно­сти не только выявляются в ней; они в ней же и формируются, и развиваются. Между способностями человека и продуктами его деятельности, его труда суще­ствует глубочайшая взаимосвязь и теснейшее взаимодействие. Способности че­ловека развиваются и отрабатываются на том, что он делает. Практика жизни дает на каждом шагу богатейший фактический материал, свидетельствующий о том, как на работе, в учебе и труде развертываются и отрабатываются способно­сти людей. <...>
Для человека не является случайным, внешним и психологически безразлич­ным обстоятельством его биография, своего рода история его «жизненного пу­ти». Недаром в биографию человека включают прежде всего, где и чему учился, где и как работал, что он сделал, его труды. Это значит, что в историю человека, которая должна охарактеризовать его, включают прежде всего, что в ходе обуче­ния он освоил из результатов предшествующего исторического развития челове­чества и что сам он сделал для его дальнейшего продвижения — как он вклю­чился в преемственную связь исторического развития.
В тех случаях, когда, включаясь в историю человечества, отдельная личность совершает исторические дела, т.е. дела, которые входят не только в его личную историю, но и в историю общества, — в историю самой науки, а не только науч­ного образования и умственного развития данного человека, в историю искус­ства, а не только эстетического воспитания и развития данной личности и т. д., — она становится исторической личностью в собственном смысле слова. Но свою историю имеет каждый человек, каждая человеческая личность. Всякий человек имеет историю, поскольку он включается в историю человечества. Можно даже сказать, что человек лишь постольку и является личностью, поскольку он имеет свою историю. В ходе этой индивидуальной истории бывают и свои «собы­тия» — узловые моменты и поворотные этапы жизненного пути индивида, когда с принятием того или иного решения на более или менее длительный период определяется жизненный путь человека.
При этом все то, что делает человек, опосредовано его отношением к другим людям и потому насыщено общественным человеческим содержанием. В связи с этим дела, которые делает человек, обычно перерастают его, поскольку они явля­ются общественными делами. Но вместе с тем и человек перерастает свое дело, поскольку его сознание является общественным сознанием. Оно определяется не только отношением человека к продуктам его собственной деятельности, оно формируется отношением ко всем областям исторически развивающейся чело­веческой практики, человеческой культуры. Через посредство объективных про­дуктов своего труда и творчества человек становится человеком, поскольку че­рез продукцию своего труда, через все то, что он делает, человек всегда соотно­сится с человеком.
За каждой теорией всегда в конечном счете стоит какая-то идеология; за каждой психологической теорией — какая-то общая концепция человека, кото­рая получает в ней более или менее специализированное преломление. Так, оп­ределенная концепция человеческой личности стояла за традиционной, сугубо
созерцательной, интеллектуализированной психологией, в частности психологи­ей ассоциативной, которая изображала психическую жизнь как плавное течение представлений, как протекающий целиком в одной плоскости процесс, урегули­рованный сцеплением ассоциаций наподобие бесперебойно работающей машины, в которой все части прилажены друг к другу; и точно так же своя концепция человека как машины или, вернее, придатка к машине лежит в основе поведен­ческой психологии.
Своя концепция человеческой личности стоит и за всеми построениями на­шей психологии. Это реальный живой человек из плоти и крови; ему не чужды внутренние противоречия, у него имеются не только ощущения, представления, мысли, но также и потребности, и влечения; в его жизни бывают конфликты. Но сфера и реальная значимость высших ступеней сознания у него все ширятся и укрепляются. Эти высшие уровни сознательной жизни не надстраиваются вне­шним образом над низшими; они все глубже в них проникают и перестраивают их; потребности человека все в большей мере становятся подлинно человечески­ми потребностями; ничего не утрачивая в своей природной естественности, они сами, а не только надстраивающиеся над ними идеальные проявления человека, все в большей степени превращаются в проявления исторической, общественной, подлинно человеческой сущности человека.
Это развитие сознательности человека, ее рост и укоренение ее в нем совер­шаются в процессе реальной деятельности человека. Сознательность человека неразрывно связана с действительностью, а действенность — с сознательно­стью. Лишь благодаря тому, что человек, движимый своими потребностями и интересами, объективно предметно порождает все новые и все более совершен­ные продукты своего труда, в которых он себя объективирует, у него формиру­ются и развиваются все новые области, все высшие уровни сознания. Через продукты своего труда и своего творчества, которые всегда являются продукта­ми общественного труда и общественного творчества, поскольку сам человек является общественным существом, развивается сознательная личность, ширится и крепится ее сознательная жизнь. Это в свернутом виде также цельная психо­логическая концепция. За ней, как ее реальный прототип, вырисовывается облик человека-творца, который, изменяя природу и перестраивая общество, изменяет свою собственную природу, который в своей общественной практике, порождая новые общественные отношения и в коллективном труде создавая новую куль­туру, выковывает новый, подлинно человеческий облик человека.















ПОСЛЕСЛОВИЕ
ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ И СОВРЕМЕННОЕ ЗВУЧАНИЕ ФУНДАМЕНТАЛЬНОГО ТРУДА С. Л. РУБИНШТЕЙНА

Автор этой книги — Сергей Леонидович Рубинштейн, один из крупнейших психо­логов и философов, — родился 6 (18) июня 1889 г. в Одессе, умер 11 января 1960 г. в Москве. Высшее образование получил в 1909—1913гг. в Германии — в университетах Берлина, Марбурга и Фрейбурга, где изучал философию, логику, психологию, социоло­гию, математику, естествознание. В Марбурге блестяще защитил докторскую диссерта­цию по философии «К проблеме метода» [222 Rubinstein S. Eine Studie zum Problem der Methode. Marburg, 1914.]
, посвященную главным образом критическо­му анализу философской системы Гегеля и, прежде всего, ее рационализма. Вернувшись в Одессу, Рубинштейн становится доцентом Одесского университета, а после смерти известного русского психолога Н. Н. Ланге с 1922 г. возглавляет кафедру психологии и философии.
Сразу же после революции С. Л. Рубинштейн принимает активное участие в пере­стройке системы высшей школы на Украине. Трудности преобразования высшей школы в Одессе, неприятие одесскими психологами философских идей, которые в 20-е гг. он начал разрабатывать в своих курсах, вынуждают С. Л. Рубинштейна отойти от препо­давательской деятельности и принять пост директора Одесской научной библиотеки. В целом 20-е гг. в биографии Рубинштейна — это период интенсивных научных поис­ков, становления его как философа и методолога науки, создания основ философско-психологической концепции. Освоение работ, написанных в эти годы С. Л. Рубинштей­ном, только начинается. В 1979 г., а затем в 1986 г. были переизданы его первые статьи, увидевшие свет в начале 20-х гг. [223 Рубинштейн С. Л. Принцип творческой самодеятельности // Ученые записки высшей школы
г. Одессы. 1922. Т. 2.]
, однако большая часть его философско-психологического наследия так и не опубликована, хотя и представляет уникальный образец творче­ского синтеза гносеологии, онтологии и методологии науки. В своих рукописях 1916— 1923 гг. Рубинштейн намечает и все более четко разрабатывает как бы «третий» путь в философии — третий по отношению и к материализму, и к идеализму. Но в 30—50-е гг. он мог называть его только диалектическим материализмом или материалистической диалектикой.
В статье «Принцип творческой самодеятельности (к философским основам совре­менной педагогики)» Рубинштейн раскрывает суть деятельностного подхода и начинает разрабатывать его философский, педагогический и психологический аспекты. Сущность этого подхода сам автор прежде всего усматривает в том, что «субъект в своих деяниях, в актах своей творческой самодеятельности не только обнаруживается и проявляется; он в них созидается и определяется. Поэтому тем, что он делает, можно определять то, что он есть; направлением его деятельности можно определять и формировать его само­го. На этом только зиждется возможность педагогики, по крайней мере педагогики в большом стиле» [224 Рубинштейн С. Л. Принцип творческой самодеятельности // В его книге «Избранные философско-психологические труды». М., 1997. С. 438.]
.
В этой статье Рубинштейн проанализировал такие наиболее существенные особенно­сти деятельности, как: 1) ее субъектность, т. е. то, что она всегда осуществляется лично­стью как субъектом или субъектами (например, учение как «совместное исследование» учителем и учениками познаваемого объекта); 2) ее содержательность, реальность, пред­метность; 3) ее творческий и развивающий личность характер. Эти характеристики дея­тельности, ставшие ключевыми в данном труде, были разработаны Рубинштейном в его уникальной философской концепции 20-х гг., завершенной в 50-х гг. и опубликованной после его смерти.
В 20-е гг. не только в Одессе в психологии господствовали механистические, рефлек­сологические, поведенческие представления, несовместимые с деятельностным принци­пом. На Украине в то время кафедры психологии были преобразованы в кафедры реф­лексологии. Этим отчасти объясняется, почему Рубинштейн не получил поддержки со стороны своих коллег по Одесскому университету и даже не смог опубликовать свою большую философско-психологическую рукопись, очень кратким фрагментом которой была упомянутая статья. Тем не менее он продолжает свои философские и психологи­ческие исследования. В этой статье и в других своих немногочисленных публикациях 20-х гг., когда Рубинштейн начинает разрабатывать оригинальную концепцию субъекта и его деятельности, он не ссылается на философию К. Маркса, так как не видит суще­ственной идейной близости между своими и Марксовыми философскими взглядами (та­кую близость он почувствовал лишь после опубликования в 1927—1932 гг. ранних фи­лософских рукописей Маркса).
Энциклопедическое образование, полученное в университетах Германии, в чем-то сближало этого человека с людьми эпохи Возрождения. Решавшиеся марбургской фи­лософской школой методологические задачи, — прежде всего поиски синтеза наук о духе (гуманитарных) и о природе, вывели С. Л. Рубинштейна на передовые рубежи тогдашнего научного знания, особенно по проблемам методологии, решение которых он связывал с философской антропологией и онтологией. Отец Рубинштейна — крупный адвокат — был знаком с Г. В. Плехановым и во время заграничных поездок часто бы­вал у него в гостях, что, по-видимому, явилось одной из причин, побудивших юного Рубинштейна начать изучать философию К. Маркса. Однако Рубинштейна интересует не только поставленная Марксом проблема синтеза социальных и экономических ха­рактеристик бытия, но способ связи всех качеств человека и его место в бытии. В 20-е гг. не только закладываются основы мировоззрения, но и формируется научный стиль С. Л. Рубинштейна, сочетающий смелость методологического поиска с немецкой педан­тичной строгостью и систематичностью в построении концепций.
В неопубликованной рукописи 20-х гг. С. Л. Рубинштейн дает критический анализ методологических принципов философии начала века — гуссерлианства, неокантиан­ства, неогегельянства, связывая основные методологические проблемы с задачей постро­ения онтологического учения о структуре бытия и месте в нем человека. Для раскрытия типа причинности, ключевого для гуманитарных наук, он выдвигает фундаментальную идею своей философско-психологической концепции — идею субъекта. Эта идея в на­чале 30-х гг. оформляется в виде методологического принципа психологии — единства сознания и деятельности. К этому принципу Рубинштейн приходит, применив к психо­логии Марксово понимание деятельности, труда и общественных отношений [225 Рубинштейн С. Л. Проблемы психологии в трудах К. Маркса // Советская психотехника. 1934. № 1.]
.
Таким образом, формальная периодизация научного творчества С. Л. Рубинштейна когда 10—20-е гг. считают собственно философским этапом, а 30—40-е гг. — психологи­ческим, при этом 50-е гг. рассматривают как период возвращения к философии, доста­точно поверхностна. При разработке в 20-е гг. принципиальных проблем методологии наук (в советской философии они начали систематически разрабатываться, пожалуй лишь начиная с 60-х гг., т. е. после смерти Рубинштейна) он, сохраняя философскую направленность этих проблем, решает их применительно к задачам конкретной нау­ки — психологии.
Эти соображения являются исходными для ответа на вопрос, почему Рубинштейну удалось столь глубоко и оригинально в своих «Основах общей психологии» 'решить эти проблемы, возникшие на рубеже XX в. Состояние глубокого методологического кризиса науки, в том числе и психологии, выдвинуло задачи методологии на первый план. Совет­ские психологи, стремившиеся в 20-е гг. перестроить психологию на основе марксизма, не были профессиональными философами такого уровня, которого требовало решение данных задач. Рубинштейн почти не участвовал в дискуссиях психологов 20-х гг., но полученное им образование, сделавшее его знатоком не только русской, но и мировой психологии и философии, преподавание, начиная с 1916 г., курса психологии, осуществ­лявшийся им в 20-е гг. философский анализ этой науки свидетельствуют о фундамен­тальном характере его исследований в данной области. Поэтому его «стремительное» появление в психологии в начале 30-х гг. с программной статьей «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса», многими воспринятой как решающей для марксистского ста­новления этой науки, на самом деле было подготовлено почти двумя десятилетиями предшествующей работы.
Рубинштейн приступил к решению задачи построения психологии на диалектико-материалистической основе, уже будучи оригинальным философом. Это позволило ему исходить из целостного марксистского учения, а не обращаться к его отдельным, более близким к психологии положениям.
Приблизительно в то же время или несколько позже на Западе Т. Кун обращается к созданию методологии, но именно как абстрагированной от конкретных наук и потому универсально всеобщей области философского знания. Рубинштейн приступает к раз­работке методологии именно как метода познания в конкретной науке, неотрывного от этой науки. На основе обобщения и критически рефлексивного переосмысления метода психологического познания Рубинштейну удается, не уходя в область частных проблем психологии, выявить такие, связанные с диалектичностью понимания ее предмета, осо­бенности, которые позднее, в начале 50-х гг., потребовали пересмотра философского обо­снования психологии, уровня диалектичности этого обоснования. Этим отчасти объяс­няется преимущественная философская ориентация работ Рубинштейна последнего пе­риода жизни. Если куновская методология отрывается от философии, превращаясь в абстрактный и формальный сциентизм, то рубинштейновская устанавливает содержа­тельную связь философии и конкретной науки. Решение задачи построения методоло­гии конкретной науки становится для Рубинштейна апробированием возможностей фи­лософского метода, операционализацией философского мышления. Вот почему, занима­ясь психологией, он продолжает свои философские исследования.
Связав кризис мировой психологии с кризисом методологии науки, Рубинштейн не ограничился проецированием на психологию найденного им в 20-х гг. философско-онтологического принципа субъекта и его деятельности, поскольку как ученый избегал всякого априоризма и относился с пиететом к внутренней логике развития любого яв­ления, в том числе и научного знания. Обращаясь к выявлению внутренних противоре­чий психологии, он категоризовал этот кризис как взаимоисключающую поляризацию прежде всего двух направлений психологии XX в. — психологии сознания и бихевио­ризма. Эта поляризация была связана с идеалистическим пониманием сознания, и хотя бихевиоризм выступил как направление, противоположное психологии сознания, как ее альтернатива, он исходил из того же понимания сознания, что и интроспекционизм, но его попросту отрицал [226 Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. М., 1973. С. 22—24.
История философии в СССР: в 5 т. М., 1985. Т. 5. Кн. I. С. 738.]
.
Противоречия мирового кризиса психологической науки не обошли стороной и со­ветскую психологию 20-х гг. «Парадоксальность ситуации, — оценивает историк совет­ской психологии Е. А. Будилова основные концепции психологии того времени, — воз­никшей в рефлексологии, так же как и в реактологии, заключалась в том, что оба эти направления, объявляя предметом изучения человека как деятеля, в действительности отводили ему пассивную роль в переключении внешних стимулов на двигательную ре­акцию. Человеческая деятельность лишилась своей сущности — сознательности и сво­дилась к двигательным ответам или реакциям» [227История философии в СССР: в 5 т. М., 1985. Т. 5. Кн. I. С. 738.
]
. Невозможность преодолеть кризис мировой психологии была связана с механистическим характером попыток его преодо­ления.
Рубинштейн, выявив ключевую проблему, без решения которой кризис не мог быть преодолен, — проблему сознания и деятельности, сумел вскрыть внутреннюю связь этих категорий благодаря раскрытию их единства через категорию субъекта. Введя субъекта в состав онтологической структуры бытия, он одновременно стремился углубить и кон­кретизировать понимание объективности в подходе к субъекту как проблему метода все­го гуманитарного знания и более конкретно — психологии. Понимание деятельности не как замкнутой в себе сущности, но как проявления субъекта (в его историчности, в его системе общественных отношений и т. д., согласно К. Марксу), позволяет Рубинштейну сформулировать тезис об объективной опосредствованности сознания, т. е. распростра­нить объективный подход на понимание субъективного. Диалектика объективирования и субъективирования — это не гегелевское саморазвертывание сущности субъекта, а объективно-деятельностное и субъективно-сознательное соотнесение данного субъекта с другими, с продуктами его деятельности и отношениями, которые эту деятельность детер­минируют.
Таким образом, связь сознания и деятельности не просто постулируется, а раскрыва­ется. Позднее Рубинштейн квалифицировал этот принцип следующим образом: «Утвер­ждение единства сознания и деятельности означало, что надо понять сознание, психику не как нечто лишь пассивное, созерцательное, рецептивное, а как процесс, деятельность субъекта, реального индивида, и в самой человеческой деятельности, в поведении человека раскрыть его психологический состав и сделать таким образом самую деятельность человека предметом психологического исследования» [228 Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959. С. 250.]
. Однако следует подчеркнуть, что реализация Рубинштейном деятельностного (как его позднее назвали) подхода к сознанию, который фактически совпадал в этом значении с принципом субъекта дея­тельности, не означала сведения специфики сознания и психики в целом к деятельно­сти. Напротив, принцип единства сознания и деятельности базировался на их понима­нии как различных модальностей, а деятельностный подход служил цели объективного выявления специфики активности сознания.
Одновременно с этим Рубинштейн осуществляет методологическую конкретизацию философского понятия субъекта: он выявляет именно того субъекта, который осуществ­ляет и в котором реализуется связь сознания и деятельности, изучаемая прежде всего психологией. Таким субъектом является личность. Психика и сознание не самодоста­точны, не существуют в себе, а принадлежат человеку, более конкретно — личности. Личность в рубинштейновском понимании, исходящем из категории субъекта, одновре­менно оказывается самым богатым конкретным понятием, благодаря которому преодолевается безличный, бессубъектный, а потому абстрактный характер связи сознания и деятельности. Через личность Рубинштейн раскрывает систему различных связей со­знания и деятельности: в личности и личностью эта связь замыкается и осуществляется Сама личность определяется через триединство — чего хочет человек, что для него имеет привлекательность (это так называемая направленность как мотивационно-потребностная система личности, ценности, установки, идеалы), что может человек (это его способности и дарования), наконец, что есть он сам, т. е. что из его тенденций, установок и поведения закрепилось в его характере. В этом триединстве непротиворечиво соеди­нены и динамические характеристики личности (направленность, мотивы) и ее устойчи­вые качества — характер и способности. Перефразируя это определение сегодня, мож­но сказать, что личность как субъект вырабатывает способ соединения своих желаний мотивов со способностями в соответствии со своим характером в процессе их реализа­ции в жизни, соответственно ее целям и обстоятельствам.
Для Рубинштейна личность — это и основная психологическая категория, и предмет психологического исследования, и методологический принцип. Как все методологиче­ские принципы психологии, которые были разработаны Рубинштейном, личностный принцип на разных этапах развития его концепции и всей в целом советской психологии решал различные методологические задачи и потому видоизменял свое методологиче­ское содержание. На первом этапе его разработки в начале 30-х гг. и прежде всего в указанной программной статье 1934 г. личностный принцип решал ряд критических за­дач: преодоление идеалистического понимания личности в психологии, преодоление ме­тодологии функционализма, не признававшей личность основанием различных психи­ческих процессов, и т. д. Одновременно и чуть позднее Рубинштейн определяет пози­тивные задачи, которые решались этим принципом: выявление через личность не только связи сознания и деятельности (с сохранением специфики составляющих), но и связи всех психических составляющих (процессов, качеств, свойств); определение того каче­ства и способа организации психики, которое достигается на уровне личности; наконец, выявление особого измерения и качества самой личности, которое обнаруживается толь­ко в особом измерении и процессе ее развития — жизненном пути. Сюда же относятся задачи исследования специфики саморазвития и формирования личности (соотношение развития и обучения, развития и воспитания), выявления диалектики внешнего и внут­реннего, индивидуального и типического, особенного и всеобщего, которые также явля­ются методологическими и в таком качестве возникли в психологии.
Однако среди всего этого множества конкретных задач, которые последовательно решались Рубинштейном, нельзя упускать основную, которая, пожалуй, может быть отрефлектирована только при осмыслении всей истории советской психологии и соци­альных детерминант ее развития. Лишь выявляя эту глубинную тенденцию, можно ска­зать следующее: на рубеже 20—30-х гг. начинается изучение личности и особенно лич­ности ребенка, но кризисные ситуации советской психологии, связанные с разгромом социальной психологии, психотехники, педологии, т. е. организационным вмешательст­вом во внутренние вопросы науки, приводят к постепенному обезличиванию предмета общей и педагогической психологии. Конкретная разработка теорич личности (В. Н. Мясищевым и др.) не может компенсировать того оттеснения на задний план личностной проблематики, которое начинается с середины 30-х гг. и достигает в 40-х гг. своего апо­гея. Именно поэтому, особенно в контексте эпохи, стремившейся к обезличиванию, очень существенно и принципиально то, что Рубинштейн, начиная с 30-х гг., последовательно реализует личностный подход к предмету психологии и разрабатывает свою теорию личности.
Эти соображения в целом очерчивают круг методологических задач, к решению ко­торых Рубинштейн был подготовлен первыми этапами своего творческого пути и с решения которых он начал теоретические и эмпирические исследования в 30-е гг.
1930—1942 гг. составляют ленинградский период его жизни и творчества, связанный с переездом из Одессы в Ленинград и началом собственно психологической научной дея­тельности в качестве заведующего кафедрой психологии в Ленинградском педагогиче­ском институте им. А. И. Герцена, куда он был приглашен М. Я. Басовым.
В течение необыкновенно короткого времени Рубинштейн создает новый научный коллектив, разворачивает его силами ряд экспериментальных исследований и приступа­ет к разработке диалектико-материалистических основ психологической науки. Боль­шим этапом решения данной задачи стал выход в свет его первой монографии «Основы психологии» в 1935 г. За эту книгу ему была присуждена (без защиты диссертации) ученая степень доктора педагогических наук (по психологии).
Становление психологии на основе диалектической методологии означает формиро­вание нового типа знания и познания, суть которого состоит в опережающем конкретное исследование философско-методологическом обосновании адекватности самого способа выявления, видения предмета науки. Такое опережение не является произвольной кон­струкцией или априоризмом философии (в ее прежнем понимании как науки наук) по отношению к конкретной науке, но онтологическим философским обоснованием места психического во всеобщей системе явлений материального мира, а потому объективным выделением перспективных направлений его исследования. Подобный априоризм ис­ключен, поскольку выбор философских категорий, выступающих в роли методологиче­ских принципов науки и затем служащих ориентирами при определении направлений ее исследования, осуществляется на основе обобщения всего состояния психологической науки, а не путем внешнего случайного «приложения» к психологии всех подряд поло­жений и категорий марксистской философии (как, например, в 20-е гг. пытались прямо применить к определению сущности психики положение марксизма о классовой борьбе).
Так, принцип единства сознания и деятельности, выделенный в качестве центрального для определения ее предмета, был сформулирован, как уже отмечалось, на основе крити­ческого осмысления состояния мировой психологической науки, а не просто в порядке психологического раскрытия и конкретизации марксистской философской категории деятельности. На базе выявленных на протяжении истории философской мыслью наи­более существенных закономерностей действительности психология, устанавливая соб­ственные методологические принципы, существенные для определения ее предмета, по­лучает подлинные, адекватные ее сущности ориентиры для своего исследования действи­тельности, исключающего чисто эмпирический, случайный, тупиковый характер такого исследования.
Создание основ науки, исходящих из новой философской парадигмы, а тем более их обоснование как нового типа научного знания представляло собой уникальную для пси­хологии задачу. Ее уникальность обнаруживается прежде всего при самом общем сопо­ставлении с особенностями оформления и структурирования психологического знания, которые имели место в те же годы в западноевропейской и американской психологии. Эта психология продолжала свое существование, не преодолев методологического кри­зиса начала века и лишь компенсировав его последствия широкой сферой выходов пси­хологии в практику (клиническую, инженерную и т. д.). В 30-е и последующие годы в западноевропейской и особенно американской психологии разрабатываются крупные оригинальные концепции. Однако никто ке возразит против того, что ни одна из них не претендует на роль интеграции всего психологического знания. Последнее представле­но более в информационном, чем интерпретационном, качестве, в форме многочислен­ных руководств, содержащих недостаточно связанные сводки знаний и сведений из раз­ных разделов психологии.
Между тем развитие психологической науки в СССР на основе решенной Рубин­штейном методологической задачи начинается как развитие, говоря современным язы­ком, системного знания, что составляет действительно уникальную ее особенность. Од­нако выявление многочисленных внутренних связей предмета психологии, к которому приступил Рубинштейн в первом издании своих «Основ...» (1935), возможно в принци­пе только на базе методологически адекватного определения этого предмета. Принцип единства сознания и деятельности, выявляющий личность как субъекта этого единства оказался таким предельным и емким основанием, на котором — на том этапе — уда­лось интегрировать почти все существовавшие психологические знания в единую систе­му. Эта система, повторяем, имела не классификационный характер, она выступала как категориальная логика интеграции старого и получения нового знания.
Такая категориальная систематизация знаний, которую предпринял Рубинштейн в своей первой психологической монографии, становится эвристическим средством продуцирования новых психологических проблем, т. е. служит средством порождения новых знаний, выполняя функцию их развития в целом. Раскрытие роли социальной детерми­нации в понимании связи деятельности, сознания и психики стало впоследствии во многом единой принципиальной позицией советской психологии при наличии в ней раз­личных направлений и школ, в разных аспектах рассматривающих эту зависимость и по-разному понимающих роль деятельности в определении специфики психического (Д. Н. Узнадзе, С. Л. Рубинштейн, Б. М. Теплов, А. Н. Леонтьев, Б. Г. Ананьев и др.).
Итак, в книге «Основы психологии» 1935 г. С. Л. Рубинштейн на основе принципа единства сознания и деятельности впервые представил полученные в психологии раз­личные данные, направления и проблемы как внутренне взаимосвязанные и обобщен­ные. Одновременно на базе этого принципа он занялся исследованием ряда новых пси­хологических проблем мышления, памяти, восприятия, речи и т. д., которое проводилось на кафедре психологии Ленинградского педагогического института в течение ряда лет.
Большую теоретическую и экспериментальную работу на основе деятельностного принципа вели также Б. Г. Ананьев, А. Н. Леонтьев, А. А. Смирнов, Б. М. Теплов и мно­гие другие советские психологи. Например, в ходе исследования П. И. Зинченко, А. А. Смирновым, А. Г. Комм, Д. И. Красилыциковой памяти через ее проявление и формирование в деятельности выявляется специфика и активная природа запоминания и воспоминания. Через изменение задач и условий деятельности выявлялась сущность других психических процессов. «С позиций, выдвинутых этим принципом, — писал впоследствии Рубинштейн, — были плодотворно разработаны в советской психологии проблемы сенсорики, памяти, способностей». [229 Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. С. 249.]

В контексте деятельностного подхода началась категоризация видов деятельности по принципу ведущей роли для развития (ребенка), которая опиралась на общепсихоло­гическую классификацию видов деятельности (игра, учение, труд). Эти проблемы об­суждались С. Л. Рубинштейном с Б. Г. Ананьевым, А. Н. Леонтьевым, Б. М. Тепловым, Д. Н. Узнадзе и другими в дискуссиях о соотношении созревания и развития, обучения и развития ребенка. В 30-е гг. начинается психологическое исследование особенностей игры как ведущего вида деятельности для формирования психики и сознания ребенка (А. Н. Леонтьев, Д. Б. Эльконин и др.).
Интенсивное развертывание этих теорий и конкретных эмпирических исследований побуждает Рубинштейна к написанию нового, еще более глубокого и эмпирически фун­дированного в новом направлении варианта «Основ...». Вскоре после выхода в 1935 г. «Основ психологии» он приступает к созданию своего капитального труда «Основы общей психологии», в котором представил и обобщил почти все теоретические и эмпири­ческие достижения советской психологии 30-х гг.
Одним из методологических стержней этого труда становится рассмотрение психи­ки, сознания и личности в развитии. Здесь Рубинштейн существенно по-новому продол­жает наметившуюся в советской психологии в 20-е гг. тенденцию считать проблему развития психики конституирующей в определении предмета психологии, а исследование развивающейся психики ребенка — одним из ведущих по своему значению и удель­ному весу (П. П. Блонский, М. Я. Басов, Л. С. Выготский и др.). В новом труде С. Л. Ру­бинштейн раскрывает в единстве исторический, антропогенетический, онтогенетический, филогенетический, функциональный аспекты развития психики и бытийно-биографический — развития личности. Система психологии разрабатывается и представляется им через иерархию все усложняющихся в деятельности психических процессов и обра­зований.
Сама деятельность субъекта также рассматривается в процессе ее становления и совершенствования: на разных этапах усложнения жизненного пути деятельность при­нимает новые формы и перестраивается. Вот почему Рубинштейн, во-первых, возражает против сведения роли деятельности в психическом развитии только к тренировке, не создающей никаких новых структур, и показывает, что на разных уровнях развития психические процессы строятся различным образом, приобретают новые мотивы, новое качество и включаются в новый способ деятельности, используя старые психические образования лишь в преобразованном, снятом виде. Во-вторых, он противопоставляет свою концепцию всем попыткам понять психическое развитие как чистое созревание, при котором заложенные от природы задатки функционируют независимо от условий конкретной деятельности. Именно это отмечали в концепции Рубинштейна, подчеркивая ее деятельностно-генетический аспект, Б. Г. Ананьев, А. Р. Лурия и другие психологи в отзыве, данном по поводу представления «Основ общей психологии» (1940) на Государ­ственную премию [230 Научный архив С. Л. Рубинштейна // Отдел рукописей Государственной библиотеки им В. И. Ле­нина. Фонд 642, ед. хранения 117. ]
.
Аналогичную оценку получил этот труд и в коллективе Института психологии при МГУ: «С. Л. Рубинштейн впервые всесторонне и обоснованно представил психологию как относительно законченную научную систему в свете материалистической диалекти­ки. В этом труде он по существу подвел итоги развитию советской психологии за 25 лет на общем фоне достижений мировой научной психологической мысли и наметил новые пути ее плодотворного развития на основе марксистско-ленинской методологии. Он Поставил и дал на высоком теоретическом уровне решение целого ряда психологиче­ских проблем (психика и деятельность, взаимоотношение психического и физиологиче­ского, строение сознания и т. д.). Многие из числа поднятых им впервые проблем полу­чили оригинальное решение, имевшее фундаментальное значение для дальнейшего раз­вития философско-психологической мысли. Так, например, проблема строения сознания впервые в советской психологии раскрыта им в свете диалектического единства пережи­вания и знания. Глубоко оригинальное решение им проблемы строения сознания стало реально возможно благодаря новому решению психофизической проблемы, данному Ру­бинштейном на широкой генетической основе. Это решение проблемы, исходя из взаи­мосвязи и взаимообусловленности строения и функции, дает новое объяснение генети­ческих корней развития психики. С. Л. Рубинштейн дал решение основных вопросов теории психологического познания в свете марксистско-ленинской теории отражения. Профессор Рубинштейн разработал и свою методику психологического исследова­ния — оригинальный вариант естественного эксперимента, реализующий в методике психологического исследования единство воздействия и познания» [231 Там же.]
.
Принцип единства сознания и деятельности, сформулированный Рубинштейном в статье «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса» (1934), выступает в «Основах общей психологии» (1940) в конкретизированном и расчлененном виде. Данный принцип предполагает раскрытие этого единства в аспекте функционирования и развития сознания через деятельность. Здесь нужно подчеркнуть его совершенно особенное со­держание соотносительно с обычным генетическим пониманием развития, принятым в психологии. В традиционном понимании развитие рассматривалось как прохождение некоторых последовательных, т. е. следующих во времени одна за другой, стадий, нося­щих необратимый характер. Детерминация этих стадий связывалась иногда с действи­ем имманентных — лишь внутренних — условий; тогда развитие понималось как со­зревание. В других случаях, напротив, абсолютизировалась роль внешних условий, и тогда развитие сводилось к механистически понятой заданности извне — тренировке и т. д. Рубинштейн в своей классической формуле связи сознания и деятельности ин­терпретирует сущность развития через диалектику субъекта и объекта, а тем самым развитие сближается с функционированием: проявление сознания в деятельности есть одновременно (а не последовательно) развитие сознания через деятельность, его фор­мирование.
В «Основах общей психологии» взаимодополняют друг друга оба аспекта (или зна­чения) принципа развития: генетически последовательные стадии развития получают свою качественную определенность, выступают как новообразования в зависимости от оптимально — неоптимально происходящего функционирования структур, сложившихся на каждой стадии, в зависимости от способа взаимодействия с действительностью. Ины­ми словами, качественное изменение строения психики, сознания, личности и т. д. на каждой последовательной стадии их развития, т. е. появление новообразований и, более того, возникновение нового способа функционирования, в свою очередь зависят не от имманентно складывающегося соотношения стадий, а от характера функционирования. Это и есть применительно к человеку проявление и формирование сознания в деятель­ности в зависимости от активности субъекта последней. То, что является лишь функци­онированием структур на уровне биологического мира, выступает как особое качество деятельности, активности на уровне человека. Однако чисто категориально в «Основах общей психологии» представлено единство структуры и функции, функционирования, которое позволяет проследить этот аспект развития в его специфике на уровне живот­ных и человека. Резюмируя, можно сказать, что рубинштейновская концепция развития является не структурно-генетической, как большинство концепций развития в психоло­гии, включая концепцию Ж. Пиаже, концепцию развития личности Ш. Бюлер и многие другие, а структурно-функционально-генетической, где генетическая последователь­ность определенных стадий и структур не имманентна, а зависит в свою очередь от типа взаимодействия или функционирования, а у человека — от характера деятельности.
Развивая вслед за А. Н. Северцовым и И. И. Шмальгаузеном принцип единства стро­ения и функционирования, Рубинштейн раскрывает важное положение о том, что на раз­ных генетических ступенях складывается соответственно различное соотношение между сторонами этого единства, так же как соотношение между сторонами этого единства су­щественно для смены генетически-последовательных стадий или структур (с. 93—97 наст. издания). При рассмотрении филогенетической и онтогенетической эволюции Ру­бинштейн высказывает и разрабатывает две существенные и взаимосвязанные идеи. Пер­вая указывает на взаимообусловливающий характер строения и функции: «не только функция зависит от строения, но и строение от функции» (с, 94 наст. издания). Вто­рая — на значение образа жизни для целостного процесса развития: «Прямо или кос­венно образ жизни играет определяющую роль в развитии и строения, и функции в их единстве, причем влияние образа жизни на строение опосредовано функцией» (с. 95 наст. издания). Из этих идей в свою очередь вытекает методологическая критика страте­гии сравнительного исследования, исходящего из примата строения, морфологии и т. д. и потому видящего свою задачу в сравнении разных этапов, стадий, срезов этого строения. Критика Рубинштейна была направлена против подмены генетического принципа сравнительным [232 Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. С. 139—140.]
, но она значима и для обоснования тех же принципов в психологии, отказа от структурно-сравнительного и утверждения функционально-(структурно)-генетического принципа. Эта критика связана прежде всего с качественно новым пониманием онтоге­нетического развития личности, а потому только на ее основе можно понять сущность лонгитюдного исследования, важность его стратегии. Изучение срезов, сравнение разных возрастов в их сложившихся фиксированных структурах не позволяют вскрыть их гене­зис, диалектику внешнего и внутреннего, функциональных возможностей структуры того или иного типа и этапа. Рубинштейн указывает на статичность подобных срезовых ис­следований, не вскрывающих закономерностей развития.
Что дает применение функционально-генетического принципа к решению задач по­строения системы психологии? Во-первых, он интегрирует оба этапа развития психи­ки—у животных и человека. При этом функциональный аспект психики человека конкретизируется через деятельность. Не поведение (в бихевиористском смысле), а именно функционирование оказывается для Рубинштейна категорией, позволяющей раскрыть непрерывность двух качественно различных этапов развития психики (жи­вотных и человека). И это крайне важно для критики бихевиористской традиции в психологии, которая сумела даже павловское учение об условных рефлексах как несом­ненно функциональную концепцию подвести под поведенческую, сведя условные реф­лексы к внешним проявлениям (в поведении). Во-вторых, функционально-генетический принцип позволяет через понимание развития как развития функции и структуры опи­сать в единых категориях психофизиологическую характеристику психики, с одной сто­роны, и отражательно-деятельностную — с другой. Надо сказать, что вторая задача применения функционально-генетического принципа встала перед Рубинштейном позд­нее, в 50-е гг., когда так называемая Павловская сессия Академии наук СССР и Акаде­мии медицинских наук СССР (1950) потребовала от психологии отказа от специфики своего предмета, когда возникла опасность полной физиологизации психологии.
Психофизиологическая проблема анализируется в «Основах общей психологии» в категориях мозговых структур и их функций, что позволяет дать психофизиологиче­скую конкретизацию принципа развития (как единого и для уровня отражательно-деятельностного функционирования психики). Вместе с тем, критикуя концепцию фун­кциональной локализации (как одну из теорий соотношения структуры и функции), Рубинштейн развивает важнейшую идею о том, что в эволюционном ряду соотношение структуры и функции изменяется в пользу последней. «Чем филогенетически древнее какой-либо "механизм", тем строже его локализация» (с. 140 наст. издания), а чем дальше по филогенетической лестнице, тем более статическая локализация сменяется динамической и системной, т. е. в осуществлении одной и той же функции участвуют практически все крупные зоны коры. «Вопрос о функциональной локализации должен разрешаться по-разному для разных генетических ступеней — по одному для птиц, по-другому для кошек и собак и опять-таки по-иному для человека» (там же).
Непреходящая методологическая значимость данных положений может быть рас­крыта в контексте последующих событий в истории психологии и физиологии, связан­ных с уже упоминавшейся Павловской сессией, которая привела к физиологизации пси­хологии. Эта физиологизация проявилась в прямом переносе на человека положений И. П. Павлова об условных рефлексах животных, что в свою очередь вело к стиранию качественных граней между биологией человека и животных, а затем — как к своему следствию — к зачеркиванию специфики биологии человека. Этот пример подтверж­дает значимость положений Рубинштейна о методологическом учете специфичности со­отношений структуры и функции на разных этапах развития, о качественной специфике этого соотношения у животных и человека.
Генетический принцип в вышеуказанном его понимании пронизывает все теоретиче­ские построения книги С. Л. Рубинштейна. Как уже отмечалось, сознание рассмотрено здесь во множестве генетических (в широком смысле слова) аспектов, тщательнейшим образом проанализирована предыстория его возникновения — круг проблем класси­ческой зоопсихологии, связанный со стадиальностью психики животных, принципами и критериями дифференциации стадий, которые были в центре дискуссий между западно­европейскими и отечественными психологами (В. Келер, В. А. Вагнер и др.). В каждой из глав, посвященных раскрытию сущности психических процессов (познавательных, эмоциональных, речевых, наконец, собственно личностных — волевых и т. д.), представ­лен раздел, посвященный генезису этого процесса или функции у ребенка. (Эти разделы были сокращены в третьем издании «Основ», но именно поэтому необходимо отметить их стратегически-методологическую роль в первом и втором и данном изданиях книги как реализацию принципа развития во всех аспектах, во всей конкретике психологиче­ских этапов развития.) Наиболее общее содержание методологического принципа раз­вития и его наиболее глубокий смысл раскрывает тезис о потенциальности как о бе­зусловной возможности развития человека «безотносительно к какому бы то ни было заранее установленному масштабу», как это формулирует К. Маркс [233 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. 1. С. 476. 2 См.: Принцип развития в психологии. М., 1978.]
. Именно этим тезисом преодолевается всякое представление о конечности развития, свойственное тео­риям локализации и жесткости структур, в которых развитие реализуется2. Развитие — это линия на дифференциацию как усложнение структур, с одной стороны, и на генера­лизацию — с другой. Генерализация и дает возможность неограниченных гибких обоб­щенных связей между ними.
Каждый новый уровень развития, согласно Рубинштейну, открывает все более широ­кие возможности, а реализация этих возможностей в свою очередь формирует новые структуры — таков философско-методологический смысл соотношения структуры и функционирования. Рубинштейновская концепция развития раскрывает не только его стадиальность, но и иерархичность. Структуры высшего уровня видоизменяют способы функционирования низшего, совмещаются с ними, что создает сложнейшую феномено­логическую картину, которую не мог объяснить, например, К. Бюлер, «вытягивая», по выражению Рубинштейна, реально надстраивающиеся друг над другом стадии развития в «одну прямую линию, разделенную на три строго ограниченных отрезка» (с. 118 наст. издания).
Разрабатывая идею иерархичности развития, Рубинштейн сумел раскрыть не только роль высших более сложных стадий развития по отношению к низшим, но и их каче­ственное отличие. Развитие человека для Рубинштейна есть становление, включающее принцип саморазвития и самосовершенствования.
Единство функционального и генетического аспектов, как его понимал Рубинштейн, весьма актуально, поскольку и в современной психологии до сих пор распространены методологические принципы психологии, жестко разграничивающей функционирование и развитие. В этом случае деятельность человека начинает рассматриваться как норма­тивное (отвечающее заданным техническим условиям) функционирование. При всей правомерности подобного рассмотрения при определении конкретных профессиональ­ных задач оно не может быть перенесено на понимание психологического аспекта дея­тельности, всегда предполагающего возможность и необходимость развития человека как субъекта.
Идея развития как становления совпадает с категорией субъекта, его саморазвития в результате активного изменения мира. Реализуя принцип развития в психологии позна­ния и деятельности человека, Рубинштейн рассматривает стадиальность развития через понятия познания и поведения, вполне отвечающие общему генетическому подходу.
Формы поведения и познания, складывающиеся последовательно на разных стадиях как фиксированные и типичные для них, имеют разное внутреннее строение и определяют совокупность возможностей во взаимоотношении субъекта с миром. Именно несовпаде­ние внутреннего строения этих форм с процессом реального взаимодействия с миром ведет к активизации функциональных возможностей субъекта, к поиску новых способов их соотношения (но не так, что внутреннее строение определяет функциональные воз­можности каждой из форм в отдельности). Рубинштейн раскрывает внутреннее строе­ние и психики, и сознания, и личности, и ее деятельности, которым свойственны опреде­ленность, качественное отличие, устойчивость и одновременно способность к расшире­нию способа функционирования и на этой основе к их перестройке. Единство форм или строений основано именно на их различии, а не тождестве, в чем и скрыт постоянный источник, бесконечная возможность их развития.
Такие стабильные формы, как характер и способности, Рубинштейн исследует на уровне личности. И характер, и способности, и воля рассматриваются не только в своих статических формах, но и в динамике, которая является конкретным выражением процессуальности развития. И для этих форм единство устойчивого и динамического рас­крывается в генезисе. Устойчивость, определенность форм не есть их фиксированность. Устойчивость и стабильность проявляются в функционировании, которое содержит бес­конечные возможности к изменчивости. Характер проявляется в деятельности, в пове­дении, но в нем же и формируется. Динамика формирования связана с возможностью возникновения в каждой новой ситуации нового способа поведения, который из отдель­ного поступка может затем превратиться в черту характера.
Таким образом, принцип развития во всей многогранности его понимания пронизы­вает весь труд Рубинштейна.
Принцип единства сознания и деятельности тоже выступает во множестве аспектов, выполняя как позитивные (методологические, теоретические, эмпирические), так и кри­тические функции. Этот принцип задает систему расчленения и интеграции психологи­ческих проблем. Через него дается новое понимание предмета психологии и методоло­гическое определение природы психического: психика как единство отражения и отно­шения, познания и переживания, гносеологического и онтологического. Через тот же принцип раскрывается принадлежность сознания действующему субъекту, который от­носится к миру благодаря наличию у него сознания. Определение отражательной при­роды психического стало общепризнанным. Однако квалификация психики как пере­живания, как определенного онтологического состояния не давалась ни до, ни после Рубинштейна. Существенность этого аспекта становится особенно очевидной в контек­сте последующего развития психологии: у некоторых авторов деятельность постепенно свелась к ее идеальным формам. Особенно ярко эта тенденция проявляется в филосо­фии и психологии, когда говорят о тождестве сознания и деятельности или, что то же, об общности их строения.
Рубинштейновское определение психики как единства отражения и отношения, зна­ния и переживания, раскрывает соотношение в ней идеального и реального, объективно­го и субъективного, т. е. представляет психику в системе различных философско-методологических квалификаций. Определение сознания как предметного и как субъектно­го, т. е. как выражающего отношение личности к миру, трактовка сознания как высшего уровня организации психики, которому в отличие от других уровней присущи идеаль­ность, «предметное значение, смысловое, семантическое содержание» (с. 17 наст. изда­ния), понимание сознания как детерминированного одновременно общественным быти­ем индивида и общественным сознанием выявляют продуктивные противоречия его движения. Генезис и диалектика трех отношений субъекта — к миру, к другим и само­му себе (эти отношения были выделены Рубинштейном как конституирующие еще в 1935 г. в «Основах психологии») — вскрывают основу самосознания и рефлексии со­знания индивида. Наконец, соотнесение сознания с нижележащими уровнями психики
позволяет понять его роль как их регулятора, а также как регулятора целостной дея­тельности субъекта в его соотношении с миром.
Это положение о регуляторной функции сознания также является отличительным признаком концепции Рубинштейна. Сознание может выступать как регулятор дея­тельности только в силу его нетождественности последней, в силу своей особой модаль­ности: в сознании представлена вся объективная действительность (во всяком случае свойственная сознанию идеальность позволяет индивиду руководствоваться всем, что отдалено во времени и пространстве, что составляет не лежащую на поверхности сущ­ность бытия). Именно потому, что в сознании дано все существующее в мире, все отда­ленное во времени и пространстве, все, с чем человек никогда не вступал и не сможет вступить в непосредственный контакт, личность не замкнута в узком мире своего «я» и оказывается способной выходить бесконечно далеко за пределы этого «я». Она может задавать свою систему координат относительно значимого для нее в этом мире и тем самым регулировать свои действия и реализовать переживания. Идея о регуляторной роли сознания восходит к марксистскому философскому пониманию его активности, с одной стороны, а с другой — к естественно-научным представлениям о регуляторной роли психики. Однако последнюю зависимость как принципиальную непрерывную ли­нию отечественной психологии Рубинштейн начал детально обосновывать уже после выхода в свет второго издания «Основ общей психологии», т. е. с середины 40-х гг.
Вначале — через принцип единства сознания и деятельности — Рубинштейн ищет подход к объективному изучению личности, к тому, через что и как она проявляется в деятельности. Этот подход был реализован в цикле исследований проблем воспитания ребенка С. Л. Рубинштейном и его сотрудниками еще в 30-е гг. в Ленинграде. Почти одновременно им намечается другое направление исследований — путь активного фор­мирования личности и ее сознания через деятельность. Прослеживая связь сознания и деятельности, Рубинштейн показывает, что сознание есть такой высший психический процесс, который связан с регуляцией личностью складывающихся в деятельности отно­шений. Сознание не просто высшее личностное образование, оно осуществляет три вза­имосвязанные функции: регуляцию психических процессов, регуляцию отношений и ре­гуляцию деятельности субъекта. Сознание, таким образом, высшая способность действу­ющего субъекта. Сознание выводит его в мир, а не замыкает в себе, поскольку его цели детерминированы не только им самим, но и обществом. Детерминация субъектом своей деятельности складывается и в особом процессе — жизненном пути личности.
Принципиальным для Рубинштейна является вопрос о соотношении сознания и са­мосознания: не сознание развивается из самосознания, личностного «я», а самосознание возникает в ходе развития сознания личности, по мере того как она становится самосто­ятельно действующим субъектом. Этапы самосознания Рубинштейн рассматривает как этапы обособления, выделения субъекта из непосредственных связей и отношений с окружающим миром и овладения этими связями. Согласно Рубинштейну, сознание и самосознание — это построение личностью через свои действия отношений с миром и одновременно выражение своего отношения к миру посредством тех же действий. Из такого понимания соотношения сознания и самосознания С. Л. Рубинштейном развива­ется его концепция поступка: «При этом человек осознает свою самостоятельность, свое выделение в качестве самостоятельного субъекта из окружения лишь через свои отно­шения с окружающими людьми, и он приходит к самосознанию, к познанию собственно­го "я" через познание других людей» (с. 636 наст. издания). Самосознание в таком смысле есть не столько рефлексия своего «я» сколько осознание своего способа жизни, своих отношений с миром и людьми.
На пересечении всех приведенных определений сознания — гносеологического, со­циально-исторического, антропогенетического, собственно психологического, социально-психологического (соотношение индивидуального и коллективного сознания), наконец, ценностно-нравственного — и возникает его объемная интегральная характеристика,
Она образуется именно при генетическом рассмотрении. Только рассмотрение сознания в развитии позволяет соотнести, различив исторический (антропогенетический) и онто­генетический процессы развития сознания, показать единство и специфику индивиду­ального и общественного сознаний, определить сознание как этап развития личности ребенка, затем — как этап жизненного пути и нового качества в становлении личности, как способ и новое качество жизни и соотнесения себя с действительностью. Этап созна­тельного отношения к жизни есть новое качество самого сознания, возникающее в связи с новым способом жизни личности. Личность становится субъектом жизни не потому, что она обладает сознанием, характером, способностями, а потому и в той мере, в какой она использует свой интеллект, свои способности для решения жизненных задач, подчи­няет свои низшие потребности высшим, строит свою стратегию жизни.
Глубоко раскрыт С. Л. Рубинштейном генезис коммуникативных функций сознания, проявляющихся в речи и осуществляющихся в ней: «Благодаря речи сознание одного человека становится данностью для другого» (с. 382 наст. издания). Речь является формой существования мысли и выражением отношения, т. е. в функциях речи также прослеживается единство знания и отношения. Чрезвычайно важным является, по Ру­бинштейну, генезис тех функций речи, которые связаны с потребностью ребенка пони­мать и со стремлением быть понятым другим. Его анализ этой потребности, сопровожда­ющийся убедительной критикой Ж. Пиаже, отчасти близок бахтинской идее диалога. Однако принципиальная особенность позиции Рубинштейна состоит в том, что в отли­чие от М. М. Бахтина, настаивавшего вслед за родоначальником герменевтики Ф. Шлейермахером на значимости интерсубъективности, «сократической беседы», Рубинштейн исследует интрасубъективный аспект этой потребности.
Генетически-динамический аспект сознания получает наиболее конкретное воплоще­ние при рассмотрении С. Л. Рубинштейном эмоций и воли. Именно в них сознание предстает как переживание и отношение. Когда потребность из слепого влечения стано­вится осознанным и предметным желанием, направленным на определенный объект, че­ловек знает, чего он хочет, и может на этой основе организовать свое действие (с. 588 наст. издания). В генезисе обращения потребностей, переключении их детерминации с внутренних на внешние факторы концепция Рубинштейна сближается с концепцией объективации Д. Н. Узнадзе.
Таким образом, раскрытие генезиса и структуры сознания как единства познания и переживания, как регулятора деятельности человека дало возможность представить раз­ные качества психического — познавательные процессы в их единстве с переживанием (эмоции) и осуществлением отношений к миру (воля), а отношения к миру понять как регуляторы деятельности в ее психологической и собственно объективной общественной структуре и все эти многокачественные особенности психического рассмотреть как про­цессы и свойства личности в ее сознательном и деятельном отношении к миру.
Рубинштейновское понимание сознания тем самым дало и новое понимание предме­та психологии, и новую структуру психологического знания. Принципы единства созна­ния, деятельности и личности легли в основу построения психологии как системы.
Первопроходческая роль С. Л. Рубинштейна в систематической и глубокой разра­ботке (начиная с 1922 г.) деятельностного принципа в психологической науке должна быть специально подчеркнута, поскольку на протяжении последних 20—25 лет этот его вклад в психологию или умаляется, или замалчивается; в ряде энциклопедических спра­вочников об этом не говорится ни слова [234 См.: Рубинштейн С. Л. // БСЭ. 3-е изд. М., 1975. Т. 22; Рубинштейн С. Л. // Философский энциклопедии, словарь. М., 1983 и 1989; Рубинштейн С. Л. // Большой энциклопедия, словарь. М.,1997.]
. Между тем в нашей стране и за рубежом получают все более широкое распространение многие достижения в разработке деятель­ностного подхода, хотя нередко и без упоминания авторства или соавторства С. Л. Ру­бинштейна. Как ни странно, но именно так получилось, например, с хорошо известной философско-психологической схемой анализа деятельности по ее главным компонентам (цели, мотивы, действия, операции и т. д.). В своей основе эта схема была разработана С. Л. Рубинштейном и А. Н. Леонтьевым в 30—40-е гг. Сейчас она очень широко при­меняется и совершенствуется (иногда критикуется) отечественными и зарубежными психологами, философами, социологами.
Вышеуказанную схему анализа деятельности Рубинштейн начал разрабатывать в своей программной статье «Проблемы психологии в трудах К. Маркса» (1934) и в после­дующих монографиях. Так, в монографии «Основы психологии» (1935) Рубинштейном были систематизированы первые достижения в реализации деятельностного принципа. Прежде всего в самой деятельности субъекта им были выявлены ее психологически су­щественные компоненты и конкретные взаимосвязи между ними. Таковы, в частности, действие (в отличие от реакции и движения), операция и поступок в их соотношении с целью, мотивом и условиями деятельности субъекта. (В 1935 г. действие и операция ча­сто отождествлялись Рубинштейном.)
В отличие от реакции действие — это акт деятельности, который направлен не на раздражитель, а на объект. Отношение к объекту выступает для субъекта именно как отношение, хотя бы отчасти осознанное и потому специфическим образом регулирующее всю деятельность. «Сознательное действие отличается от несознательного в самом сво­ем объективном обнаружении: его структура иная и иное его отношение к ситуации, в которой оно совершается; оно иначе протекает» [235 Рубинштейн С. Л. Основы психологии. М., 1935. С. 51.]
.
Действие отлично не только от реакции, но и от поступка, что определяется прежде Всего иным выражением отношений субъекта. Действие становится поступком в той мере, в какой оно регулируется более или менее осознаваемыми жизненными отношени­ями, что, в частности, определяется степенью сформированности самосознания.
Таким образом, единство сознания и деятельности конкретно проявляется в том, что различные уровни и типы сознания, вообще психики раскрываются через соответственно различные виды деятельности и поведения: движение — действие — поступок. Сам факт хотя бы частичного осознания человеком своей деятельности — ее условий и це­лей — изменяет ее характер и течение.
Систему своих идей Рубинштейн более детально разработал в первом (1940) изда­нии «Основ общей психологии». Здесь уже более конкретно раскрывается диалектика деятельности, действий и операций в их отношениях прежде всего к целям и мотивам. Цели и мотивы характеризуют и деятельность в целом и систему входящих в нее дей­ствий, но характеризуют по-разному.
Единство деятельности выступает в первую очередь как единство целей ее субъекта и тех его мотивов, которые к ней побуждают. Мотивы и цели деятельности в отличие от таковых для отдельных действий обычно носят интегрированный характер, выражая общую направленность личности. Это исходные мотивы и конечные цели. На различ­ных этапах они порождают разные частные мотивы и цели, характеризующие те или иные действия.
Мотив человеческих действий может быть связан с их целью, поскольку мотивом является побуждение или стремление ее достигнуть. Но мотив может отделиться от цели и переместиться 1)на саму деятельность (как бывает в игре) и 2) на один из результатов деятельности. Во втором случае побочный результат действий становится их целью.
Итак, в 1935—1940 гг. Рубинштейн уже выделяет внутри деятельности разноплановые компоненты: движение — действие — операция — поступок в их взаимосвязях с целями, мотивами и условиями деятельности. В центре этих разноуровневых компонен­тов находится действие. Именно оно и является, по мнению Рубинштейна, исходной «клеточкой, единицей» психологии.
Продолжая во втором (1946) издании «Основ общей психологии» психологический анализ деятельности и ее компонентов, С. Л. Рубинштейн, в частности, пишет: «Посколь­ку в различных условиях цель должна и может быть достигнута различными способами (операциями) или путями (методами), действие превращается в разрешение задачи» (с. 172 наст. издания) и здесь же делает сноску: «Вопросы строения действия специаль­но изучаются А. Н. Леонтьевым» (там же).
В 40-е гг. и позднее А. Н. Леонтьев опубликовал ряд статей [236 Первая из этих статей опубликована в 1944г. (см.: Леонтьев А. Н. Психологические основы дошкольной игры// Сов. педагогика. 1944. №8—9).]
и книг, в которых была представлена его точка зрения на соотношение деятельности — действия — опе­рации в связи с мотивом — целью — условиями. Это прежде всего его «Очерк разви­тия психики» (1947), «Проблемы развития психики» (1959), «Деятельность, сознание, личность» (1975). По его мнению, «в общем потоке деятельности, который образует человеческую жизнь в ее высших, опосредованных психическим отражением проявле­ниях, анализ выделяет, во-первых, отдельные (особенные) деятельности — по крите­рию побуждающих их мотивов. Далее выделяются действия — процессы, подчиняю­щиеся сознательным целям. Наконец, это операции, которые непосредственно зависят от условий достижения конкретной цели» [237 Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975. С. 109.]
.
В данной схеме понятие деятельности жестко соотносится с понятием мотива, а поня­тие действия — с понятием цели. На наш взгляд, более перспективной выглядит не столь жесткая схема, согласно которой и с деятельностью, и с действиями связаны и мотивы, и цели, но в первом случае они более общие, а во втором — более частные. Впрочем, иногда и сам Леонтьев расчленяет цели на общие и частные и только вторые непосредственно соотносит с действиями [238 Там же. С. 105.]
. Тем самым в этом пункте намечается опреде­ленное сближение позиций Рубинштейна и Леонтьева. Вместе с тем между ними сохра­няются и существенные различия, прежде всего в трактовке субъекта и его мотивов [239 См.: Абулъханова-Славская К. А. Деятельность и психология личности. М., 1980. С. 65 и далее;Брушлинский А. В. Субъект: мышление, учение, воображение. М.; Воронеж, 1996. С. 162 и далее, 359 и далее.]
. Кроме того, как мы уже видели, Рубинштейн все время подчеркивает принципиально важную роль поступка, когда, с его точки зрения, деятельность «становится поведением» (с. 437 наст. издания) в нравственном (но, конечно, не бихевиористском) смысле этого слова.
В целом описанная общая схема соотнесения деятельности, действий, операций в их связях с мотивами, целями и условиями является важным этапом в развитии советской психологии. Не случайно она до сих пор широко используется. Вместе с тем разрабо­танная С. Л. Рубинштейном и А. Н. Леонтьевым схема нередко рассматривается как чуть ли не самое главное достижение советской психологии в решении проблематики деятельности. На наш взгляд, это, конечно, не так. В указанной проблематике наиболее существенным для психологии является вовсе не эта общая схема (которую вообще не следует канонизировать), а раскрытие через Марксову категорию деятельности нераз­рывной связи человека с миром и понимание психического как изначально включенного в эту фундаментальную взаимосвязь.
В отличие от деятельности и вне связи с ней действия, операции, мотивы, цели и т. д. давно стали предметом исследования психологов многих стран. Например, К. Левин и его школа многое сделали для изучения действий и мотивов, а Ж. Пиаже и его учени­ки — для изучения операций и действий. Но только в советской психологии, развивав­шейся на основе диалектико-материалистической философии, была особенно глубоко проанализирована связь человека и его психики с миром. Наиболее важными критери­ями такого анализа стали взятые у К. Маркса категории объекта, деятельности, общения и т. д. И именно в данном отношении (прежде всего в разработке проблематики дея­тельности) советская психология имеет определенные методологические преимущества например, перед тем же Ж. Пиаже, который не смог избежать некоторого крена в сторо­ну операционализма [240 ' См.: Рубинштейн С. Л. О мышлении и путях его исследования. М., 1958. С. 21—23. ]
.
Во всех разработках проблемы деятельности и других проблем С. Л. Рубинштейн выступает не только как автор, соавтор и руководитель, но и как один из организаторов психологической науки в СССР. Он прежде всего стремился и умел налаживать твор­ческие деловые контакты и тесное сотрудничество с психологами страны даже в тех случаях, когда они придерживались существенно иных точек зрения. Вот, например, как писал об этом М. Г. Ярошевский применительно к ленинградскому периоду научного творчества Рубинштейна: «Имелись широкие возможности для неформального обще­ния. К Рубинштейну в его двухкомнатную квартиру на Садовой приходили делиться своими замыслами Выготский и Леонтьев, Ананьев и Рогинский. Приезжали на его ка­федру Лурия, Занков, Кравков и другие. Превосходно информированный о положении в психологии — отечественной и мировой, Рубинштейн поддерживал тесные контакты с теми, кто работал на переднем крае науки» [241 2 Ярошевский М. Г. История психологии. М., 1985. С. 519.
]
.
Во многом не разделяя позиций Л. С. Выготского (см. об этом дальше), Рубинштейн тем не менее пригласил его читать лекции по психологии студентам Ленинградского пединститута им. М. И. Герцена. Он согласился также в ответ на просьбу Выготского выступить в 1933г. официальным оппонентом на защите диссертации Ж. И. Шиф — ученицы Выготского, изучавшей развитие научных понятий у школьников. (Со слов Ж. И. Шиф известно, что после защиты она довольно долго переписывалась с Рубин­штейном, желая подробнее узнать, в чем суть его критического отношения к теории Выготского. Она предполагала, что письма Рубинштейна к ней могли сохраниться в той части ее архива, которая находится в Институте дефектологии АПН СССР.)
Особенно плодотворными были творческие связи и контакты Рубинштейна с его Союзниками и отчасти единомышленниками по дальнейшей разработке деятельностного подхода — с Б. Г. Ананьевым, А. Н. Леонтьевым, А. А. Смирновым, Б. М. Тепловым и др. Несмотря на существенные различия между ними в трактовке деятельности, эти психологи во многом сообща развивали и пропагандировали деятельностный подход, в оппозиции к которому тогда находились многие другие, в том числе ведущие советские психологи (например, К. Н. Корнилов, Н. Ф. Добрынин, П. А. Шеварев и другие быв­шие ученики Г. И. Челпанова — основателя первого в России института психологии).
Рубинштейн пригласил к себе на кафедру психологии пединститута им. А. И. Герце­на А. Н. Леонтьева для чтения лекций студентам. На той же кафедре он организовал защиту докторских диссертаций Б. М. Теплова и А. Н. Леонтьева и выступил в каче­стве одного из официальных оппонентов. Такую линию на сотрудничество между раз­ными научными школами и направлениями Рубинштейн продолжал и после своего пе­реезда из Ленинграда в Москву осенью 1942 г.
Когда началась Великая Отечественная война против гитлеровской Германии, Ру­бинштейн остался в осажденном Ленинграде, потому что считал своим гражданским долгом в качестве проректора организовать работу педагогического института в суро­вых условиях блокады. В первую, самую тяжелую блокадную зиму (1941/42 гг.) он
работал над вторым изданием своих «Основ общей психологии», существенно дополняя, развивая и улучшая их первый вариант 1940 г.
Весной 1942 г. первое издание его «Основ общей психологии» было удостоено Госу­дарственной премии по представлению ряда психологов, а также выдающихся ученых В. И. Вернадского и А. А. Ухтомского, издавна и глубоко интересовавшихся проблема­ми психологии, философии и методологии, внесших свой оригинальный вклад в развитие этих наук и высоко оценивших философско-психологический труд С. Л. Рубинштейна.
Осенью 1942 г. Рубинштейн был переведен в Москву, где возглавил Институт психо­логии и создал кафедру и отделение психологии в Московском государственном уни­верситете. (В 1966г. на базе этого отделения А. Н. Леонтьев организовал факультет психологии МГУ.) Сюда в 1943—1944гг. Рубинштейн пригласил на работу не только своих ленинградских учеников — М. Г. Ярошевского, А. Г. Комм и др., но и сотрудни­ков А. Н. Леонтьева — П. Я. Гальперина и А. В. Запорожца, по-прежнему успешно ко­ординируя коллективную творческую работу многих психологов из разных учреждений и научных школ.
В 1943 г. Рубинштейн избирается членом-корреспондентом АН СССР и становится в ней первым представителем психологической науки. По его инициативе и под его руководством создается в 1945 г. в Институте философии АН СССР сектор психоло­гии — первая психологическая лаборатория в Академии наук СССР. В том же 1945 г. он избирается академиком Академии педагогических наук РСФСР. Все это результат большого и заслуженного признания его «Основ общей психологии» (1940).
Особенно широкие перспективы для его новых творческих достижений открылись весной 1945 г., после победы над фашистской Германией. В 1946 г., когда вышло второе, существенно доработанное и расширенное. издание «Основ общей психологии», С. Л. Рубинштейн уже правил верстку своей новой книги — «Философские корни пси­хологии». Эта книга по философской глубине намного превосходила «Основы...» и знаменовала принципиально новый этап в дальнейшей разработке деятельностного под­хода. Она должна была выйти в свет в издательстве Академии наук СССР и, казалось, ничто этому не могло помешать. Тем не менее набор был рассыпан, и это было лишь начало грозы, разразившейся в 1947 г., когда С. Л. Рубинштейн был обвинен в космопо­литизме, т. е. «преклонении перед иностранщиной», в недооценке отечественной науки и т. д. В течение 1948—1949гг. его сняли со всех постов; воистину «большие деревья притягивают молнию».
Началась серия «проработок», обсуждений, точнее, осуждений «Основ общей психо­логии» (в Институте философии АН СССР, в Институте психологии Академии педаго­гических наук РСФСР и т. д., на страницах газет и журналов «Вопросы философии», «Советская педагогика» и т. д.). При первом обсуждении, проходившем в Институте философии с 26 марта по 4 апреля 1947 г., Рубинштейну и тем немногим, кто его поддер­живал, удалось как-то «отбиться». Отчасти помогло заключительное слово Б. М. Теп-лова. Однако все последующие «проработки» ознаменовали полный разгром психоло­гами и философами «Основ общей психологии» и представленного в них деятельност­ного подхода. Одним из итогов таких «обсуждений» стала разгромная рецензия на оба издания «Основ общей психологии», написанная П. И. Плотниковым и опубликованная в журнале «Советская педагогика» в 1949 г. (почти накануне 60-летия Рубинштейна). Рецензия заканчивалась следующими, прямо-таки зловещими словами: «Книга С. Л. Ру­бинштейна оскорбляет русскую и советскую науку в целом, психологию в частности и отражает "специализированное преломление" его лакейской сущности. Чем скорее мы очистим советскую психологию от безродных космополитов, тем скорее мы откроем путь для ее плодотворного развития» [242 Плотников П. И. Очистить советскую психологию от безродного космополитизма // Сов. педа­гогика. 1949. № 4. С. 19.]
.
Столь же незаслуженным гонениям был подвергнут и другой лауреат Государст­венной премии — психофизиолог Н. А. Бернштейн. После Павловской сессии (1950) жертвами гонений стали физиологи Л. А. Орбели, П. К. Анохин и многие другие уче­ные. (Все они, как и Рубинштейн, были постепенно восстановлены в правах лишь после смерти И. В. Сталина.)
В эти тяжелейшие и чреватые страшными последствиями годы (1948—1953) Рубин­штейн продолжает разрабатывать деятельностный подход. Из неопубликованной, но сохранившейся в верстке монографии «Философские корни психологии» вырос новый философско-психологический труд «Бытие и сознание», который удалось опубликовать лишь в 1957 г.
Особенно сильные изменения философско-психологическая концепция С. Л. Рубин­штейна претерпела в трактовке человека и теории деятельности (прежде всего в понима­нии мышления как деятельности). В основе эволюции его взглядов лежит систематиче­ски разрабатываемый Рубинштейном философский принцип детерминизма: внешние причины действуют только через внутренние условия. Разработку данного принципа он начал в 1948—1949 гг. (см. комментарии к настоящему изданию), но по вышеописан­ным причинам смог начать публикацию полученных результатов лишь в 1955 г. [243 Рубинштейн С. Л. Вопросы психологической теории // Вопросы психологии. 1955. № 1.]
Эту трактовку детерминации Рубинштейн применил к взаимодействию субъекта с объектом, существенно уточнив понимание последнего.
Преобразование человеком (в ходе деятельности) окружающего мира и самого себя Рубинштейн анализирует на основе предложенного им различия категорий «бытие» и «объект: бытие независимо от субъекта, но в качестве объекта оно всегда соотноси­тельно с ним. Вещи, существующие независимо от субъекта, становятся объектами по мере того, как субъект начинает относиться к ним, т. е. в ходе познания и действия они становятся вещами для субъекта [244 Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., 1957. С. 57.]
.
По Рубинштейну, деятельность определяется своим объектом, но не прямо, а лишь опосредованно, через ее внутренние специфические закономерности (через ее цели, мо­тивы и т. д.), т. е. по принципу «внешнее через внутреннее» (такова альтернатива, в частности, бихевиористской схеме «стимул — реакция»). Например, в экспериментах, проведенных учениками Рубинштейна, было показано, что внешняя причина (подсказка экспериментатора) помогает испытуемому решать мыслительную задачу лишь в меру сформированности внутренних условий его мышления, т. е. в зависимости от того, на­сколько он самостоятельно продвинулся вперед в анализе решаемой задачи. Если это продвижение незначительно, испытуемый не сможет адекватно использовать помощь извне. Так отчетливо проявляется активная роль внутренних условий, опосредствую­щих все внешние воздействия и тем самым определяющих, какие из внешних причин участвуют в едином процессе детерминации жизни субъекта. Иначе говоря, эффект внешних причин, действующих только через внутренние условия, существенно зави­сит от последних (что обычно недостаточно учитывается теми, кто анализирует рубинштейновский принцип детерминизма). В процессе развития — особенно филогенети­ческого и онтогенетического — возрастает удельный вес внутренних условий, преломляющих все внешние воздействия. С этих позиций Рубинштейн дает глубокое и оригинальное решение проблемы свободы (и необходимости) [245 Там же. С. 280-287.]
При объяснении любых психических явлений личность выступает, по Рубинштейну, как целостная система внутренних условий, через которые преломляются все внешние воздействия (педагогические и т. д.). Внутренние условия формируются в зависимости от предшествующих внешних воздействий. Следовательно, преломление внешнего через внутреннее означает опосредование внешних воздействий всей историей развития лично­сти. Тем самым детерминизм включает в себя историзм, но отнюдь не сводится к нему. Эта история содержит в себе и процесс эволюции живых существ, и собственно историю человечества, и личную историю развития данного человека. И потому в психологии личности есть компоненты разной степени общности и устойчивости, например общие для всех людей и исторически неизменные свойства зрения, обусловленные распростра­нением солнечных лучей на земле, и, напротив, психические свойства, существенно из­меняющиеся на разных этапах социально-экономического развития (мотивация и др.). Поэтому свойства личности содержат и общее, и особенное, и единичное. Личность тем значительнее, чем больше в индивидуальном преломлении в ней представлено всеобщее.
С таких позиций Рубинштейн разработал свое понимание предмета социальной и исторической психологии. Если общая психология изучает общечеловеческие психи­ческие свойства людей, то социальная психология исследует типологические черты психики, свойственные человеку как представителю определенного общественного строя, класса, нации и т. д., а историческая психология — развитие психики людей того поко­ления, на время жизни которого приходятся качественные преобразования общества. Однако в любом случае психология изучает психику людей только в ходе их инди­видуального онтогенетического развития и постольку, поскольку удается раскрыть прежде всего психическое как процесс, изначально включенный в непрерывное взаимо­действие человека с миром, т. е. в деятельность, общение и т. д. [246 Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., 1957. С. 237—242.]

По Рубинштейну, процесс есть основной способ существования психического. Дру­гие способы его существования — это психические свойства (мотивы, способности и т. д.), состояния (эмоциональные и др.) и продукты, результаты психического как процесса (образы, понятия и т. д.). Например, мышление выступает не только как деятельность субъекта со стороны его целей, мотивов, действий, операций и т. д., но и как процесс в единстве познавательных и аффективных компонентов (психический процесс анализа, синтеза и обобщения, с помощью которых человек ставит и решает задачи). Процесс мышления (в отличие от мышления как деятельности) обеспечивает максимально опе­ративный контакт субъекта с познаваемым объектом. Изучая людей в их деятельности и общении, психология выделяет их собственно психологический аспект, т. е. прежде всего основной уровень регуляции всей жизни — психическое как процесс. Основной характеристикой психического как процесса является не просто его временная разверт­ка, динамика, а способ детерминации: не изначальная априорная заданность, направле-ность течения процесса, а складывающаяся, определяемая субъектом по ходу самого осуществления процесса. В таком понимании психического проявляется онтологиче­ский подход Рубинштейна, им была выявлена экзистенциальность психического.
В ходе своей деятельности люди создают материальные и идеальные продукты (про­мышленные изделия, знания, понятия, произведения искусства, обычаи, нравы и т. д.). В этих четко фиксируемых продуктах проявляется уровень психического развития со­здавших их людей — их способности, навыки, умения и т. д. Таков психологический аспект указанных продуктов, характеризующий результаты психического процесса, ко­торый участвует в регуляции всей деятельности субъекта. Психология и изучает «внут­ри» деятельности людей прежде всего психическое как процесс в соотношении с его результатами (например, мыслительный процесс анализа, синтеза и обобщения в соотно­шении с формирующимся понятием), но не эти результаты сами по себе (вне связи с психическим процессом). Когда последние выступают вне такой связи, они выпадают из предмета психологии и изучаются другими науками. Например, понятия — без учета их отношения к психическому как процессу — входят в предмет логики, но не психологии. «Через свои продукты мышление переходит из собственно психологической сферы в сферу других наук — логики, математики, физики и т. д. Поэтому сделать образования в частности понятия, исходными в изучении мышления — значит подвергнуть себя опасности утерять предмет собственно психологического исследования» [247 Рубинштейн С. Л. О мышлении и путях его исследования. М., 1958. С. 26.]
.
Таким образом, уже после завершения «Основ общей психологии», начиная с середи­ны 40-х гг. (с неопубликованной книги «Философские корни психологии»), Рубин­штейн систематически и все более глубоко дифференцирует в психике два ее существен­ных компонента — психическое как процесс и как результат. При этом он использую и развивает все рациональное, что было внесено в разработку данной проблемы, с одно! стороны, И. М. Сеченовым, а с другой — гештальтистами, одновременно критикуя ос­новные недостатки их теорий.
Если в своей книге он рассматривает оба компонента психики как более или менее равноценные для психологической науки, то во всех последующих монографиях он подчеркивает особую и преимущественную значимость для нее именно психического — как процесса, формирующегося в ходе непрерывного взаимодействия человека с миром и животного с окружающей средой. У людей такое взаимодействие выступает в очень разных формах: деятельность, поведение, созерцание и т. д. Психическое как процесс участвует в их регуляции, т. е. существует в составе деятельности, поведения и т. д.
С этих позиций в последние 15 лет своей жизни С. Л. Рубинштейн теоретически и экспериментально разрабатывает вместе со своими учениками концепцию психической как процесса, являющуюся новым этапом в развитии и применении к психологии методологического принципа субъекта деятельности (точнее можно было бы сказать субъектно-деятельностного подхода). В философии он в это время создает оригинальную концепцию человека, представленную в его рукописи «Человек и мир», посмертно но с купюрами, опубликованную в однотомнике его работ «Проблемы общей психологии» (1973, 1976).
Теория психического как процесса разрабатывалась главным образом на материале психологии мышления. Поэтому специфику данной теории можно выявить особенно четко путем сопоставления главы о мышлении в «Основах общей психологии» с монографией Рубинштейна «О мышлении и путях его исследования», раскрывающей пре имущественно процессуальный аспект человеческого мышления. В «Основах...» 1946 г мышление выступает главным образом как деятельность субъекта. Иначе говоря, Рубинштейн раскрывает здесь мотивационные и некоторые другие личностные характеристики мышления как деятельности в ее основных компонентах (цели, мотивы, интеллектуальные операции и действия и т.д.). А в книге 1958г. мышление рассматриваете; уже не только как деятельность субъекта (т. е. со стороны целей, мотивов, операций и т. д.), но и как его регулятор, как психический познавательно-аффективный процесс (анализа, синтеза и обобщения познаваемого объекта).
Термин «процесс» в очень широком смысле постоянно используется в психологи) (например, в «Основах...» 1946 г.) и во многих других науках. Но в трудах Рубинштейна последних лет его жизни данный термин применяется в строго определенном значении. В «Основах...» 1946 г., в главе о мышлении, есть раздел «Психологическая природа мыслительного процесса», в котором под процессом понимается очень многое: действие акт деятельности, динамика, операция и т. д. (с. 317—320 наст. издания). Особенно важными кажутся следующие положения: «Весь процесс мышления в целом представляете; сознательно регулируемой операцией»; «Эта сознательная целенаправленность существенно характеризует мыслительный процесс... Он совершается как система сознательно регулируемых интеллектуальных операций» (там же, с. 317—318) и т. д. Легко видеть что мыслительный процесс по существу отождествляется здесь с интеллектуальной one рацией или системой операций, регулируемых на уровне рефлексии. Это и есть один и компонентов личностного (прежде всего деятельного) аспекта мышления. Иначе говоря, мышление исследуется в «Основах» 1946г. главным образом лишь в качестве деятель­ности, но не процесса (в узком смысле слова).
Переход к изучению мышления как процесса был необходим для более глубокого раскрытия именно психологического аспекта деятельности и ее субъекта. Субъект, его деятельность и ее компоненты (цель, мотивы, действия, операции и т. д.) исследуются не только психологией, но в первую очередь философией, социологией, этикой и др. И пото­му разработанная С. Л. Рубинштейном и А. Н. Леонтьевым схема анализа деятельности по этим компонентам необходима, но недостаточна для психологической науки.
Например, с точки зрения теории психического как процесса, действия и операции всегда являются уже относительно сформированными применительно к определенным, т. е. ограниченным, условиям деятельности. В этом смысле они недостаточно пластичны и лабильны, что и обнаруживается в новой, изменившейся ситуации, когда они становят­ся не вполне адекватными. В отличие от действий и операций психическое как процесс предельно лабильно и пластично. По ходу мыслительного процесса человек все более точно раскрывает конкретные, постоянно изменяющиеся, все время в чем-то новые усло­вия своей деятельности, общения и т. д., в меру этого формируя новые и изменяя преж­ние способы действия. Следовательно, мышление как процесс является первичным и наиболее гибким по отношению к действиям и операциям, которые в качестве вторич­ных и менее гибких компонентов возникают и развиваются в ходе этого процесса как его необходимые формы [248 Рубинштейн С. Л. О мышлении и путях его исследования. С. 25—28, 51—52 и далее. ].
Особенно важно отметить также, что процесс мышления, восприятия и т. д. протекает преимущественно неосознанно (это обстоятельство недостаточно учитывалось в «Осно­вах...» 1946 г., поскольку в них акцент делался на сознательной регуляции операции). Но мышление как деятельность — на личностном уровне — регулируется субъектом в значительной степени осознанно с помощью рефлексии. Рубинштейн в 1958 г. специаль­но подчеркивает различие и взаимосвязь между обоими этими аспектами мышления:
«Ясно, что процесс и деятельность никак не могут противопоставляться друг другу. Про­цесс — при осознании его цели — непрерывно переходит в деятельность мышления» [249 Там же. С. 28.].
Таким образом, изучение процессуального аспекта психики означает более глубокое психологическое исследование субъекта и его деятельности. Без раскрытия психиче­ского как процесса невозможно понять возникновение и формирование таких компо­нентов деятельности, как цели, операции и т. д., и вообще психологическую специфику соотношения между ними. Иначе говоря, взаимодействие человека с миром изучается не только на уровне деятельности, но и «внутри» нее, на уровне психического как процесса. Это одна из линий соотнесения «Основ...» 1946г. с последующими трудами Рубин­штейна.
Во всех своих психологических исследованиях Рубинштейн выступает прежде всего как методолог и теоретик, последовательно и органично объединяющий в целостной системе теорию психологии, ее историю и эксперимент. Именно так он строил свою концепцию и, подвергая критическому разбору другие концепции, выделял в них преж­де всего теоретическое ядро. Именно так он рассматривал теории гештальтистов, В. М. Бехтерева, П. П. Блонского, Л. С. Выготского и многих других. Весьма критиче­ски анализируя, например, рефлексологическую теорию позднего Бехтерева, он вместе с тем высоко оценивал некоторые его экспериментальные работы (см. с. 82, 84—85, 185, 223 наст. издания).
В особом разборе нуждается, как нам кажется, вопрос об отношении С. Л. Рубин­штейна к культурно-исторической теории Выготского. Со слов Рубинштейна и ученицы Выготского Ж. И.-Шиф нам известно, что в начале 30-х гг. в своих беседах с Л. С. Вы­готским С. Л. Рубинштейн в целом не согласился с основными положениями его теории, хотя поддержал ряд его идей и находок по многим частным проблемам. Свое мнение об этой теории он изложил потом в своих «Основах...» 1935, 1940 и 1946гг. и совсем кратко в книге «Принципы и пути развития психологии» (1959). Наиболее подробно его позиция представлена в «Основах...» 1940г., где по количеству ссылок Выготский занимает первое место среди советских психологов.
Основной недостаток культурно-исторической теории Рубинштейн справедливо усматривает в дуалистическом противопоставлении культурного развития ребенка его натуральному развитию. Однако он тут же специально подчеркивает: «Критикуя эти теоретические установки Выготского, надо вместе с тем отметить, что Выготский и его сотрудники имеют определенные заслуги в плане развития ребенка»'. Такое признание заслуг Выготского сделано, несмотря на то что после известного постановления (1936 г.) ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов» все психологи, связанные с педологией (например, П. П. Блонский и Л. С. Выготский), были подверг­нуты разгромной критике и их книги были изъяты из библиотек (тем не менее в сводную библиографию своих «Основ...» Рубинштейн включает некоторые работы обоих авторов).
Однако в целом Рубинштейн с момента возникновения культурно-исторической тео­рии не разделял ее главных идей. По его мнению, ее основной недостаток состоит в следующем: «Слово-знак превращается в демиурга мышления. Мышление оказывается не столько отражением бытия, возникающим в единстве с речью на основе общественной практики, сколько производной функцией словесного знака»2. Здесь Рубинштейн пра­вильно отмечает главное различие между теориями Выготского и своей. В первом слу­чае слово-знак является ведущей движущей силой психического развития ребенка. Во .втором человек и его психика формируются и проявляются в деятельности (изначально практической), на основе которой ребенок овладевает речью, оказывающей затем обрат­ное воздействие на все психическое развитие [250 Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М., 1940. С. 69—70.]. Иначе говоря, это и есть различие между недеятельностным (знакоцентристским) подходом Выготского и деятельностным под­ходом Рубинштейна (в «Основах...» 1946 г. Рубинштейн не воспроизвел своих главных возражений против культурно-исторической теории).
Многие другие психологи примерно так же оценивали в то время (и позже) теорию Выготского. Например, в обобщающей статье «Психология» А. Р. Лурия и А. Н. Леонтьев писали, что в начале 30-х гг. «наиболее значительными являются эксперименталь­ные исследования развития памяти, мышления, речи и других психических процессов, принадлежащие Л. С. Выготскому (1896—1934) и его сотрудникам... Однако в этих работах процесс психического развития рассматривался вне связи его с развитием практической деятельности и таким образом непосредственно выводился из факта овла­дения человеком идеальными продуктами (речь, понятия)...» [251 Там же. С. 339. Подробнее см. Психологическая наука в России XX столетия. М., 1997. С. 186—226 и далее.]
. В списке литературы к данной статье Лурия и Леонтьев указывают «Основы психологии» С. Л. Рубинштейна (2-е изд. М., 1939) [252 См.: Брушлинский А, В. Разработка принципа единства сознания и деятельности в эксперимен­тальной психологии // Психологический журнал. 1987. № 5.
Лурия А. Р., Леонтьев А. Н. Психология // БСЭ. М., 1940. Т. 47. С. 525.
С. Л. Рубинштейн предполагал в 1939 г. опубликовать второе издание своих «Основ психоло­гии» (1935), но это произошло лишь год спустя, и книга вышла под измененным названием «Основы общей психологии». Причина задержки, по его словам, была та, что К. Н. Корнилов с двумя Другими крупными психологами написали резко отрицательную рецензию на рукопись «Ос­нов...»1939г.]
.


П. И. Зинченко, П. Я. Гальперин, Е. А. Будилова, Д. Б. Эльконин и другие тоже не раз отмечали, что теория Л. С. Выготского построена на основе не-деятельностного под­хода' [253 Зинченко П. И. Проблема непроизвольного запоминания // Научные записки Харьковского гос. пед. ин-та иностр. языков. 1939. Т. 1. С. 153; его же. Непроизвольное запоминание. М., 1961. С. 118—123; Гальперин П. Я. Развитие исследований по формированию умственных действий // Психологическая наука в СССР: В 2 т. М., 1959. Т. 1. С. 441 —469; Будилова Е. А. Философские проблемы в советской психологии. М., 1972. С. 140—150 и далее; Эльконин Д. Б. Послесловие // Л. С. Выготский. Собр. соч.: В 6т. М., 1984. Т. 4. С. 394 и 402.]. Тем не менее в последние годы своей жизни и вопреки своим предшествующим оценкам А. Н. Леонтьев сделал следующий вывод: «Он (Выготский) сумел увидеть, что центральной категорией для марксистской психологии должна стать предметная дея­тельность человека. И хотя сам термин "предметная деятельность" в его трудах не встречается, но таков объективный смысл его работ, таковы были и его субъективные замыслы» [254 Леонтьев А. Н. Вступительная статья// Л. С. Выготский. Собр. соч.: в бт. М., 1982. Т. 1. С. 41.]. Часть психологов согласилась с данным выводом.
Сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, на протяжении последних 60—65 лет сформировалась вполне аргументированная точка зрения на культурно-ис­торическую теорию Выготского как недеятельностную в своей основе. Эту позицию разделял и развивал, в частности, Рубинштейн. С другой стороны, лет 20—25 назад возникла противоположная и почти никак не аргументированная точка зрения, согласно которой именно Выготский является чуть ли не основоположником деятельностного подхода; причем сторонники данной позиции, по существу, игнорируют противополож­ные взгляды [255 См.: Перестройка психологии: проблемы, пути решения (круглый стол) // Вопросы психоло­гии. 1988. № 1.; подробнее см.: Дискуссия между А. В. Брушлинским и М. Г. Ярошевским // Психологический журнал. 1992. № 5. Там же. 1994. № 1.].
В этой связи, очевидно, можно и нужно надеяться, что новое издание «Основ общей психологии» Рубинштейна — наиболее обширного психологического труда по пробле­мам природы психического, сознания, личности и деятельности — создаст благоприят­ные условия для успешного разрешения вышеуказанной ситуации и повышения уровня как научных дискуссий, так и всей исследовательской культуры.
Выход в свет нового издания «Основ...» — важное событие в жизни психологиче­ского сообщества.
Эта монография — новаторский фундаментальный труд, в котором автор последо­вательно и систематически разработал и конкретно реализовал все исходные методоло­гические принципы: принцип личности, развития, отражения и отношения и принцип единства сознания и деятельности (названный впоследствии субъектно-деятельностным подходом).
Талант настоящего ученого в сочетании с энциклопедической образованностью, му­жество, честность и принципиальность в борьбе за истину, за высокую культуру нашей науки даже в условиях культа личности Сталина, умение организовать коллективную работу своих учеников и сотрудников — все это обеспечило ему заслуженный успех в подготовке и написании его первой капитальной монографии. В ходе творческой крити­ческой переработки почти всей советской и зарубежной психологии по состоянию на 30-е и 40-е гг. и в результате своих теоретических и экспериментальных исследований Рубинштейн развил в этой монографии оригинальную целостную систему психологи­ческой науки, основанную на ее новейших достижениях и новой философской парадигме. По глубине теоретического обобщения, тонкости анализа и многостороннему охват эмпирического материала этот его энциклопедический самобытный труд до сих пор н имеет аналогов в отечественной и зарубежной философско-психологической литературе
Это фундаментальное исследование в значительной степени сохраняет свою актуальность и для наших дней, прежде всего в своих методологических установках и те еретических обобщениях, раскрывающих исходные основы психологического изучена человека, его сознания, деятельности, поведения и т. д. Эта монография по-прежнему живет, используется и цитируется в ряде новейших психологических работ как авторитетный и надежный первоисточник многих исследований, начатых или продолженные на ее основе. Ее переводы и сейчас издаются в разных странах, Например, в 1986 г. эта книга опубликована в Японии, в 1984 г. вышло ее 10-е издание в Берлине (первое издание — в 1958г.). Новое, четвертое издание «Основ общей психологии» возвращаем нас к прошлому — к одному из истоков психологической науки в СССР и вместе ( тем ведет в будущее, поскольку в этом, как и в любом другом фундаментальном труде есть еще много потенциального, неосвоенного, неожиданного.
К. А. Абульханова-Славская,
А. В. Брушлинскиь












СПИСОК НАУЧНЫХ ТРУДОВ С. Л. РУБИНШТЕЙНА

Eine Studie zum Problem der Methode. Marburg, 1914.
Принцип творческой самодеятельности // Ученые записки высшей школы г. Одессы. 1922. Т. 2;
Вопросы психологии. 1986. № 4.
Николай Николаевич Ланге (некролог) // Народное просвещение. Одесса, 1922. № 6—10; Во­просы психологии. 1979. № 5.
Предисловие редактора перевода // А. Бине, Т. Симон. Методы измерения умственной одаренно­сти. Харьков,1923.
Одесская периодическая пресса в годы революции и гражданской войны (1917—1921). Одесса, 1929. (На укр. яз.)
Современное состояние и очередные задачи научной библиографии в СССР // Библиография. 1929. № 4; М., 1930 (в виде отдельной брошюры).
Проблемы психологии в трудах Карла Маркса // Советская психотехника. 1934. № 1; Вопросы психологии. 1983. № 2.

<< Пред. стр.

страница 12
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign