LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 11
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Между всесторонним развитием способностей и интересов существует при этом теснейшая взаимосвязь: с одной стороны, развитие способностей совершается в деятельности, которая стимулируется интересами, с другой — интерес к той или иной деятельности поддерживается ее успешностью, которая в свою очередь обусловлена соответствующими способностями. Эта взаимосвязь не ис­ключает, конечно, и возможности противоречий между интересами к тому или иному предмету, склонностями к той или иной деятельности и способностями. Бывает, как известно, и так, что у человека, у подростка складываются интересы, не отвечающие его способностям. Но это случается по преимуществу при сла­бовыраженных способностях. Значительные способности, подлинный талант обычно определяют призвание человека, которое, переживаясь как таковое, опре­деляет и направленность интересов.
Всестороннее развитие интересов, означая нормальное развитие человеческой личности, не исключает особой собранности и сосредоточенности интересов по каким-то основным главным руслам. Точно так же всестороннее гармоническое развитие способностей, означая развитие такой человеческой личности, которая не была бы раз и навсегда пригнана к одной узкоспециализированной деятель­ности и как бы сведена к одной функции, личности, которой доступны были бы разные сферы человеческой деятельности, не исключает, конечно, особого разви­тия каких-либо специальных способностей (технических, изобразительных, му­зыкальных) на фоне достаточно высокого общего развития.






































Глава XVII
ЭМОЦИИ

ЭМОЦИИ И ПОТРЕБНОСТИ
Человек как субъект практической и теоретической деятельности, который по­знает и изменяет мир, не является ни бесстрастным созерцателем того, что проис­ходит вокруг него, ни таким же бесстрастным автоматом, производящим те или иные действия наподобие хорошо слаженной машины. Действуя, он не только производит те или иные изменения в природе, в предметном мире, но и воздей­ствует на других людей и сам испытывает воздействия, идущие от них и от своих собственных действий и поступков, изменяющих его взаимоотношения с окру­жающими; он переживает то, что с ним происходит и им совершается; он отно­сится определенным образом к тому, что его окружает. Переживание этого от­ношения человека к окружающему составляет сферу чувств или эмоций. Чув­ство человека — это отношение его к миру, к тому, что он испытывает и делает, в форме непосредственного переживания.
Эмоции можно предварительно в чисто описательном феноменологическом плане охарактеризовать несколькими особенно показательными признаками. Во-первых, в отличие, например, от восприятий, которые отражают содержание объекта, эмоции выражают состояние субъекта и его отношение к объекту. Эмо­ции, во-вторых, обычно отличаются полярностью, т. е. обладают положительным или отрицательным знаком: удовольствие — неудовольствие, веселье — грусть, радость — печаль и т. п. Оба полюса не являются обязательно внеположными. В сложных человеческих чувствах они часто образуют противоречивое един­ство: в ревности страстная любовь уживается с жгучей ненавистью.
Существенными качествами аффективно-эмоциональной сферы, характери­зующими положительный и отрицательный полюса в эмоции, являются прият­ное и неприятное. Помимо полярности приятного и неприятного в эмоциональ­ных состояниях сказываются также (как отметил В. Вундт) противоположно­сти напряжения и разрядки, возбуждения и подавленности. Независимо от того, будут ли они признаны, наравне с приятным и неприятным, основными «измере­ниями» чувств (как это делал Вундт в своей трехмерной теории чувств), или же напряжение и разрядка, возбуждение и подавленность будут рассматриваться лишь как органические ощущения аффективного характера (как это имеет мес­то у ряда психологов: О. Кюльпе, Г. Эббингауз, Ж. Дюма), во всяком случае нужно признать, что роль их в эмоциях и чувствах весьма значительна. Наличие напряжения, возбуждения или противоположных им состояний вносит суще­ственную дифференциацию в эмоции. Наряду с возбужденной радостью (радо­стью-восторгом, ликованием) существует радость покойная (растроганная ра­дость, радость-умиление) и напряженная радость, исполненная устремленности (радость страстной надежды и трепетного ожидания); точно так же существует напряженная грусть, исполненная тревоги, возбужденная грусть, близкая к отча­янию, и тихая грусть — меланхолия, в которой чувствуется разрядка и успокоен­ность. Этим, конечно, тоже не исчерпывается реальное многообразие чувств. В дей­ствительности чувства представляют большое многообразие различных качеств и оттенков. При этом эмоции никак не сводимы к голой эмоциональности, или аффективности, как таковой. Эмоциональность, или аффективность, — это все­гда лишь одна, специфическая, сторона процессов, которые в действительности являются вместе с тем познавательными процессами, отражающими — пусть специфическим образом — действительность. Эмоциональные процессы, таким образом, никак не могут противопоставляться процессам познавательным как внешние, друг друга исключающие противоположности. Сами эмоции человека представляют собой единство эмоционального и интеллектуального, так же как познавательные процессы обычно образуют единство интеллектуального и эмо­ционального. И одни и другие являются в конечном счете зависимыми компо­нентами конкретной жизни и деятельности индивида, в которой в единстве и взаимопроникновении включены все стороны психики.
Для подлинного понимания эмоций в их отличительных особенностях необ­ходимо выйти за пределы намеченной выше чисто описательной их характери­стики.
Основной исходный момент, определяющий природу и функцию эмоций, за­ключается в том, что в эмоциональных процессах устанавливается связь, взаимо­отношение между ходом событий, совершающимся в соответствии или вразрез с потребностями индивида, ходом его деятельности, направленной на удовлетворе­ние этих потребностей, с одной стороны, и течением внутренних органических процессов, захватывающих основные витальные функции, от которых зависит жизнь организма в целом, — с другой; в результате индивид настраивается для соответствующего действия или противодействия.
Соотношение между этими двумя рядами явлений в эмоциях опосредовано психическими процессами — простой рецепцией, восприятием, осмысливанием, сознательным предвосхищением результатов хода событий или действий.
Эмоциональные процессы приобретают положительный или отрицательный характер в зависимости от того, находится ли действие, которое индивид произ­водит, и воздействие, которому он подвергается, в положительном или отрица­тельном отношении к его потребностям, интересам, установкам; отношение инди­вида к ним и к ходу деятельности, протекающей в силу совокупности объектив­ных обстоятельств в соответствии или вразрез с ними, определяет судьбу его эмоций.
Взаимоотношение эмоций с потребностями может проявляться двояко — в соответствии с двойственностью самой потребности, которая, будучи испытыва­емой индивидом нуждой его в чем-то ему противостоящем, означает одновремен­но и зависимость его от чего-то и стремление к нему. С одной стороны, удов­летворение или неудовлетворение потребности, которая сама не проявилась в форме чувства, а испытывается, например, в элементарной форме органических ощущений, может породить эмоциональное состояние удовольствия — неудо­вольствия, радости — печали и т. п.; с другой — сама потребность как активная тенденция может испытываться как чувство, так что и чувство выступает в каче­стве проявления потребности. То или иное чувство наше к определенному пред­мету или лицу — любовь или ненависть и т. п. — формируется на основе по­требности по мере того, как мы осознаем зависимость их удовлетворения от этого предмета или лица, испытывая те эмоциональные состояния удовольствия удовлетворения, радости или неудовольствия, неудовлетворения, печали, которые они нам доставляют. Выступая в качестве проявления потребности — в каче­стве конкретной психической формы ее существования, эмоция выражает актив­ную сторону потребности. Поскольку это так, эмоция неизбежно включает в себя и стремление, влечение к тому, что для чувства привлекательно, так же как влечение, желание всегда более или менее эмоционально. Истоки у воли и эмо­ции (аффекта, страсти) общие — в потребностях: поскольку мы осознаем пред­мет, от которого зависит удовлетворение нашей потребности, у нас появляется направленное на него желание; поскольку мы испытываем саму эту зависимость в удовольствии или неудовольствии, которое предмет нам причиняет, у нас фор­мируется по отношению к нему то или иное чувство. Одно явно неотрывно от другого. Вполне раздельное существование функций или способностей эти две формы проявления единого ведут разве только в некоторых учебниках психоло­гии и нигде больше.
В соответствии с этой двойственностью эмоции, отражающей заключенное в потребности двойственное активно-пассивное отношение человека к миру, двой­ственной или, точнее, двусторонней, как увидим, оказывается и роль эмоций в деятельности человека: эмоции формируются в ходе человеческой деятельно­сти, направленной на удовлетворение его потребностей; возникая, таким обра­зом, в деятельности индивида, эмоции или потребности, переживаемые в виде эмоций, являются вместе с тем побуждениями к деятельности.
Однако отношение эмоций и потребностей далеко не однозначно. Уже у жи­вотного, у которого существуют лишь органические потребности, одно и то же явление может иметь различное и даже противоположное — положительное и отрицательное — значение в силу многообразия органических потребностей: удовлетворение одной может идти в ущерб другой. Поэтому одно и то же тече­ние жизнедеятельности может вызвать и положительные, и отрицательные эмо­циональные реакции. Еще менее однозначно это отношение у человека.
Потребности человека не сводятся уже к одним лишь органическим потребно­стям; у него возникает целая иерархия различных потребностей, интересов, уста­новок. В силу многообразия потребностей, интересов, установок личности одно и то же действие или явление в соотношении с различными потребностями может приобрести различное и даже противоположное — как положительное, так и от­рицательное — эмоциональное значение. Одно и то же событие может, таким об­разом, оказаться снабженным противоположным — положительным и отрица­тельным — эмоциональным знаком. Отсюда часто противоречивость, раздвоен­ность человеческих чувств, их амбивалентность. Отсюда также иногда сдвиги в эмоциональной сфере, когда в связи со сдвигами в направленности личности чув­ство, которое вызывает то или иное явление, более или менее внезапно переходит в свою противоположность. Поэтому чувства человека не определимы соотношением с изолированно взятыми потребностями, а обусловлены их местом в струк­туре личности в целом. Определяясь соотношением хода действий, в которые во­влечен индивид, и его потребностей, чувства человека отражают строение его лич­ности, выявляя ее направленность, ее установки; что оставляет человека равно­душным и что затрагивает его чувства, что его радует и что печалит, обычно ярче всего выявляет — а иногда выдает — истинное его существо.

ЭМОЦИИ И ОБРАЗ ЖИЗНИ
На уровне биологических форм существования у животных, когда индивид вы­ступает лишь как организм, эмоциональные реакции связаны с органическими потребностями и инстинктивными формами жизнедеятельности. Именно про­текание основных для животного организма форм жизнедеятельности, связан­ных с самосохранением, питанием, размножением, определяет его эмоциональ­ные реакции.
На уровне исторических форм существования у человека, когда индивид вы­ступает как личность, а не как организм, эмоциональные процессы связаны не только с органическими, но и с духовными потребностями, с тенденциями и уста­новками личности и многообразными формами деятельности. Объективные от­ношения, в которые вступает человек в процессе удовлетворения своих потреб­ностей, порождают разнообразные чувства. Развивающиеся в процессе трудовой деятельности людей формы сотрудничества порождают многообразные социаль­ные чувства. Даже если обратиться к семейным чувствам, то, несмотря на орга­нические основы сексуального чувства, все же не раз навсегда данные чувства порождают различные формы семейной жизни, а изменяющиеся в процессе об­щественно-исторического развития формы семьи порождают изменяющиеся и развивающиеся семейные чувства. Человеческие чувства выражают в форме переживания реальные взаимоотношения человека как общественного существа с миром, прежде всего с другими людьми.
В этих исторических формах общественного бытия человека, а не в одних лишь их физиологических механизмах нужно прежде всего искать материаль­ные основы человеческих чувств и эмоций, так же как в основных формах био­логического существования, а не в одних лишь их физиологических механизмах самих по себе надо в конечном счете искать материальные основы эмоций у животных.
Поскольку эмоции основываются на выходящих за пределы сознания жиз­ненно значимых взаимоотношениях индивида с окружающим, теория и класси­фикация эмоций должна исходить как из первичной основы не из тонкостей феноменологического анализа эмоционального переживания или физиологиче­ского изучения механизмов эмоционального процесса самого по себе, а из тех реальных взаимоотношений, которые лежат в основе эмоций. Поскольку у жи­вотных эмоциональные реакции связаны с основными сторонами и проявлениями их жизнедеятельности, с важнейшими для животного организма биологиче­скими актами — питания, размножения и с борьбой за существование, постольку исходя от Ч. Дарвина биологическая теория эмоций, которая связывала их с органической стимуляцией инстинктов, в отношении животных в основном пра­вильна. Грубейшая ошибка биологической теории эмоций начинается лишь там, где эта теория переносится с животных на человека. Между тем с изменением форм существования у человека изменяется и основа его эмоций. Биологизаторская же теория неразрывно связывает эмоции человека с инстинктами.
По существу, из этой именно точки зрения исходил уже У. Джемс, отмечав­ший, что объект побуждает не только к действию, он вызывает изменения в уста­новке, в лице; он различным образом сказывается на дыхании, кровообращении и органических функциях. Когда действия заторможены, эмоциональные проявле­ния еще сохраняются, и мы можем прочесть гнев в чертах лица даже тогда, когда удар не был нанесен. Инстинктивные реакции и эмоциональные проявления сливаются в незаметных переходах. Джемс признает затруднительным провести грань между описанием эмоционального процесса и инстинктивной реакции. Эту формулу полностью воспринял современный бихевиоризм: инстинкт, по Дж. Уотсону, представляет собой наружное действие, эмоция — реакция, связанная с ор­ганизмом, но между эмоцией и инстинктом нет четкой грани; так же как инстинкт, эмоция является наследственной стереотипной реакцией.
Эта теория о неразрывной связи, почти неразличимости инстинкта и эмоции в дальнейшем была конкретизирована в двух вариантах. Эмоции представляются либо как субъективная сторона инстинктов, как специфическое переживание, связанное с инстинктивным действием, либо как пережиток инстинктов, как тот след, который, отживая, они оставляют в психике. В частности, У. Мак-Дугалл, считая, что он осуществляет идею Ч. Дарвина, развил теорию эмоций, исходя­щую из того положения, что всякая эмоция есть аффективный аспект инстинк­тивного процесса [198 Мак-Даугалл У. Основные проблемы социальной психологии. М.,1916].
Соотношению между эмоцией и инстинктом, которое попытался установить Мак-Дугалл, в последнее время другим исследователем — Л. де Бансель — была противопоставлена другая теория, по-своему интерпретирующая теорию Дарвина. Эта теория гласит: эмоция не аспект или как бы оборотная сторона инстинкта, она — рудимент или неудавшийся инстинкт.
Неразрывно связывая человеческие эмоции с примитивными инстинктами, эти теории превращают эмоции в исключительно биологические образования и лишают их всяких перспектив развития; эмоции — пережитки прошлого. Они либо продукты разложения инстинкта, дезорганизующие всякую человеческую деятельность, либо неотлучные спутники инстинктов.
Но идея исключительной связи эмоции с инстинктом расходится с физиоло­гическими данными, говорящими в пользу корковой обусловленности эмоций и подкорковой локализации инстинктов; она не согласуется и с психологическими фактами.
Генетически, несомненно, эмоции были первоначально связаны с инстинктами и влечениями. Связь эта сохраняется, но неправильно отождествлять чувства че­ловека исключительно с инстинктивными реакциями и примитивными влечени­ями. Эмоциональная сфера проходит длинный путь развития — от примитивной чувственной, аффективной реакции у животного к высшим чувствам человека. Чувства человека — это чувства исторического человека. У человека эмоции связаны с основными формами общественно-исторического существования — образа жизни человека и основными направлениями его деятельности.
Зарождение на основе совместного труда общественных форм сотрудниче­ства, специфически человеческих отношений человека к человеку порождает и целый новый мир специфически человеческих чувств человека к человеку и к другим людям, реальная основа которых заключена в сотрудничестве и вытека­ющей из него общности интересов. Отсюда рождаются гуманистические чувства, чувства солидарности, симпатии, любви к человеку и т. д., и отсюда же, с воз­никновением общественных противоречий как реальных материальных фактов, рождается человеческое негодование, возмущение, вражда, ненависть. Первично реальные отношения, в которые включается человек, определяют его чувства, и лишь затем вторично его чувства обусловливают те отношения к другим лю­дям, в которые он вступает.
По мере того как первично чисто природные отношения индивидов различ­ного пола, матери к детенышу и т. п. перестраиваются на общественной основе и принимают характер семейных, у человека формируются специфические чело­веческие чувства — различных членов семьи друг к другу. Половое влечение переходит в человеческое чувство любви, которое в связи с изменяющимся в ходе общественно-исторического развития характером семьи осложняется мно­гообразными, в него вплетающимися оттенками чувств; отношение родителей и детей, пронизываясь общественно-историческим содержанием, перерастает во взаимосвязь, а иногда и антагонизм поколений, которые порождают и питают сложные чувства родителей к детям и детей к родителям.
Через отношение к другим людям формируются у человека и специфические человеческие чувства к самому себе как человеческому существу, как личности, формируются личностные чувства как чувства общественные.
Не появление личностных чувств порождает личность и специфическое для человека отношение к окружающему миру и к самому себе, а становление в про­цессе общественной практики и исторического развития личности как субъекта практики и конкретного носителя общественных отношений порождает личност­ные чувства.
Труд, основа человеческого существования, становится важнейшим источни­ком человеческих чувств. Важнейшие эмоции, которые играют в жизни обычно очень большую роль и существенно сказываются на общем эмоциональном со­стоянии, на настроении человека, связаны с ходом его трудовой деятельности, ее успехом или неуспехом, ее удачами или неудачами.
Различные направления общественно-трудовой деятельности порождают или развивают различные направления и стороны эмоциональности. В ходе истори­ческого развития они не только проявляются, но и формируются. Развитие обще­ственных межлюдских отношений порождает моральные чувства. С выделением из практической деятельности теоретической порождаются интеллектуальные чувства — любознательность, любовь к истине, которая, приходя в столкновение с господствующими взглядами, приводила людей науки на костры инквизиции. [199 К проблеме мировоззренческих чувств С. Л. Рубинштейн обращается в своей последней работе «Человек и мир», где предлагает их концепцию как жизненных, связанных с обобщением жизни, чувств. (См.: Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. М., 1976). (Примеч. сост.)] В процессе создания изобразительных искусств, музыки, поэзии формируются эстетические чувства человека; то же происходит при восприятии великих творе­ний народного творчества, классических произведений великих мастеров.

Таким образом, чувства человека, не отрываясь, конечно, от организма и его психофизических механизмов, далеко выходят за узкие рамки одних лишь внут-риорганических состояний, распространяясь на всю безграничную ширь мира который человек в своей практической и теоретической деятельности познает и изменяет. Каждая новая предметная область, которая создается в общественной практике и отражается в человеческом сознании, порождает новые чувства и в новых чувствах устанавливается новое отношение человека к миру. Отношение к природе, к бытию предметов опосредовано социальными отношениями людей. Ими опосредованы и чувства человека. Участие в общественной жизни формирует общественные чувства. Объективные обязательства по отношению к дру­гим людям, превращаясь в обязательства по отношению к самому себе, формиру­ют моральные чувства человека. Существование таких чувств предполагает целый мир человеческих отношений. Чувства человека опосредованы и обус­ловлены реальными общественными отношениями, в которые включен человек нравами или обычаями данной общественной среды и ее идеологией. Укореняясь в человеке, идеология сказывается и на его чувствах. Процесс формирования чувств человека неразрывен со всем процессом становления его личности.
Высшие чувства человека — это определяемые идеальными — интеллекту­альными, этическими, эстетическими — мотивами процессы. <...> Чувства че­ловека — самое яркое выражение «природы, ставшей человеком»-, и с этим свя­зано то волнующее обаяние, которое исходит от всякого подлинного чувства [200 Говоря о «природе, ставшей человеком», С. Л. Рубинштейн цитирует положение из «Экономическо-философских рукописей 1844 года» К. Маркса. Впервые С. Л. Рубинштейн раскрыл мето­дологическое значение этого положения для психологии в своей программной статье «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса», опубликованной в 1934 г., тогда он особо подчеркивал, что в понимании К. Маркса развитие общественного бытия происходит не как надстройка над приро­дой, а как ее глубокая перестройка (см.: Рубинштейне. Л. Проблемы общей психологии. М., 1973. С. 34—35). В последние годы своей жизни С. Л. Рубинштейн обращается к анализу этих рукописей, стремясь выявить систему взглядов раннего Маркса на философскую проблему чело­века. В результате С. Л. Рубинштейн дает следующую интерпретацию положению о соотношении природного и общественного. Природа выступает не только как преобразованная предметной деятельностью человека — «природа всегда остается и в своем первичном качестве собственно природы» (Рубинштейн С. Л. Принципы и пути развития психологии. М., 1959. С. 205). Эта интерпретация чрезвычайно существенна для понимания соотношения в психологии биологиче­ского и социального, природного и общественного, когда подчеркивание определяющей роли со­циального в развитии психики не должно вести к отрицанию роли природного в этом разви­тии. (Примеч. сост. )]
.
В ходе событий, порождающих у человека те или иные эмоции, он всегда является в какой-то мере не только пассивным и страдательным, но и активным, действенным существом. Даже там, где человек оказывается во власти событий, с которыми он в конечном счете не в силах совладать, ход которых в целом не от него зависит, он неизбежно в какой-то мере либо содействует ему, давая вовлечь себя, либо противодействует ему, хотя бы и безуспешно, во всяком случае так или иначе относится к происходящему.
Таким образом, все происходящее с человеком вызывает или включает и ка­кую-то активность с его стороны — внешнюю или внутреннюю. С другой сторо­ны, ход собственной деятельности человека и тех событий, которые в основном зависят от нее, неизбежно включает и ту или иную меру пассивности, внешней обусловленности, так как результат действий, которые совершает человек, зави-
сит не только от его побуждений и намерений, но и от объективных обстоя­тельств.
Таким образом, объективно в действиях человека налицо и действенность, ак­тивность, и страдательность, пассивность, в этой своей противоположности дан­ные в единстве и взаимопроникновении. Соответственно они представлены и в эмоциональной сфере человека, которая включает в себя и активность того или иного эмоционального отношения к происходящему, и пассивность того или ино­го состояния, которое испытывает человек, подвергаясь различным воздействиям.
Это взаимоотношение активности и пассивности накладывает существенный отпечаток на эмоциональную сферу. Оно проявляется в выше уже отмеченной двусторонности эмоциональных образований, выступающих, с одной стороны, как активные эмоциональные тенденции, стимулирующие к деятельности, с другой — как эмоционально переживаемые состояния, которые испытывает человек.
В учениях, авторы которых пытались глубже проникнуть в природу эмоций, эта поляр­ность активности и пассивности отмечалась как существенная черта эмоциональной сферы, но объяснения при этом давались различные. Р. Декарт, следуя в основном христианской традиции и развивая учение о дуализме двух субстанций, усматривал источник этой полярно­сти в дуализме души и тела. Страсть, поскольку она активность души, — акт мысли, чистого познания; она активна, поскольку не есть влечение тела, а познание души; она же есть нечто страдательное, пассивное (passion), поскольку является порождением плоти и ее влечений. Активность, таким образом, относится на счет души, пассивность — на счет воздействия на душу со стороны тела.
Б. Спиноза, заостряя интеллектуалистические тенденции концепции души, основу кото­рой заложил Декарт, ищет источники этой полярности внутри самой души как познающего субъекта и усматривает ее в дуализме совершенного и несовершенного познания. Актив­ность или пассивность души зависит у Спинозы от адекватности или неадекватности позна­ния. Душа пассивна, поскольку она имеет неадекватные идеи и поскольку ее аффекты — это страсти, т. е. страдательные, пассивные состояния; поскольку она имеет адекватные идеи, она активна, ее аффекты — действия души.
Мы видим источник этой противоположности активности и пассивности в действенных взаимоотношениях субъекта и объекта, взаимопроникающих друг в друга, так что отношение между активностью и пассивностью перестает быть метафизически внешним. Каждая эмо­ция не является или пассивной, или активной, а и пассивной, и активной. Весь вопрос лишь в мере одной и другой, в силу которой эмоция выступает в одном случае преимущественно как страдательное состояние аффицированности, плененности, в другом — преимущественно как активный процесс порыва, устремленности, действенности.
На этой основе мы можем тоже прийти к положению, которое в рамках своей концепции сформулировал Спиноза, определив аффекты (что у него равнозначно с нашим понятием эмоции, а не с более узким современным понятием аффекта) как состояния, которые увели­чивают или уменьшают способность к действию («Этика», часть третья, определение 3).

ЭМОЦИИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
Если все происходящее, поскольку оно имеет то или иное отношение к человеку и поэтому вызывает то или иное отношение с его стороны, может вызвать у него те или иные эмоции, то особенно тесной является действенная связь между эмо­циями человека и его собственной деятельностью. Эмоция с внутренней необхо­димостью зарождается из соотношения — положительного или отрицательно­го — результатов действия к потребности, являющейся его мотивом, исходным побуждением.
Это связь взаимная: с одной стороны, ход и исход человеческой деятельности вызывают обычно у человека те или иные чувства, с другой — чувства человека, его эмоциональные состояния влияют на его деятельность. Эмоции не только обусловливают деятельность, но и сами обусловливаются ею. Характер эмоций, их основные свойства и строение эмоциональных процессов зависят от нее.
Так как объективный результат человеческих действий зависит не только от побуждений, из которых они исходят, но и от объективных условий, в которых они совершаются; так как у человека много самых различных потребностей, из которых то одна, то другая приобретает особую актуальность, результат дей­ствия может оказаться либо в соответствии, либо в несоответствии с наиболее актуальной для личности в данной ситуации на данный момент потребностью. В зависимости от этого ход собственной деятельности породит у субъекта поло­жительную или отрицательную эмоцию, чувство, связанное с удовольствием или неудовольствием. Появление одного из этих двух полярных качеств вся­кого эмоционального процесса будет, таким образом, зависеть от складывающе­гося в ходе деятельности и в ходе деятельности изменяющегося соотношения между действием и его исходными побуждениями. Возможны и объективно нейтральные участки в действии, когда выполняются те или иные операции, не имеющие самостоятельного значения; они оставляют личность эмоционально нейтральной. Поскольку человек как сознательное существо в соответствии со своими потребностями, своей направленностью ставит себе определенные цели, можно сказать также, что положительное или отрицательное качество эмоции определяется соотношением между целью и результатом действия.
В зависимости от отношений, складывающихся по ходу деятельности, опреде­ляются и другие свойства эмоциональных процессов. В ходе деятельности есть обычно критические точки, в которых определяется благоприятный для субъек­та или неблагоприятный для него результат, оборот или исход его деятельности. Человек как сознательное существо более или менее адекватно предвидит при­ближение таких критических точек. При приближении к ним в чувстве челове­ка — положительном или отрицательном — нарастает напряжение. После того как критическая точка пройдена, в чувстве человека — положительном или от­рицательном — наступает разрядка.
Наконец, любое событие, любой результат собственной деятельности челове­ка в соотношении с различными его мотивами или целями может приобрести амбивалентное — одновременно и положительное, и отрицательное — значе­ние. Чем более внутренне противоречивый, конфликтный характер принимает протекание действия и вызванный им ход событий, тем более сумбурный харак­тер принимает эмоциональное состояние субъекта. Такой же эффект, как не­разрешимый конфликт, может произвести и резкий переход от положительно­го — особенно напряженного — эмоционального состояния к отрицательному и наоборот. С другой стороны, чем более гармонично, бесконфликтно протекает процесс, тем более покойный характер носит чувство, тем меньше в нем остроты и возбуждения.
Мы пришли, таким образом, к выделению трех качеств, или измерений, чувства. Стоит сопоставить их трактовку с той, которая дана в трехмерной теории чувств В. Вундта. Вундт выделял именно эти измерения (удовольствия и неудовольствия, напряжения и разрядки (разрешения], возбуждения и успокоения). Каждую из пар он попытался соотнести с соот­ветствующим состоянием пульса и дыхания, с физиологическими висцеральными процессами мы связываем их с различным отношением к событиям, в которые включается человек, с различным ходом его деятельности. Для нас эта связь фундаментальна. Значение висце­ральных физиологических процессов, конечно, не отрицается, но им отводится иная — под­чиненная — роль; чувства удовольствия или неудовольствия, напряжения и разрядки и т. п. связаны, конечно, с органическими висцеральными изменениями, но сами изменения имеют у человека по большей части производный характер; они лишь «механизмы», посредством ко­торых осуществляется определяющее влияние взаимоотношений, которые в ходе деятельно­сти складываются у человека с миром. <...>
Многообразие чувств зависит от многообразия реальных жизненных отно­шений человека, которые в них выражаются, и видов деятельности, посредством которых они осуществляются.
Характер эмоционального процесса зависит далее и от структуры деятельно­сти. Эмоции прежде всего существенно перестраиваются при переходе от биоло­гической жизнедеятельности, органического функционирования к общественной трудовой деятельности. С развитием деятельности трудового типа эмоциональ­ный характер приобретает не только процесс потребления, использования тех или иных благ, но также и прежде всего их производство, даже в том случае, когда — как это неизбежно бывает при разделении труда — данные блага не­посредственно не предназначены служить для удовлетворения собственных по­требностей. У человека эмоции, связанные с деятельностью, занимают особое место, поскольку именно она дает положительный или отрицательный резуль­тат. Отличное от элементарного физического удовольствия или неудовольствия чувство удовлетворения или неудовлетворения со всеми его разновидностями и оттенками (чувства успеха, удачи, торжества, ликования и неуспеха, неудачи, кра­ха и т. д.) связано прежде всего с ходом и исходом деятельности.
При этом в одних случаях чувство удовлетворения связано преимуществен­но с результатом деятельности, с ее достижениями, в других — с ходом ее. Однако и тогда, когда это чувство связано в первую очередь с результатом дея­тельности, результат переживается эмоционально, поскольку осознается как до­стижение по отношению к деятельности, которая к ним привела. Когда данное достижение уже закреплено и превратилось в обычное состояние, во вновь уста­новившийся уровень, не требующий напряжения, труда, борьбы за его сохране­ние, чувство удовлетворения относительно быстро начинает притупляться. Эмо­ционально переживается не остановка на каком-нибудь уровне, а переход, дви­жение к более высокому уровню. Это можно наблюдать на деятельности любого рабочего, добившегося резкого повышения производительности труда, на дея­тельности ученого, совершившего то или иное открытие. Чувство достигнутого успеха, торжества сравнительно быстро затухает, и каждый раз снова разгорает­ся стремление к новым достижениям, ради которых нужно биться и работать.
Точно так же, когда эмоциональные переживания вызывает сам процесс де­ятельности, то радость и увлечение процессом труда, преодоление трудностей, борьба не являются чувствами, связанными лишь с процессом функционирова­ния. Наслаждение, которое доставляет нам процесс труда, — это в основном - наслаждение, связанное с преодолением трудностей, т. е. с достижением частич­ных результатов, с приближением к результату, который является конечной це­лью деятельности, с движением по направлению к нему. Таким образом, чувства, связанные по преимуществу с ходом деятельности, хотя и отличны, но неотрыв­ны от чувств, связанных с ее исходом. <...> Последние в трудовой деятельно­сти обычно преобладают. Осознание того или иного результата как цели дей­ствия выделяет его, придает ему ведущее значение, в силу которого эмоциональ­ное переживание ориентируется главным образом по нему.
Это отношение несколько смещается в игровой деятельности. Вопреки очень распространенному мнению эмоциональные переживания и в игровом процессе никак не сводятся к чисто функциональному удовольствию (за исключением разве первых, самых ранних, функциональных игр ребенка, в которых соверша­ется первоначальное овладение им своим телом). Игровая деятельность ребенка не сводится к функционированию, а тоже состоит из действий. Так как игровая деятельность человека является производной от трудовой и развивается на ее основе, то и в игровых эмоциях выступают черты, общие с теми, которые вытека­ют из строения трудовой деятельности. Однако, наряду с чертами общими, есть в игровой деятельности, потому и в игровых эмоциях и черты специфические. И в игровом действии, исходя из тех или иных побуждений, ставятся те или иные цели, но только воображаемые. В соответствии с воображаемым характе­ром целей в игре значительно увеличивается удельный вес эмоций, связанных с ходом действия, с процессом игры, хотя и в игре результат, победа в состязании, удачное разрешение задачи и т. п. далеко не безразличны. Это перемещение центра тяжести эмоциональных переживаний в игре связано и с иным, специфи­ческим для нее соотношением мотивов и целей деятельности.
Своеобразное смещение эмоционального переживания происходит в тех слож­ных видах деятельности, в которых расчленяется разработка замысла, плана действия и его дальнейшее осуществление, и первая выделяется в относительно самостоятельную теоретическую деятельность, а не совершается в ходе практи­ческой деятельности. В таких случаях особенно сильный эмоциональный на­строй может прийтись на эту начальную стадию. В деятельности писателя, уче­ного, художника разработка замысла произведения может переживаться особен­но эмоционально — острее, чем его последующее кропотливое осуществление.
К. Бюлер выдвинул закон, согласно которому по ходу действия положитель­ные эмоции перемещаются от конца к началу. Закон, так сформулированный, не вскрывает подлинных причин явлений, которые обобщает. Подлинные причины перемещения положительных эмоций от конца действия к его началу лежат в изменении характера и строения деятельности. По существу, эмоции, как поло­жительные, так и отрицательные, могут быть связаны со всем ходом действия и с его исходом. Если для ученого или художника с особенно интенсивной радо­стью может быть сопряжен начальный этап замысла своего произведения, то это объясняется тем, что разработка замысла или плана превращается в предваряю­щую, относительно самостоятельную и притом очень напряженную, интенсивную деятельность, ход и исход которой поэтому доставляют свои очень яркие радо­сти и — иногда — муки.
Смещение эмоционального переживания к началу действия связано также с ростом сознания. Маленький ребенок, не способный предвидеть результат своих действий, не может и заранее, с самого начала испытать эмоциональный эффект от последующего результата. Но у того, кто в состоянии предвидеть результаты и дальнейшие последствия своих поступков, переживание, соотнесение предстоя­щих результатов действия к побуждениям, определяющее его эмоциональный характер, сможет определиться уже с самого начала.
Таким образом, раскрывается многообразная и многосторонняя зависимость эмоций человека от его деятельности.
В свою очередь эмоции существенно влияют на ход деятельности. Как фор­ма проявления потребностей личности эмоции выступают в качестве внутрен­них побуждений к деятельности. Эти внутренние побуждения, выражающиеся в чувствах, обусловлены реальными отношениями индивида к окружающему его миру.
Для того чтобы уточнить роль эмоции в деятельности, необходимо различать эмоции, или чувства, и эмоциональность, или аффективность как таковую.
Ни одна реальная эмоция не сводима к изолированно взятой, чистой, т. е. абстрактной, эмоциональности или аффективности. Всякая реальная эмоция обычно представляет собой единство аффективного и интеллектуального, пере­живания и познания, поскольку она включает в себя в той или иной мере и волевые моменты, влечения, стремления, поскольку вообще в ней в той или иной мере выражается весь человек. Взятые в конкретной целостности, эмоции слу­жат побуждениями, мотивами деятельности. Они обусловливают ход деятель­ности индивида, будучи сами обусловлены им. В психологии часто говорят о единстве эмоций, аффекта и интеллекта, полагая, что этим преодолевают абст­рактную точку зрения, расчленяющую психологию на отдельные элементы, или функции. Между тем подобными формулировками исследователь лишь под­черкивает свою зависимость от идей, которые стремится преодолеть. В действи­тельности нужно говорить не просто о единстве эмоций и интеллекта в жизни личности, но о единстве эмоционального, или аффективного, и интеллектуально­го внутри самих эмоций, так же как и внутри самого интеллекта.
Если теперь в эмоции выделить эмоциональность, или аффективность, как таковую, то можно будет сказать, что она вообще не детерминирует, а лишь регу­лирует детерминируемую иными моментами деятельность человека; она делает индивида более или менее чувствительным к тем или иным побуждениям, созда­ет как бы систему шлюзов, которые в эмоциональных состояниях устанавлива­ются на ту или иную высоту; приспособляя, адаптируя и рецепторные, вообще познавательные, и моторные, вообще действенные, волевые функции, она обус­ловливает тонус, темпы деятельности, ее настроенность на тот или иной уровень. Иными словами, эмоциональность как таковая, т. е. эмоциональность как момент или сторона эмоций, обусловливает по преимуществу динамическую сторону или аспект деятельности.
Неправильно было бы (как это делает, например, К. Левин) переносить это положение на эмоции, на чувства в целом. Роль чувства и эмоций не сводима к динамике, потому что и сами они не сводимы к одному лишь изолированно взя­тому эмоциональному моменту. Динамический момент и момент направленности теснейшим образом взаимосвязаны. Повышение восприимчивости и интенсив­ности действия носит обычно более или менее избирательный характер: в опреде­ленном эмоциональном состоянии, охваченный определенным чувством, человек •'становится более восприимчивым к одним побуждениям и менее — к другим. Таким образом, динамические изменения в эмоциональных процессах обычно носят направленный характер. В конечном счете эмоциональный процесс вклю­чает и задает динамическое состояние и направленность, поскольку выражает то или иное динамическое состояние в определенной направленности или опреде­ленным образом направленные динамические соотношения. При этом динами­ческая характеристика эмоций неотрывна от их содержания, и в содержатель­ных отношениях индивида к тому объекту, на который направлена его деятель­ность, нужно искать причину того или иного распределения динамических соот­ношений, а не наоборот.
Только в тех случаях, когда, как при аффектах, очень сильное эмоциональное возбуждение тормозит сознательную интеллектуальную деятельность, динами­ческие моменты начинают преобладать над смысловым содержанием и избира­тельной направленностью действия: сильное эмоциональное возбуждение созда­ет напряжение, при котором любой повод может вызвать разрядку. Такой раз­рядкой и является импульсивное действие. Оно обусловлено по преимуществу динамическими отношениями, создавшимся в индивиде напряжением. Действие разрядки при этом сплошь и рядом направляется вовсе не на то и не на того, чем или кем было порождено обусловившее его напряжение. Такое действие поэто­му представляется мало мотивированным; «реакция» не адекватна «стимулу»: ничтожный повод может в таких условиях вызвать непомерно большую вспышку. У разных людей подверженность таким эмоциональным вспышкам или взры­вам, аффективным разрядкам различна: она зависит от особенностей их темпе­рамента. У одного и того же человека она различна в разных ситуациях: аф­фективные взрывы порождают, собственно, лишь конфликтные ситуации, в ко­торых индивид подвергается действию сильных побуждений, направленных в противоположные стороны, т. е. несовместимых между собой.
Таким образом, конкретно взаимоотношения между динамическими и содер­жательными, смысловыми компонентами эмоциональных процессов могут при различных условиях складываться по-разному. В основе своей они взаимосвя­заны. Но в некоторых случаях они могут выступать и различно: динамическое напряжение, возникшее из одного источника, и энергия, им порожденная или мобилизованная, могут быть переключены на другое, отличное от первоначаль­ного, русло. Такое переключение мобилизованной в эмоциональном состоянии энергии на новые, более важные и ценные пути, при некоторых условиях воз­можное, может иметь большое практическое значение. Не следует, однако, пред­ставлять его себе так упрощенно и, главное, механистично, как это иногда делают, говоря о переключении и сублимации. Для того чтобы произошло переключение энергии и сосредоточение ее в новом фокусе, отличном от очага, в котором она первоначально скопилась, необходимо, чтобы этот новый очаг сам тоже обладал притягательной эмоциональной силой; только тогда он сможет «переключить» — собрать и сосредоточить на себе порожденную в другом очаге динамическую силу. Неправильно было бы, например, предположить (как это делает 3. Фрейд), что подлинные импульсы к деятельности исходят только из сексуальных источ­ников, и при этом говорить о переключении сексуальной энергии на другие пути, о ее сублимировании. Вызванный специальным эмоциональным процессом ди­намический эффект может иррадиировать и дать общее разлитое возбуждение; но для того чтобы заключенные в нем силы сконцентрировались на новом очаге, нужно, чтобы к этому последнему их привлекли самостоятельно здесь действую­щие стимулы.
Динамическое значение эмоционального процесса может быть вообще двоя­ким: эмоциональный процесс может повышать тонус, энергию психической дея­тельности и может снижать, тормозить ее. Одни — особенно У. Кеннон, который специально исследовал эмоциональное возбуждение при ярости и страхе, — подчеркивают по преимуществу их мобилизующую функцию (emergency func­tion по Кеннону), для других (Э. Клапаред, Кантор и др.), наоборот, эмоции неразрывно связаны с дезорганизацией поведения; они возникают при дезорга­низации и порождают срыв.
Каждая из двух противоположных точек зрения опирается на реальные фак­ты, но обе они исходят из ложной метафизической альтернативы «либо — либо» и потому, отправляясь от одной категории фактов, вынуждены закрывать глаза на другую. На самом деле не подлежит сомнению, что и здесь действительность противоречива: эмоциональные процессы могут и повысить эффективность дея­тельности, и дезорганизовать ее. Иногда это может зависеть от интенсивности процесса: положительный эффект, который дает эмоциональный процесс при некоторой оптимальной интенсивности, может перейти в свою противополож­ность и дать отрицательный, дезорганизующий эффект при чрезмерном усиле­нии эмоционального возбуждения. Иногда один из двух противоположных эф­фектов прямо обусловлен другим: повышая активность в одном направлении, эмоция тем самым нарушает или дезорганизует ее в другом; остро подымающе­еся в человеке чувство гнева, способное мобилизовать его силы на борьбу с вра­гом и в этом направлении оказать благоприятный эффект, может в то же время дезорганизовать умственную деятельность, направленную на разрешение каких-либо теоретических задач. Это не значит, что динамический эффект каждой эмо­ции всегда специфичен или всегда обладает противоположным знаком для раз­лично направленных видов деятельности. Иногда эмоциональный процесс мо­жет дать генерализованный динамический эффект, распространяющийся с того очага, в котором он возник, на все проявления личности.
Сильная эмоция может в результате «шока» дезорганизовать деятельность человека и оставить его на некоторое время в таком подавленном состоянии, в котором он не может сделать что-либо, требующее какого-то напряжения и сосредоточения. И вместе с тем иногда необычное чувство, охватившее человека, может вызвать такой подъем всех его сил и сделать его способным на такие достижения, до которых он никогда бы не поднялся без этого чувства. Радость, порожденная каким-нибудь значительным для личности переживанием, может вызвать прилив сил, при котором любая работа будет делаться легко. Реальные взаимоотношения чрезвычайно многообразны и противоречивы. Сплошь и ря­дом выступающая противоречивость — то положительного, адаптивного и сти­мулирующего, то отрицательного, дезорганизующего — динамического эффекта эмоций связана, в частности, с многообразием эмоций и стереотипностью перифе­рического физиологического механизма эмоциональности.
Б. Спиноза правильно определял эмоции как состояния, которые «увеличи­вают или уменьшают способность самого тела к действию, благоприятствуют ей или ограничивают ее» («Этика», часть третья, определение 3). Радостное чув­ство, порожденное успехом, обычно повышает энергию для дальнейшей успеш­ной деятельности, а печаль, уныние, наступающие при неладящейся работе, в свою очередь могут снизить энергию для дальнейшей деятельности. Однако эту противоположность положительного и отрицательного динамического эффекта эмоционального процесса не следует превращать в чисто внешнее их противо­поставление. Деление чувств на стенические, повышающие, и астенические, по­нижающие жизнедеятельность (И. Кант), имеет лишь относительное значение, поскольку одно и то же чувство в зависимости от различных условий — преж­де всего силы его — может быть и «стеническим», и «астеническим». <...>
Роль периферических реакций в эмоциональном процессе особенно интере­совала У. Джемса и К. Ланге, построивших в результате свою психологическую теорию эмоций.
Джемс следующим образом резюмирует свою теорию: «Телесное возбужде­ние следует непосредственно за восприятием вызвавшего его факта: осознание нами этого возбуждения и есть эмоция. Обыкновенно принято выражаться сле­дующим образом: мы потеряли состояние, огорчены и плачем, мы повстречались с медведем, испуганы и обращаемся в бегство, мы оскорблены врагом, приведены в ярость и наносим ему удар. Согласно защищаемой мной гипотезе порядок этих событий должен быть несколько иным: именно первое душевное состояние не сменяется немедленно вторым; между ними должны находиться телесные про­явления, и потому наиболее рационально выражаться следующим образом: мы опечалены, потому что плачем, приведены в ярость, потому что бьем другого, боимся, потому что дрожим, а не говорить: мы плачем, бьем, дрожим, потому что опечалены, приведены в ярость, испуганы. Если бы телесные проявления не сле­довали немедленно за восприятием, то последнее было бы по форме своей чисто познавательным актом, бледным, лишенным колорита и эмоциональной "тепло­ты". Мы в таком случае могли бы видеть медведя и решить, что всего лучше обратиться в бегство, могли бы нанести оскорбление и найти справедливым отра­зить удар, но мы не ощущали бы при этом страха или негодования».
Основной смысл этих парадоксально звучащих утверждений заключается в том, что эмоции обусловлены исключительно периферическими изменениями: внешние впечатления чисто рефлекторно, минуя высшие центры, с которыми связаны процессы сознания, вызывают ряд изменений в организме; эти измене­ния обычно рассматриваются как следствие или выражение эмоций, между тем как по Джемсу, лишь последующее осознание этих органических изменений, обусловленное их проекцией на кору, и составляет эмоцию. Эмоция, таким обра­зом, отожествляется с осознанием органических изменений.
Аналогичную точку зрения развил К. Ланге в своей «сосудодвигательной те­ории» эмоций. Эмоции-аффекты, по Ланге, определяются состоянием иннерва­ции и шириной сосудов, которые задействованы при этих эмоциях.
Анализируя, например, грусть, Ланге говорит: «Устраните усталость и вя­лость мускулов, пусть кровь прильет к коже и мозгу, появится легкость в членах, и от грусти ничего не останется». Для Ланге, таким образом, эмоция — это осознание происходящих в организме сосудодвигательных (вазомоторных) из­менений и их последствий. Теория Ланге, таким образом, принципиально одно­родна с теорией Джемса. Поэтому обычно их объединяют и говорят о теории эмоций Джемса—Ланге. Но Джеме, не сужая так, как Лаке, физиологические основы эмоций, вместе с тем значительно более четко поставил основной вопрос о периферической или центральной обусловленности эмоций. Вокруг этой про­блемы сосредоточилась в дальнейшем экспериментальная работа.
Теория Джемса—Ланге правильно отмечала существенную роль, которую играют в эмоциях органические изменения периферического характера. Дей­ствительно, без вегетативных, висцеральных реакций нет эмоций. Они являются не только внешним выражением эмоций, но и существенным их компонентом. Если выключить все периферические органические изменения, которые обычно имеют место при страхе, то останется скорее мысль об опасности, чем чувство страха; в этом Джеме прав. Но теория Джемса—Ланге совершенно ошибочно свела эмоции исключительно к периферическим реакциям и в связи с этим пре­вратила сознательные процессы центрального характера лишь во вторичный, следующий за эмоцией, но не включенный в нее и ее не определяющий акт. Современная физиология показала, что эмоции не сводимы к одним лишь пери­ферическим реакциям. В эмоциональных процессах участвуют в теснейшем вза­имодействии как периферические, так и центральные факторы. Психология не может этого не учитывать.

ВЫРАЗИТЕЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ
Широко разлитые периферические изменения, охватывающие при эмоциях весь организм, распространяясь на систему мышц лица и всего тела, проявляются в так называемых выразительных движениях (мимике — выразительные движе­ния лица; пантомимике — выразительные движения всего тела и «вокальной мимике» — выражение эмоций в интонации и тембре голоса). <...>
В повседневной жизни мы по выразительным движениям, по тончайшим изме­нениям в выражении лица, в интонации и т. д. чувствуем иногда малейшие сдви­ги в эмоциональном состоянии, в «настроении» окружающих нас людей, особен­но близких нам. Ряд американских исследователей (А. Фелеки, Г. С. Лэнгфелд, К. Лэндис, М. Шерманн) пришли к выводу, что суждения об эмоциональном со­стоянии на основании выражения лица оказываются по большей части сбивчи­выми и ненадежными. Конечно, смех, улыбка обычно не вызывают сомнений и расхождения в суждениях; относительно легко опознается выражение презре­ния, но уже удивление и подозрение и даже страх и гнев, а тем паче более тонкие оттенки чувств труднее дифференцировать по выражению лица.
В специальных опытах некоторые из исследователей (К. Лэндис, М. Шер­манн) в лабораторных условиях вызывали у людей различные эмоциональные состояния. Испытуемые, не будучи осведомленными об эмоциональных состоя­ниях этих людей, должны были их определить по выражению лиц.
Иногда исследователи подменяли живое человеческое лицо фотографией, на которой либо сам исследователь (А. Фелеки), либо актер специально изображал ту или иную эмоцию (Г. С. Лэнгфелд, К. Лэндис). При этом старания исследова­телей были направлены на то, чтобы определить для каждой эмоции, какую в точ­ности группу мышц лица она включает и какое в точности движение каждой из этих мышц для нее специфично. Оказалось, что в игре мышц при различных эмоциях наблюдаются значительные индивидуальные различия и для более тон­ких оттенков чувств трудно установить какой-либо единый набор мышц.
Результаты, к которым привели эти исследования, можно отчасти объяснить отличием тех экспериментальных условий, при которых наблюдались эмоции в лабораторных исследованиях, от реальных условий, в которых мы в жизни или даже на сцене, наблюдая игру актеров, судим об эмоциях. В частности, на фото­графиях дано лишь статическое, застывшее выражение, между тем как в жизни' мы наблюдаем динамику, переход от одного выражения к другому, изменение выражения, и именно в этом изменении, собственно, и заключается выражение. В одном, изолированно взятом, выражении лица, естественно, не всегда можно расчленить его общее характерологическое выражение и специальное выражение того или иного эмоционального состояния, лишь в игре этого лица, в перехо­де от одного выражения к другому проявляются изменяющиеся эмоциональные состояния; между тем в этих опытах одно выражение лица рассматривается вне соотношения с другими. Далее, само лицо рассматривается в отрыве от человека и вне его конкретных отношений к той ситуации, из которой возникает и к кото­рой относится эмоция.
При такой постановке вопроса вскрываются принципиальные теоретические предпосылки этих исследований — бихевиористское представление о том, будто эмоция — это интраорганическая реакция, реакция, ограниченная поверхностью организма, хотя в действительности органические реакции — это не эмоция, а лишь компонент эмоции, конкретный смысл которого определяется из целого; значение эмоции раскрывается из отношения человека к окружающему, к дру­гим людям. В изолированно взятом выражении лица напрасно ищут раскрытие существа эмоции; но из того, что по изолированно взятому выражению лица, без знания ситуации, не всегда удается определить эмоцию, напрасно заключают, что мы узнаем эмоцию не по выражению лица, а по ситуации, которая ее вызывает. В действительности из этого можно заключить только то, что для распознания эмоций, особенно сложных и тонких, выражение лица служит не само по себе, не изолированно, а в соотношении со всеми конкретными взаимоотношениями че­ловека с окружающим. Выразительные движения — это выразительный «под­текст» (см. главу о речи) к некоторому тексту, который необходимо знать, чтобы правильно раскрыть смысл подтекста. <...>
Но и тут распознавать индивидуально своеобразные выразительные движе­ния каждого человека и по ним улавливать все оттенки его чувств, правильно интерпретируя его выразительные движения, мы научаемся лишь в процессе более или менее длительного и близкого общения с ним. Поэтому также мало­плодотворно (как это делает К, Дунлап и др.) в абстрактной форме ставить вопрос о том, какова относительная значимость в общем выражении лица верх­ней и нижней его части, в частности глаз (точнее, глазных мышц) и рта (точнее, мышц рта).
Вопрос в конечном счете упирается в общую теорию выразительных движе­ний, неразрывно связанную с общей теорией эмоций. Лишь в свете такой теории можно осмыслить и истолковать экспериментальные факты. Для представите­лей традиционной психологии, интерпретирующих сознание как замкнутый внут­ренний мир переживаний, выразительные движения — это внешний коррелят или спутник переживания. Эта точка зрения была развита в теории вырази­тельных движений В. Вундта. «Аффекты, — пишет он, — это та сторона ду­шевной жизни, по отношению к которой выразительные движения и порожда­ющие их процессы иннервации должны рассматриваться как их физические корреляты» [201 Wundt W. Volkerpsychologie: In 2 Bd. Leipzig, 1904. Bd. I: Die Sprache. S. 90. ]
. Вундт при этом исходит из того, что «с каждым изменением пси­хических состояний одновременно связаны изменения им соответствующих (кор­релятивных) физических явлений» [202 Ibidem.]. В основе этой теории выразительных дви­жений лежит, таким образом, принцип психофизического параллелизма. Она извне соотносит движение с переживанием; называя это движение выразитель­ным, она трактует его как сопутствующее, сопроводительное; реальная связь у
выразительного движения имеется лишь с порождающими его процессами ин­нервации. Эта психофизиологическая точка зрения связывает выразительные движения с внутренними органическими процессами и лишь внешне соотносит их с внутренними душевными переживаниями. Точка зрения психолога-идеа­листа — интероспекциониста, параллелиста — и точка зрения физиолога, кото­рый ищет конечного объяснения выразительных движений лишь во внутриорганических процессах иннервации и т. п., совпадают потому, что как одна, так и другая пытаются понять выразительные движения лишь из соотношений внут­ри индивида. При таких условиях движение и психическое содержание неиз­бежно распадаются, и выразительное движение перестает что-либо выражать; из выражения в собственном смысле слова оно превращается лишь в сопро­вождение, в лишенную всякого психического содержания физиологическую ре­акцию, сопутствующую лишенному всякой действенной связи с внешним миром внутреннему переживанию.
Для того чтобы понять выразительные движения, так же как и само пережи­вание, надо перейти от абстрактного индивида, только переживающего, к реаль­ному индивиду. В отличие от точки зрения имманентно-психологической (фено­менологической) и физиологической, эта точка зрения — биологическая и соци­альная. С биологической точки зрения подходил к выразительным движениям, в частности, Ч. Дарвин. Согласно первому началу, которое Дарвин вводит для объяснения выразительных движений, они являются рудиментарными обрывка­ми прежде целесообразных действий. Точка зрения, рассматривающая вырази­тельное движение как начало намечающегося, но невыполненного, заторможен­ного действия, принимается поведенческой психологией, которая превращает, та­ким образом, выразительное движение в отрывок поведения, в соответствующую тому или иному поведению установку или «позу» (Дж. Уотсон). Однако если рассматривать поведение — с точки зрения бихевиориста — лишь как внешнюю реакцию организма, лишенную внутреннего содержания, то от выразительного движения, как связанного с внутренним содержанием личности, ничего не оста­ется, так же как ничего не остается и от самого внутреннего содержания. Для того чтобы подход к выразительному движению от действия, от поведения был плодотворен, необходимо, чтобы в самом действии раскрывалось внутреннее со­держание действующего лица. Нужно учесть при этом, что выразительным мо­жет быть не только движение, но и действие, не только его намечающееся начало, но и дальнейшее течение. Так же как в логическую ткань живой человеческой речи вплетаются выразительные моменты, отражающие личность говорящего, его отношение к тому, что он говорит, и к тому, к кому он обращается, так и в практический конспект человеческих действий непрерывно вплетаются такие же выразительные моменты; в том, как человек делает то или иное дело, выражается его личность, его отношение к тому, что он делает, и к другим людям. В трудовых действиях людей эти выразительные движения характеризуют стиль работы, свойственный данному человеку, его «туше» и играют определенную роль как бы настроя в организации и протекании работы.
Так же как вообще действие не исчерпывается внешней своей стороной, а имеет и свое внутреннее содержание и, выражая отношения человека к окружающему, является внешней формой существования внутреннего духовного содержания личности, так же и выразительные движения не просто лишь сопровождение эмоций, а внешняя форма их существования или проявления.
Выразительное движение (или действие) не только выражает уже сформи­рованное переживание, но и само, включаясь, формирует его; так же как, форму­лируя свою мысль, мы тем самым формируем ее, мы формируем наше чувство, выражая его. Когда У. Джеме утверждал, что не страх порождает бегство а бегство порождает панику и страх, не уныние вызывает унылую позу, а унылая поза (когда человек начинает волочить ноги, мина у него делается кислой и весь он как-то опускается) порождает у него уныние, ошибка Джемса заключалась только в том, что, переворачивая традиционную точку зрения, он также недиа­лектично взял лишь одну сторону. Но отмеченная им зависимость не менее реальна, чем та, которую обычно односторонне подчеркивает традиционная тео­рия. Жизнь на каждом шагу учит тому, как, давая волю проявлениям своих чувств, мы этим их поддерживаем, как внешнее проявление чувства само воздей­ствует на него. Таким образом, выразительное движение (или действие) и пере­живание взаимопроникают друг в друга, образуя подлинное единство. Объясне­ние выразительных движений можно дать не на основе психофизического па­раллелизма, а лишь на основе психофизического единства. Выразительное движение, в котором внутреннее содержание раскрывается вовне, — это не внешний лишь спутник или сопровождение, а компонент эмоций. Поэтому вы­разительные движения и выразительные действия создают — как это имеет место в игре актера — образ действующего лица, раскрывая его внутреннее содержание во внешнем действии. В игре актера подлинная сущность вырази­тельного движения и выразительного действия выступает особенно отчетливо (и здесь его и нужно бы изучать). Через выразительность своих движений и действий актер не только раскрывает чувства зрителю, через них он сам входит в чувства своего героя и, действуя на сцене, начинает жить ими и их переживать.
Как сами эмоции, или чувства, человека, так и выразительные движения, кото­рыми они сопровождаются, согласно мысли Дарвина, являются только пережит­ками или рудиментами прежде целесообразных инстинктивных движений. Не подлежит сомнению, что эмоции в прошлом генетически были связаны с инстинктами, и частично происхождение выразительных движений может быть объяснено на основании дарвиновского принципа; однако это объяснение толь­ко частичное. <... >
Но существо вопроса в том, что как бы сначала ни возникли выразительные движения и какова бы ни была первоначальная функция этих движений, они во всяком случае не просто рудиментарные образования, потому что они выполня­ют определенную актуальную функцию, а именно функцию общения; они — средство сообщения и воздействия, они — речь, лишенная слова, но исполненная экспрессии. Эта реальная функция выразительных движений в настоящем, ко­нечно, не менее существенна для их понимания, чем гипотетическая функция их в прошлом. Исключительно тонко дифференцированная мимика человеческого лица никогда не достигла бы современного уровня выразительности, если бы в ней лишь откладывались и запечатлевались ставшие бесцельными движения. Но менее всего можно говорить о выразительных движениях как о мертвых рудиментах, не выполняющих никакой актуальной функции. Иногда едва уло­вимая улыбка, на мгновение осветившая лицо человека, может стать событием, способным определить всю личную жизнь другого человека, чуть заметно сдвинутые брови могут оказаться более эффективным средством для предотвращения какого-либо чреватого последствиями поступка, чем иные пространные рас­суждения и сопряженные с большой затратой сил меры воздействия.
Социальная функция, выполняемая выразительными движениями, оказывает на них определяющее влияние. Поскольку они служат средствами выражения и воздействия, они приобретают характер, необходимый для выполнения этих функций. Символическое значение, которое выразительное движение приобре­тает для других людей в процессе общения, начинает регулировать употребле­ние его индивидом. Форма и употребление наших выразительных движений преобразовываются и фиксируются той общественной средой, к которой мы при­надлежим, в соответствии со значением, присвоенным ею нашим выразительным движением. Общественная фиксация этих форм и их значения создает возмож­ность чисто конвенциональных выразительных движений (конвенциональная улыбка), за которыми нет чувства, ими выражаемого. Но и подлинное выраже­ние действительных чувств получает .обычно установленную, стилизованную, как бы кодифицированную социальными обычаями форму. Нигде нельзя про­вести грани между тем, что в наших выразительных движениях природно и что в них социально; природное и социальное, естественное и историческое здесь, как и повсюду у человека, образуют одно неразложимое единство. Нельзя по­нять выразительных движений человека, если отвлечься от того, что он — обще­ственное существо.
Чтобы до конца понять выразительные движения людей, нужно подойти к ним, исходя из того действия или воздействия, которое они оказывают на других людей. Наши выразительные движения, воспринимаясь и истолковываясь дру­гими людьми из контекста нашего поведения, приобретают для них определен­ное значение. Значение, которое они приобретают для окружающих, придает им новое значение для нас самих. Первоначально рефлекторная реакция превра­щается в семантический акт. Мы сплошь и рядом производим то или иное выра­зительное движение именно потому, что, как мы знаем, оно имеет определенное значение для других. Выражение и воздействие взаимосвязаны и взаимообус­ловлены. Черпая свое значение из общения, они в известной степени заменяют речь. Природная основа непроизвольных рефлекторных выразительных реак­ций дифференцируется, преобразуется, развивается и превращается в тот испол­ненный тончайших нюансов язык взглядов, улыбок, игры лица, жестов, поз, дви­жений, посредством которого и тогда, когда мы молчим, мы так много говорим Друг другу. Пользуясь этим «языком», большой артист может, не вымолвив ни одного слова, выразить больше, чем слово может вместить.
Этот язык располагает утонченнейшими средствами речи. Наши выразитель­ные движения — это сплошь и рядом метафоры. Когда человек горделиво выпрямляется, стараясь возвыситься над остальными, либо наоборот, почтитель­но, униженно или подобострастно склоняется перед другими людьми и т. п., он собственной персоной изображает образ, которому придается переносное значе­ние. Выразительное движение перестает быть просто органической реакцией; в процессе общения оно само становится действием и притом общественным действием, существеннейшим актом воздействия на людей.
Если таким образом выразительные движения, насыщаясь своеобразной се­мантикой, переходят в речь, лишенную слов, но исполненную экспрессии, то, с дру­гой стороны, собственно речь человека, звуковая сторона слов сама включает в себя «мимику» — вокальную, и в значительной мере из этой мимики черпает она свою выразительность. В речи каждого человека эмоциональное возбуждение сказывается в целой гамме выразительных моментов — в интонациях, ритме, темпе, паузах, повышениях и понижениях голоса, усиливающих построений, раз­рывов и т. п. Вокальная мимика выражается и в так называемом вибрато — в ритмической пульсации частоты и интенсивности человеческого голоса (при пении в среднем 6—7 пульсаций в секунду). Вибрато связано с эмоциональным состоянием и оказывает эмоциональное воздействие. Волнующее действие, кото­рое часто производит скрипка, связано, по-видимому, со значительной ролью в скрипичной игре вибрато (К. Сишор). При пении также вибрато придает голосу особую прелесть. У некоторых (по данным специальных исследований, среди взрослых примерно у 20%) встречается непроизвольное вибрато и в речи.
Зарождаясь в виде непроизвольного проявления эмоционального состояния говорящего, выразительные моменты речи перерабатываются соответственно то­му воздействию, которое они оказывают на других; таким образом, они превра­щаются в искусно разработанные средства более или менее сознательного воз­действия на людей. Так, у больших мастеров слова из непроизвольных сначала эмоционально-выразительных проявлений речи вырабатываются утонченнейшие стилистические приемы выразительности, так же как из непроизвольных выра­зительных движений в творчестве большого актера вырабатывается жест, кото­рым он как бы лепит скульптурно четкий образ человека, волнуемого страстями. Так выразительное движение у человека проходит длинный путь развития, в ре­зультате которого оно оказывается преображенным; сначала очаровательное, но порой необузданное, еще дикое дитя природы превращается в прекрасное произ­ведение искусства.

ЭМОЦИИ И ПЕРЕЖИВАНИЯ ЛИЧНОСТИ
Проанализировав реальные основы и физиологические механизмы эмоций, надо особенно отметить следующее.
Эмоции, чувства человека — это более или менее сложные образования. Чувства основываются на данных органической аффективной чувствительности
(преимущественно интероцептивной, отчасти проприоцептивной), но они не сво­дятся к ним. <...>
В отличие от восприятий, которые всегда дают образ, отображающий предмет или явление предметного мира, эмоции хотя и чувственны в своей основе, но не наглядны, они выражают не свойства объекта, а состояние субъекта, модифика­ции внутреннего состояния индивида и его отношение к окружающему. Они обычно всплывают в сознании в связи с какими-нибудь образами, которые, буду­чи как бы насыщены ими, выступают в качестве их носителей.
Состояние индивида, получающее эмоциональное выражение, всегда обус­ловлено его взаимоотношениями с окружающим. В этих взаимоотношениях ин­дивид в какой-то мере и пассивен, и активен; но иногда он преимущественно пассивен, иногда по преимуществу активен. В тех случаях, когда индивид игра­ет по преимуществу пассивную, страдательную роль, его эмоции выражают со­стояние. Они выражают его отношение к окружающему, поскольку роль его в этих взаимоотношениях более активна и сама эмоция выражает его активную направленность. Выражая отношение человека к окружающему, эмоция делает это специфическим образом; не всякое отношение к окружающему обязательно принимает форму эмоции. То или иное отношение к окружающему может быть выражено и в абстрактных положениях мышления, в мировоззрении, в идеоло­гии, в принципах и правилах поведения, которые человек теоретически прини­мает и которым он практически следует, эмоционально их не переживая. В эмо­циях отношение к окружающему, так же как и выражение состояния, дано в непосредственной форме переживания.
Степень сознательности эмоционального переживания может быть при этом различной, в зависимости от того, в какой мере осознается самое отношение, кото­рое в эмоции переживается. Это общеизвестный житейский факт, что можно испытывать, переживать — и очень интенсивно — то или иное чувство, совсем неадекватно осознавая истинную его природу. Это объясняется тем, что осо­знать свое чувство — значит не просто испытать его как переживание, а и соот­нести его с тем предметом или лицом, которое его вызывает и на которое направ­ляется. Основы чувства не в замкнутом внутреннем мире сознания, они в выхо­дящих за пределы сознания отношениях личности к миру, которые могут быть осознаны с различной мерой полноты и адекватности. Поэтому возможно очень интенсивно переживаемое и все же бессознательное или, вернее, неосознанное чувство. Бессознательное, или неосознанное, чувство — это, как уже отмечалось, не чувство, не испытанное или не пережитое (что явно невозможно и бессмыс­ленно), а чувство, которое в своем внутреннем содержании не соотнесено или неадекватно соотнесено с объективным миром. Такое неосознанное чувство — обычно молодое и неопытное — может представлять особую прелесть своей наивной непосредственностью. В своей неосознанности оно не способно ни к притворству, ни к маскировке. Такие неосознанные чувства обычно выдают со­кровенные тайны личности; из них-то обычно и узнают о неосознанных самим индивидом свойствах и устремлениях его. Человек, который сам не знает о своей склонности к определенной сфере жизни (интеллектуальной или эстетической и т. п.), обнаруживает ее, а иногда прямо выдает, особенной интенсивностью эмоциональных переживаний во всем, что ее касается.
Если определять переживание, в специфическом смысле этого слова, как ду­шевное событие в жизни личности, подчеркивая его укорененность в индивиду­альной истории личности, то надо будет сказать, что если и не всякая эмоция является переживанием в специфическом смысле этого слова — неповторимым событием в духовной жизни личности, то всякое переживание, т. е. психическое явление с подчеркнуто личностным характером, обязательно включено в сферу эмоциональности.
Эмоциональная сфера в структуре личности у разных людей может иметь различный удельный вес. Он будет большим или меньшим в зависимости отча­сти от темперамента человека и особенно от того, как глубоки его переживания, но во всяком случае узловые моменты в жизненном пути человека, основные события, которые превращаются для него в переживания и оказываются решаю­щими в истории формирования личности, всегда эмоциональны. Эмоциональ­ность, таким образом, неизбежно в той или иной мере входит с ними в построение личности. Каждая сколько-нибудь яркая личность имеет свой более или менее ярко выраженный эмоциональный строй и стиль, свою основную палитру чувств, в которых по преимуществу она воспринимает мир.
Эмоция как переживание всегда носит у человека личностный характер, осо­бо интимно связанный с «я», близкий ему и его захватывающий, и личностное отношение всегда приобретает более или менее эмоциональный характер. Если человек принимает те или иные формы поведения, но сам при этом относится бесстрастно к тому, соблюдаются они или нет, то это означает, что он лишь внеш­не, формально их принял, что выраженное в них общественное отношение не стало его личным отношением. Становясь личным, общественное отношение пе­реживается эмоционально. Совокупность человеческих чувств — это, по суще­ству, совокупность отношений человека к миру и прежде всего к другим людям в живой и непосредственной форме личного переживания.

«АССОЦИАТИВНЫЙ» ЭКСПЕРИМЕНТ
В единстве сознательной жизни личности эмоциональность образует аспект, сторону, тесней­шим образом взаимосвязанную со всеми остальными. Выражая положительное или отрица­тельное отношение к предмету, на который оно направляется и который для него является привлекательным или отталкивающим, эмоция заключает в себе влечение, желание, стремле­ние, направленное к предмету или от него, так же как влечение, желание, стремление всегда более или менее эмоциональны. Каждая осознанная эмоция, с другой стороны, также необхо­димо связана с интеллектуальными процессами — с восприятием, представлением или мыс­лью о предмете, на который она направляется. И обратно: каждый интеллектуальный про­цесс — восприятие, мышление, так же как и процессы памяти, воображения, в той или иной мере пронизан эмоциональностью.
Влияние эмоций на течение представлений обычно выступает настолько выпукло, что оно может быть использовано наряду с различными физиологическими показателями в качестве диагностического симптома эмоционального состояния. В этих целях используется «ассоци­ативный» эксперимент (К. Юнг, 1906), заключающийся вообще в том, что испытуемому пред­лагается ответить первым словом, которое у него всплывает под воздействием предъявленно­го слова-раздражителя.
Исследование показало, что аффективные переживания влияют, во-первых, на тип ассо­циации: в тех случаях, когда исходное представление не затрагивает эмоциональных пере­живаний испытуемого, ассоциируются представления предметов, которые обычно встречают­ся вместе в повседневной жизни в силу их объективной сопринадлежности к одним и тем же типовым ситуациям (стул — стол, чернила — ручка и т. п., «объективные ассоциации» — по Юнгу). При наличии у испытуемого аффективно-эмоционального переживания ассоциа­ция у него отклоняется от этого обычного пути и следует по другому, не обычному, не типич­ному, ассоциируя те представления, которые в его личном опыте в силу эмоциональных моментов случайно оказались объединенными в единый «комплекс», не будучи обычно в опыте людей сопринадлежными к одним и тем же ситуациям. Под комплексом, таким обра­зом, разумеют (в частности, по Юнгу, вообще у психоаналитиков) совокупность представле­ний, объединенных аффективно-эмоциональными моментами; ассоциативную реакцию, обус­ловленную специфическим индивидуальным комплексом испытуемого, Юнг обозначает как простую констелляцию (разновидность «субъективных ассоциаций» — по Юнгу). Юнг го­ворит и о сложной констелляции. Иногда испытуемый вовсе отказывается отвечать или упорно ограничивается простым повторением слова-раздражителя или одного и того же от­ветного слова на самые различные слова-раздражители. Сложная констелляция свидетель­ствует о наличии аффективных переживаний, которые испытуемый сознательно или бессоз­нательно не желает обнаружить.
Аффективные переживания влияют, во-вторых, на скорость ассоциативных реакций. Эмоциональный характер представления — наличие комплекса и вызываемое им торможе­ние — вызывает задержку ассоциативной реакции. Задержка, выражающаяся в замедлении нормального для данного индивида времени ассоциативной реакции более чем в два с поло­виной раза, указывает, как правило, на то, что данные ассоциации затрагивают его аффектив­но-эмоциональную сферу. (По данным некоторых исследований, для аффективной реакции можно указать показатели и в абсолютных цифрах: о наличии аффективного момента свиде­тельствует всякая ассоциация, длительность которой превышает 2,6 с.)
Аффективно-эмоциональные переживания влияют, в-третьих, на общее поведение, проявля­ясь в замешательстве и специфических движениях — мимических, пантомимических, речевых.

ВИДЫ ЭМОЦИОНАЛЬНЫХ ПЕРЕЖИВАНИЙ
В многообразных проявлениях эмоциональной сферы личности можно разли­чать три основных уровня. Первый — это уровень органической аффективно-эмоциональной чувствительности. Сюда относятся элементарные так называе­мые физические чувствования — удовольствия, неудовольствия, связанные по преимуществу с органическими потребностями. Чувствования такого рода мо­гут носить более или менее специализированный местный характер, выступая в качестве эмоциональной окраски или тона отдельного процесса ощущения. Они могут приобрести и более общий, разлитой характер; выражая общее более или менее разлитое органическое самочувствие индивида, эти эмоциональные состо­яния носят неопредмеченный характер. Примером может служить чувство бес­предметной тоски, такой же беспредметной тревоги или радости. Каждое такое чувство отражает объективное состояние индивида, находящегося в определен­ных взаимоотношениях с окружающим миром. И «беспредметная» тревога мо­жет быть вызвана каким-нибудь предметом; но хотя его присутствие вызвало чувство тревоги, это чувство может не быть направлено на него, и связь чувства с предметом, который объективно вызвал его, может не быть осознана.
Классификация эмоций, намеченная М. И. Аствацатуровым, которая исходит из патоло­гического состояния органов и рассматривает различные чувства как результат нарушения их деятельности (тревогу как результат нарушения сердечной деятельности и т. д.), может, очевидно, относиться лишь к этому уровню эмоционально-эффективных процессов, да и их она охватывает лишь отчасти, преимущественно в патологических формах. Беспредметный страх или тоска, вообще говоря, патологическое явление.
Следующий, более высокий, уровень эмоциональных проявлений составляют предметные чувства, соответствующие предметному восприятию и предметному действию. Опредмеченность чувства означает более высокий уровень его осо­знания. На смену беспредметной тревоге приходит страх перед чем-нибудь. Че­ловеку может быть «вообще» тревожно, но боятся люди всегда чего-то, точно так же удивляются чему-то и любят кого-то. На предыдущем уровне — органиче­ской аффективно-эмоциональной чувствительности — чувство непосредственно выражало состояние организма, хотя, конечно, организма не изолированного, а находящегося в определенных отношениях с окружающей действительно­стью. Однако само отношение не было осознанным содержанием чувства. На втором уровне чувство является уже не чем иным, как выражением в осознан­ном переживании отношения человека к миру.
Так же как восприятие не является суммой отдельных ощущений, эмоции — чувства — не представляют собой простую сумму или агрегат чувственных воз­буждений, исходящих от отдельных висцеральных реакций. Чувства человека — это сложные целостные образования, которые организуются вокруг опре­деленных объектов, лиц или даже предметных областей (например, искусство) и определенных сфер деятельности. <...> Отдельные чувственные компонен­ты эмоций возникают внутри целостных чувств, обусловленные и опосредованные ими, а значит, и тем отношением к объектам, которое выражается в чувстве. Таким образом, даже элементарные компоненты чувства у человека представля­ют собой нечто большее и нечто иное, чем простое выражение происходящих в индивиде органических процессов.
Опредмеченность чувств находит высшее выражение в том, что сами чувства дифференцируются в зависимости от предметной сферы, к которой относят­ся. Эти чувства обычно называются предметными чувствами и подразделяются на интеллектуальные, эстетические и моральные. Ценность, качественный уровень этих чувств зависят от их содержания, от того, какое отношение и к какому объекту они выражают. Это отношение всегда имеет идеологический смысл. Идеологическое содержание чувства, представленное в виде пережива­ния, и определяет его ценность.
В центре моральных чувств — человек; моральные чувства в конечном счете выражают — в форме переживания — отношения человека к человеку, к обще­ству; их многообразие отражает многообразие человеческих отношений. Мо­ральные чувства уходят своими корнями в общественное бытие людей. Обще­ственные межличностные отношения служат не только «базисом», предпосыл­кой возникновения человеческих чувств, но и определяют их содержание. Всякое чувство как переживание является отражением чего-то значимого для индиви­да; в моральных чувствах нечто объективно общественно значимое пережива­ется вместе с тем как личностно значимое.
Существование интеллектуальных чувств — удивления, с которого, по Пла­тону, начинается всякое познание, любопытства и любознательности, чувства со­мнения и уверенности в суждении и т. п. — является ярким доказательством взаимопроникновения интеллектуальных и эмоциональных моментов.
Связь чувства с предметом, который его вызывает и на который оно направ­лено, выступает особенно ярко в эстетических переживаниях. Это заставляло некоторых говорить применительно к эстетическому чувству, что оно является «вчувствованием» в предмет. Чувство уже не просто вызывается предметом, оно не только направляется на него, оно как бы входит, проникает в него, оно по-своему познает его сущность, а не только как бы извне относится к нему, и притом познает с какой-то интимной проникновенностью. Когда произведение искусства, картина природы или человек вызывают у меня эстетическое чувство, то это означает не просто, что они мне нравятся, что мне приятно на них смот­реть, что вид их доставляет мне удовольствие; в эстетическом чувстве, которое они у меня вызывают, я познаю специфически эстетическое качество — их кра­соту. Это их специфическое качество, собственно говоря, может быть познано только через посредство чувства. Чувства, таким образом, в своеобразных и со­вершенно специфических формах выполняют и познавательную функцию, кото­рая на высших уровнях приобретает осознанно объективированный характер. Познавательный аспект эмоций в их высших проявлениях является завершаю­щим звеном в сложных взаимоотношениях эмоциональной и интеллектуальной сферы у человека. На всем протяжении своего развития они образуют противо­речивое единство. На самых ранних стадиях предметно-познавательные и аф­фективные моменты не отдифференцированы. По мере того как они дифферен­цируются, между ними создается антагонизм, противоречие, которое, однако, не упраздняет их единства. Вся история развития аффективно-эмоциональной сферы, переход от примитивных аффектов и ощущений к высшим чувствам, связана с развитием интеллектуальной сферы и взаимопроникновением интел­лектуального и эмоционального. Сначала чувства вызываются ощущениями, восприятиями непосредственно наличных предметов; затем, с развитием вос­произведения, представления, также начинают вызывать чувства; воображение движется ими и, в свою очередь, их питает: наконец, и отвлеченные мысли начи­нают вызывать иногда весьма сильные чувства.
Сначала эмоции полонят познание: человек в состоянии понять в действиях других людей только то, что сам чувствует. Затем познание освобождается от чувства; человек может понять и то, что собственному его чувству чуждо: он может, как учит Б. Спиноза, не любить и не ненавидеть, а только понимать чело­веческие поступки так, как если бы речь шла о теоремах. И наконец, чувство, которое прежде подчиняло познание, которое затем отделилось от него, начинает следовать за познанием. Углубленное понимание общественной значимости зна­ния направляет чувство человека. Он не только понимает, какое дело правое; его любовь и его ненависть распределяются в соответствии с этим пониманием.
В процессе развития эмоциональные и предметно-познавательные моменты все более дифференцируются. Отделившись от них, чувства начинают направ­ляться на предметы, выражать отношение к ним субъекта. И наконец, на высших ступенях развития чувства возможно, как мы видели на примере эстетических чувств, восстановление на высшей основе более тесного единства и взаимопро­никновения эмоционального и предметного. В этих высших предметных чув­ствах особенно непосредственно и ярко проявляется обусловленность их разви­тия общественно-историческим развитием. Порождая предметное бытие различ­ных областей культуры, общественная практика отчасти порождает, отчасти развивает чувства человека как подлинно человеческие чувства. Каждая новая предметная область, которая создается в общественной практике и отражается в человеческом сознании, порождает новые чувства, и в новых чувствах устанав­ливается новое отношение человека к миру.
Наконец, над предметными чувствами (восхищения одним предметом и от­вращения к другому, любви или ненависти к определенному лицу, возмущения каким-либо поступком или событием и т. п.) поднимаются более обобщенные чувства (аналогичные по уровню обобщенности отвлеченному мышлению), как-то: чувство юмора, иронии, чувство возвышенного, траг
ического и т. п. Эти чув­ства тоже могут иногда выступать как более или менее частные состояния [203 Рубинштейн С. Л. Принцип творческой самодеятельности // Ученые записки высшей школы г. Одессы. 1922. Т. 2.]
, при­уроченные к определенному случаю, но по большей части они выражают общие более или менее устойчивые мировоззренческие установки личности. Мы бы назвали их мировоззренческими чувствами.
Уже чувство комического, с которым нельзя смешивать ни юмор, ни иронию, заключает в себе интеллектуальный момент как существенный компонент. Чув­ство комического возникает в результате внезапно обнаруживающегося несоот­ветствия между кажущейся значительностью действующего лица и ничтожно­стью, неуклюжестью, вообще несуразностью его поведения, между поведением, рассчитанным на более или менее значительную ситуацию, и пустяковым харак­тером ситуации, в которой оно совершается. Комическим, смешным кажется то, что выступает сперва с видимостью превосходства и затем обнаруживает свою несостоятельность. Несоответствие или несуразность, обычно заключенные в ко­мическом, сами по себе еще не создают этого впечатления. Для возникновения чувства комизма необходимо совершающееся на глазах у человека разоблаче­ние неосновательной претензии.
Чувство комического предполагает, таким образом, понимание несоответст­вия. Но иногда, когда речь идет о несоответствии поведения в какой-нибудь более или менее обыденной житейской ситуации, сознание этого несоответствия легко доступно и потому очень рано наблюдается у детей (как показало, в част­ности, исследование Жуковской).
Значительно сложнее, чем чувство комического, собственно юмор и ирония. Юмор предполагает, что за смешным, за вызывающими смех недостатками чув­ствуется что-то положительное, привлекательное. С юмором смеются над недо­статками любимого. В юморе смех сочетается с симпатией к тому, на что он направляется. Английский писатель Дж. Мередит прямо определяет юмор как способность смеяться над тем, что любишь. С юмором относятся к смешным маленьким слабостям или не очень существенным и во всяком случае безобид­ным недостаткам, когда чувствуется, что за ними скрыты реальные достоинства. Чувство юмора предполагает, таким образом, наличие в одном явлении или лице и отрицательных, и положительных сторон. Юмористическое отношение к это­му факту, очевидно, возможно, пока в нашей оценке положительные моменты перевешивают отрицательные. По мере того как это соотношение в наших гла­зах сдвигается и отрицательные стороны получают перевес над положительны­ми, чувство юмора начинает переходить в чувство трагического или во всяком случае проникаться трагическими нотками; в добродушный смех юмора включа­ются боль и горечь. Таким не лишенным трагизма юмором был юмор Н. В. Го­голя: недаром Гоголь характеризовал свой юмор как видимый миру смех сквозь невидимые миру слезы.
Чистый юмор означает реалистическое «приятие мира» со всеми его слабо­стями и недостатками, которых не лишено в реальной действительности даже самое лучшее, но и со всем тем ценным, что за этими недостатками и слабостями скрывается. Чистый юмор относится к миру, как к любимому существу, над смешными сторонами и милыми маленькими слабостями которого приятно по­смеяться, чтобы почувствовать особенно остро его бесспорные достоинства. Да­же тогда, когда юмор серьезно относится к тем недостаткам, которые вызывают смех, он всегда воспринимает их как сторону, как момент положительной в своей основе действительности.
Ирония расщепляет то единство, из которого исходит юмор. Она противопо­ставляет положительное отрицательному, идеал — действительности, возвышен­ное — смешному, бесконечное — конечному. Смешное, безобразное воспринима­ется уже не как оболочка и не как момент, включенный в ценное и прекрасное, и тем более не как естественная и закономерная форма его проявления, а только как его противоположность, на которую направляется острие иронического сме­ха. Ирония разит несовершенства мира с позиций возвышающегося над ними идеала. Поэтому ирония, а не более реалистический по своему духу юмор, была основным мотивом романтиков.
Ирония, как, впрочем, и юмор, но ирония особенно, невозможна без чувства возвышенного. В чистом виде ирония предполагает, что человек чувствует свое превосходство над предметом, вызывающим у него ироническое отношение.
Когда предмет этот или лицо выступает как торжествующая сила, ирония, стано­вясь бичующей, гневной, негодующей, иногда проникаясь горечью, переходит в сарказм. Вместо того чтобы спокойно и несколько высокомерно разить сверху, она начинает биться со своим противником — хлестать и бичевать его.
Истинная ирония всегда направляется на свой объект с каких-то вышестоя­щих позиций; она отрицает то, во что метит, во имя чего-то лучшего. Она может быть высокомерной, но не мелочной, не злобной. Становясь злобной, она перехо­дит в насмешку, в издевку. И хотя между подлинной иронией и насмешкой или издевкой как будто едва уловимая грань, в действительности они — противопо­ложности. Злобная насмешка и издевка не говорят о превосходстве, а, наоборот, выдают скрывающееся за ними чувство озлобления ничтожного и мелкого суще­ства против всего, что выше и лучше его. Если за иронией стоит идеал, в своей возвышенности иногда слишком абстрактный внешне, может быть, слишком вы­сокомерно противопоставляющий себя действительности, то за насмешкой и из­девкой, которые некоторые люди склонны распространять на все, скрывается чаще всего цинизм, не признающий ничего ценного.
Чувства комического, юмора, иронии, сарказма — все это разновидности смешного. Все эти чувства отражаются на человеческом лице, в улыбке и нахо­дят себе отзвук в смехе. Улыбка и смех, будучи первоначально выражением — сначала рефлекторным — элементарного удовольствия, органического благопо­лучия, вбирают в себя в конце концов все высоты и глубины, доступные филосо­фии человеческого духа; оставаясь внешне почти тем же, чем они были, улыбка и смех в ходе исторического развития человека приобретают все более глубокое и тонкое психологическое содержание.
В то время как чувство иронии, ироническое отношение к действительности расщепляет и внешне противопоставляет позитивное и отрицательное, добро и зло, трагическое чувство, так же как и чувство юмористическое, исходит из их реального единства. Высший трагизм заключается в осознании того, что в слож­ном противоречивом ходе жизни добро и зло переплетаются, так что путь к добру слишком часто неизбежно проходит через зло и осуществление благой цели в силу внешней логики событий и ситуации влечет за собой прискорбные последствия. Трагическое чувство рождается из осознания этой фактической взаимосвязи и взаимозависимости добра и зла. Юмористическое отношение к этому положению возможно только, поскольку зло рассматривается лишь как несущественный момент благой в своей основе действительности, как преходя­щий эпизод в ходе событий, который в конечном счете закономерно ведет к благим результатам. Но когда зло начинает восприниматься как существенная сторона действительности, как заключающееся в самой основе и закономерном ходе ее, юмористическое чувство неизбежно переходит в чувство трагическое. При этом трагическое чувство, констатируя фактическую взаимосвязь добра и зла, остро переживает их принципиальную несовместимость.
Трагическое чувство тоже, хотя и совсем по-иному, чем ирония, связано с чувством возвышенного. Если в иронии возвышенное внешне противостоит злу, Низменной действительности, то для трагического чувства возвышенное вступает в схватку, в борьбу со злом, с тем, что есть в действительности низменного.
Из трагического чувства рождается особое восприятие героического — чув­ство трагического героя, который, остро чувствуя роковую силу зла, борется за благо и, борясь за правое дело, чувствует себя вынужденным неумолимой логи­кой событий иногда идти к добру через зло.
Чувства юмора, иронии, трагизма — это чувства, выражающие весьма обоб­щенное отношение к действительности. Превращаясь в господствующее, более или менее устойчивое, характерное для того или иного человека общее чувство, они выражают мировоззренческие установки человека. Не служа специальным побуждением для какого-нибудь частного действия, как, например, связанное с влечением к какому-нибудь предмету чувство удовольствия или неудовольст­вия от какого-нибудь чувственного раздражителя, чувство трагического, юмор, ирония, выражая обобщенное отношение человека к миру, опосредованно ска­зываются на всем его поведении, на самых различных его действиях и поступ­ках, во всем образе его жизни.
В развитии эмоций можно, таким образом, наметить следующие ступени:
1) элементарные чувствования как проявления органической аффективной чув­ствительности, играющие у человека подчиненную роль общего эмоционального фона, окраски, тона или же компонента более сложных чувств; 2) разнообраз­ные предметные чувства в виде специфических эмоциональных процессов и состояний; 3) обобщенные мировоззренческие чувства; все они образуют основ­ные проявления эмоциональной сферы, органически включенной в жизнь лич­ности. Наряду с ними нужно выделить отличные от них, но родственные им аффекты, а также страсти.
Аффекты. Аффект — это стремительно и бурно протекающий эмоциональ­ный процесс взрывного характера, который может дать не подчиненную созна­тельному волевому контролю разрядку в действии. Именно аффекты по преиму­ществу связаны с шоками — потрясениями, выражающимися в дезорганизации деятельности. Дезорганизующая роль аффекта может отразиться на моторике, выразиться в дезорганизации моторного аспекта деятельности в силу того, что в аффективном состоянии в нее вклиниваются непроизвольные, органически де­терминированные, реакции. «Выразительные» движения подменяют действие или, входя в него как часть, как компонент, дезорганизуют его. Эмоциональные про­цессы по отношению к предметным действиям нормально выполняют лишь «то­нические» функции, определяя готовность к действию, его темпы и т. п. В аффек­те эмоциональное возбуждение, получая непосредственный доступ к моторике, может дезорганизовать нормальные пути ее регулирования.
Аффективные процессы могут представлять собой дезорганизацию деятель­ности и в другом, более высоком плане, в плане не моторики, а собственно дей­ствия. Аффективное состояние выражается в заторможенности сознательной деятельности. В состоянии аффекта человек теряет голову. Поэтому в аффек­тивном действии в той или иной мере может быть нарушен сознательный конт­роль в выборе действия. Действие в состоянии аффекта, т. е. аффективное дей­ствие, как бы вырывается у человека, а не вполне регулируется им. Поэтому аффект, «сильное душевное волнение» (говоря словами нашего кодекса), рас­сматривается как смягчающее вину обстоятельство. <...>
Аффективные взрывы вызываются обычно конфликтом противоположно на­правленных тенденций, сверхтрудным торможением — задержкой какой-нибудь навязчивой тенденции или вообще сверхсильным эмоциональным возбуждени­ем. Роль конфликта противоположно направленных тенденций или задержки какой-нибудь навязчивой тенденции в качестве механизма аффекта выявило на обширном и разнообразном экспериментальном материале посвященное аффек­там исследование А. Р. Лурия [204 Лурия А. Р. К анализу аффективных процессов: Дис. ... докт. психол. наук. М., 1937.]. По данным этого исследования, конфликт вы­зывает тем более резкое аффективное состояние, чем ближе к моторной сфере он разыгрывается: здесь в аффективном состоянии нарушаются прежде всего выс­шие автоматизмы, утрачиваются обобщенные схемы действий. По мере того как конфликт переносится в интеллектуальную сферу, его патогенное влияние обыч­но ослабляется и аффект легче поддается преодолению.
Конфликтная, напряженная ситуация, в которой образуется аффект, опреде­ляет вместе с тем и стадию, в которой он может — и, значит, должен — быть преодолен. Если часто говорят, что человек в состоянии аффекта теряет голову и потому совершает безответственные поступки, то в известном смысле правиль­но обратное: человек потому теряет голову, что, отдавши себя во власть аффекта, предается безответственному действию — выключает мысль о последствиях то­го, что он делает, сосредоточивается лишь на том, что его к этому действию тол­кает; именно процесс напряженного бездумного действия без мысли о послед­ствиях, но с острым переживанием порыва, который тебя подхватывает и несет, он-то именно дурманит и пьянит. Законченно аффективный характер эмоцио­нальная вспышка приобретает лишь тогда, когда прорывается в действии. По­этому вопрос должен ставиться не так: преодолевайте — неизвестно каким об­разом — уже овладевший вами аффект, и вы не допустите безответственного аффективного поступка как внешнего выражения внутри уже в законченном виде оформившегося аффекта; а, скорее, так: не давайте зародившемуся аффек­ту прорваться в сферу действия, и вы преодолеете свой аффект, снимете с нарож­дающегося в вас эмоционального состояния его аффективный характер. Чув­ство не только проявляется в действии, в котором оно выражается, оно и форми­руется в нем — развивается, изменяется и преобразуется.
Страсти. С аффектами в психологической литературе часто сближают страс­ти. Между тем общим для них собственно является лишь количественный мо­мент интенсивности эмоционального возбуждения. По существу же они глубоко различны.
Страсть — это сильное, стойкое, длительное чувство, которое, пустив корни в человеке, захватывает его и владеет им. Характерным для страсти является сила чувства, выражающаяся в соответствующей направленности всех помыслов лич­ности, и его устойчивость; страсть может давать вспышки, но сама не является вспышкой. Страсть всегда выражается в сосредоточенности, собранности по­мыслов и сил, их направленности на единую цель. В страсти, таким образом, ярко выражен волевой момент стремления; страсть представляет собой единство эмоциональных и волевых моментов; стремление в нем преобладает над чув­ствованием. Вместе с тем характерным для страсти является своеобразное соче­тание активности с пассивностью. Страсть полонит, захватывает человека; ис­пытывая страсть, человек является как бы страдающим, пассивным существом, находящимся во власти какой-то силы, но эта сила, которая им владеет, вместе с тем от него же и исходит.
Это объективное раздвоение, заключающееся в природе страсти, служит от­правной точкой для двух различных и даже диаметрально противоположных ее трактовок; притом в трактовке этой частной проблемы находят себе яркое выражение две различные общефилософские, мировоззренческие установки. Бы­ло даже время, время Р. Декарта и Б. Спинозы, когда эта проблема — вопрос о природе страстей — стала одной из основных философских, мировоззренче­ских проблем. На ней стоические тенденции столкнулись с христианскими тра­дициями.
Для христианской концепции всякая страсть является темной фатальной си­лой, которая ослепляет и полонит человека. В ней сказывается роковая власть низшей телесной природы человека над ее высшими духовными проявлениями. Она поэтому в своей основе всегда зло. «Страсти души» («Passions de 1'ame») Декарта и «Этика» Спинозы, половину которой составляет трактат о страстях, противопоставили этой трактовке, которая и после них продолжает держаться (на ней построены, в частности, классицистские трагедии Ж. Расина), принципи­ально от нее отличную (нашедшую себе отражение у П. Корнеля).
В противоположность христианской традиции, для которой страсть — это всегда злые влечения чувственной природы, проявление низших инстинктов, для Декарта разум и страсть перестают быть исключающими друг друга противопо­ложностями. Его идеал — это человек большой страсти. Страсть, любовь не может быть для Декарта слишком большой: в великой душе все велико; с рос­том разума растет и страсть, которая, требуя деятельной жизни, воплощается в делах и подвигах.
Сохраняя исходную тенденцию Декарта, Спиноза, однако, острее чувствует двойственную природу страсти. Он выделяет в качестве положительного ее яд­ра стремление, желание, самоутверждение как основу, как сущность индивиду­альности. Эта активность души для Спинозы, как и для Декарта, никогда не может быть чрезмерной; она всегда благо, всегда источник самоутверждающей­ся радостной действенности. Но собственно страсти, как состояния страдатель­ные, означают все же пленение души чуждой силой, рабство ее, и задача разу­ма—в освобождении человека от этого рабства страстей. Таким образом, в «Этике» Спинозы отчасти снова восстанавливается противопоставление, антаго­низм разума и страсти.
Французские материалисты-просветители воспринимают и поддерживают этот нехристианский взгляд на страсть. К. А. Гельвеций в своей книге «Об уме» посвящает особую главу вопросу о «превосходстве ума у людей страстных срав­нительно с людьми рассудочными» [205 Гельвеций К. А. Об уме. М.; Пг., 1917. Рассуждение III. Гл. VII.]. Эта точка зрения получает отражение во французском романе. О. Бальзак, в частности, начинающий с открыто деклари­руемых им традиционных взглядов на страсть, затем радикально меняет пози­цию. «Я изображаю действительность, — пишет он, — какова она есть, со стра­стью, которая является основной составной ее частью» (из предисловия к «Человеческой комедии»). И в другом месте: «Страсть — это все человече­ство». К. Маркс и Ф. Энгельс в ряде высказываний сформулировали точку зре­ния, преодолевающую противопоставление страсти и разума как внешних, друг друга исключающих противоположностей. «Страсть, — пишет Маркс, — это энергично стремящаяся к своему предмету сущностная сила человека» [206 Маркс К„ Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 164.]
.
Страсть — большая сила, поэтому так важно, на что она направляется. Увле­чение страсти может исходить из неосознанных телесных влечений, и оно может быть проникнуто величайшей сознательностью и идейностью. Страсть означает, по существу, порыв, увлечение, ориентацию всех устремлений и сил личности в едином направлении, сосредоточение их на единой цели. Именно потому, что страсть собирает, поглощает и бросает все силы на что-то одно, она может быть пагубной и даже роковой, но именно поэтому же она может быть и великой. Ничто великое на свете еще никогда не совершалось без великой страсти.
Говоря о различных видах эмоциональных образований и состояний, нужно выделить настроение.
Настроения. Под настроением разумеют общее эмоциональное состояние личности, выражающееся в «строе» всех ее проявлений. Две основные черты характеризуют настроение в отличие от других эмоциональных образований. Эмоции, чувства связаны с каким-нибудь объектом и направлены на него: мы радуемся чему-то, огорчаемся чем-то, тревожимся из-за чего-то; но когда у че­ловека радостное настроение, он не просто рад чему-то, а ему радостно — иног­да, особенно в молодости, так, что все на свете представляется радостным и пре­красным. Настроение не предметно, а личностно — это во-первых, и, во-вторых, оно не специальное переживание, приуроченное к какому-то частному событию, а разлитое общее состояние.
Порождаясь как бы диффузной иррадиацией или «обобщением» какого-ни­будь эмоционального впечатления, настроение часто характеризуется как радост­ное или грустное, унылое или бодрое, насмешливое или ироническое — по тому эмоциональному состоянию, которое является в нем господствующим. Но на­строение отчасти более сложно и, главное, более переливчато-многообразно и по большей части расплывчато, более богато малоуловимыми оттенками, чем более четко очерченное чувство. Оно поэтому иногда характеризуется, например, как праздничное или будничное — своим соответствием определенной ситуации, или как поэтическое — своим соответствием определенной области творчества. В на­строении отражаются также интеллектуальные, волевые проявления: мы гово­рим, например, о задумчивом и о решительном настроении. Вследствие своей «беспредметности», настроение возникает часто вне сознательного контроля: мы далеко не всегда в состоянии сказать, отчего у нас то или иное настроение.
В возникновении настроения участвует обычно множество факторов. Чув­ственную основу его часто образуют органическое самочувствие, тонус жизнеде­ятельности организма и те разлитые, слаболокализованные органические ощу­щения (интроцептивной чувствительности), которые исходят от внутренних ор­ганов. Однако это лишь чувственный фон, который у человека редко имеет самодовлеющее значение. Скорее, даже и само органическое, физическое само­чувствие человека зависит, за исключением резко выраженных патологических случаев, в значительной мере от того, как складываются взаимоотношения чело­века с окружающим, как он осознает и расценивает происходящее в его личной и общественной жизни. Поэтому то положение, что настроение часто возникает вне контроля сознания — бессознательно, не означает, конечно, что настроение человека не зависит от его сознательной деятельности, от того, что и как он осознает; оно означает лишь, что он часто не осознает этой зависимости, она как раз не попадает в поле его сознания. Настроение — в этом смысле бессознатель­ная, эмоциональная «оценка» личностью того, как на данный момент складыва­ются для нее обстоятельства.
То или иное настроение может как будто иногда возникнуть у человека под влиянием отдельного впечатления (от яркого солнечного дня, унылого пейзажа и т. д.); его может вызвать неожиданно всплывшее из прошлого воспоминание внезапно мелькнувшая мысль. Но все это обычно лишь повод, лишь толчок. Для того чтобы это единичное впечатление, воспоминание, мысль определили настро­ение, нужно, чтобы их эмоциональный эффект нашел подготовленную почву и созвучные мотивы и распространился, чтобы он «обобщился».
Мотивация настроения, ее характер и глубина у разных людей бывает весьма различной. «Обобщение» эмоционального впечатления в настроении приобре­тает различный и даже почти противоположный характер в зависимости от об­щего строения личности. У маленьких детей и у некоторых взрослых — боль­ших детей — чуть ли не каждое эмоциональное впечатление, не встречая соб­ственно никакой устойчивой организации и иерархии мотивов, никаких барьеров, беспрепятственно иррадиирует и диффузно распространяется, порождая чрез­вычайно неустойчивые, переменчивые, капризные настроения, которые быстро сменяют друг друга; и каждый раз субъект легко поддается этой смене настрое­ния, не способный совладать с первым падающим на него впечатлением и как бы локализовать его эмоциональный эффект.
По мере того как складываются и оформляются взаимоотношения личности с окружающими и в связи с этим, в самой личности выделяются определенные сферы особой значимости и устойчивости. Уже не всякое впечатление оказы­вается властным изменить общее настроение личности; оно должно для этого иметь отношение к особо значимой для личности сфере. Проникая в личность, впечатление подвергается как бы определенной фильтровке; область, в которой происходит формирование настроения, таким образом ограничивается; человек становится менее зависимым от случайных впечатлений; вследствие этого на­строение его становится значительно более устойчивым.
Настроение в конечном счете оказывается теснейшим образом связанным с тем, как складываются для личности жизненно важные отношения с окружаю­щими и с ходом собственной деятельности. Проявляясь в «строе» этой деятель­ности, вплетенной в действенные взаимоотношения с окружающими, настроение в ней же и формируется. При этом существенным для настроения является, конечно, не сам по себе объективный ход событий независимо от отношения к нему личности, а также и то, как человек расценивает происходящее и относится к нему. Поэтому настроение человека существенно зависит от его индивидуаль­ных характерологических особенностей, в частности от того, как он относится в трудностям — склонен ли он их переоценивать и падать духом, легко демобили­зуясь, либо перед лицом трудностей он, не предаваясь беспечности, умеет сохра­нить уверенность в том, что с ними справится.

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ЛИЧНОСТИ
В эмоциональной сфере между людьми обнаруживаются особенно яркие инди­видуальные различия. Все особенности личности, ее характера и интеллекта, ее интересов и отношений к другим людям проявляются и отсвечивают в радуге эмоций и чувств.
Основные различия в эмоциональной сфере личности связаны с различием в содержании человеческих чувств, в том, на что, на какие объекты они направляются и какое отношение к ним человека они выражают. В чувствах человека в форме непосредственного переживания выражаются все установки человека, включая и мировоззренческие, идеологические, все его отношение к миру и преж­де всего к другим людям. Если говорить о различном уровне чувств в смысле их ценности, о чувствах высших и низших, то исходить при этом надо из идео­логической ценности того содержания, которое то или иное чувство выражает. Гнев может быть благороден и любовь презренна в зависимости от того, на кого или на что они направляются.
Далее, типичные различия эмоциональных особенностей личности могут вы­ражаться: 1) в сильной или слабой эмоциональной возбудимости; 2) в большей или меньшей эмоциональной устойчивости. Эти различия в эмоциональной возбудимости и устойчивости существенно характеризуют темперамент челове­ка. Есть люди, которые легко воспламеняются и быстро гаснут, как и люди, у которых не сразу можно разжечь чувство, но, воспламенившись, они не скоро охладеют. Далее можно различать: 3) силу, или интенсивность, чувства и 4) его глубину. Чувство, сильное в смысле интенсивности или стремительности, с кото­рой оно захватывает человека, может быть неглубоким. Этим увлечение отлича­ется от любви. Любовь отлична от увлечения в первую очередь не интенсивно­стью чувства, а его глубиной, т. е. не тем, как стремительно оно прорывается в действие, а тем, как глубоко оно проникает в личность. Глубина проникновения чувства определяется тем, настолько существенно для данной личности данное чувство и та сфера, с которой оно связано. Существенную роль играет, далее, и широта распространения чувства. Она определяется тем, как широки и много­образны те сферы личности, с которыми оно сплелось. От этого в значительной мере зависит прочность чувства.
Характерологически очень существенными и глубокими являются различия между собственно эмоциональными, сентиментальными и страстными натурами.
Собственно эмоциональные натуры переживают свои чувства, отдаваясь их вибрациям; сентиментальные натуры, скорее, созерцают свои чувства, любуясь их переливами; натуры страстные живут своим чувством, воплощая его напря­жение в действии. У первых господствует аффективность; они впечатлительны, возбудимы, но скорее порывисты, чем действенны; для них само чувство с его захватывающим волнением важнее его объекта. Вторые — созерцательны и Чувствительны, но пассивны; любовь для них по преимуществу любование. Тре­тьи — действенны; ни переживание своего чувства, ни созерцательное любова­ние его объектом их не удовлетворяет. Для них чувство — это не упоительное волнение и не блаженное созерцание, а страстное стремление.
Существует известное противоречие между эмоциональностью в специфи­ческом смысле слова и интеллектуальностью, так же, как между сентиментально­стью и действенностью. Но страстная натура может быть и действенной, и ин­теллектуальной. Совершенно неправильно устанавливать какую-то внешнюю противоположность между страстью и разумом. В идеале «щедрого челове­ка» — человека большой страсти — Р. Декарт сочетал в целостном единстве страсть, питающую разум, и разум, освещающий страсть. В этом он был, конечно, более прав, чем традиционная христианская мораль, для которой страсть всегда представляется лишь темной, чуждой, даже враждебной, слепо действующей си­лой. Так же сочетает мысль и страсть поэт, когда он говорит о своем герое: «Он знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть». Такая цельность недоступна ни эмоциональной, ни сентиментальной натуре.
Эти и ряд других типологических различий, которые можно было бы приве­сти, характеризуя эмоциональность человека, конечно, не исчерпывают всего воз­можного многообразия различных оттенков индивидуального чувства. Потен­циально бесконечное многообразие человеческих чувств не исключает, однако того, что они часто бывают у людей удивительно трафаретны. Лишь в меру того, как личность является подлинной индивидуальностью, чувство ее оказывается поистине неповторимым. <... >
Развитие эмоций неразрывно связано с развитием личности в целом. Эмоции и чувства, которые появляются у человека на определенной стадии его развития, не обязательно являются, хотя и усложненным опытом, но все же продолжением его эмоций на предшествовавшей стадии. Эмоции не развиваются сами по себе. Они не имеют собственной истории; изменяются установки личности, ее отноше­ние к миру, складывающееся в деятельности и отражающееся в сознании, и вмес­те с ними преобразуются эмоции. Эмоции не развиваются из эмоций в замкнутом ряду. Чувства, специфические для одного периода, не находятся в непрерывной связи с чувствами предшествующего периода. Новые чувства появляются вместо старых, уже отживших. Когда определенная эпоха в жизни человека отходит в прошлое и на смену ей приходит новая, то вместе с тем одна система эмоций сме­няется другой. В развитии эмоциональной жизни имеется, конечно, известная преемственность. Но переход от чувства одного периода к чувствам последую­щего опосредован всем развитием личности.
В свою очередь одно какое-нибудь чувство, ставшее особенно значительным переживанием для данной личности, может определить как бы новый период в ее жизни и наложить на весь ее облик новый отпечаток. В. Г. Короленко в своих автобиографических записках рассказывает, как впечатление, произведенное на него первым уроком нового учителя, стало поворотным моментом в его развитии, а А. М. Горький в «Детстве» пишет: «Дни нездоровья (после обиды, нанесенной ему побоями деда. — С. Р.) были для меня большими днями жизни. В течение их я, должно быть, сильно вырос и почувствовал что-то особенное. С тех пор у меня явилось беспокойное внимание к людям, и, точно мне содрали кожу с сер­дца, оно стало невыносимо чутким ко всякой обиде и боли, своей и чужой» [207 Горький А. М. Детство // Полн. собр. соч.: В 30т. М., 1972. Т. 15. С. 29.]
.
Воспитание через эмоциональное воздействие — очень тонкий процесс. Ме­нее всего в развитии эмоциональной стороны личности допустимо механистиче­ское упрощенчество. Теоретические ошибки механистических теорий могут при­вести на практике к пагубным последствиям.
Для представителей тех теорий, для которых эмоция — или бесполезный пе­режиток, или дезорганизатор нашего поведения, единственным педагогическим выводом должно быть признание целесообразности подавления и преодоления эмоций. Но в действительности эмоции выступают далеко не как дезорганизую­щие шоки; они могут быть мощным стимулом к деятельности, мобилизующим на­шу энергию.
Основная задача поэтому заключается не в том, чтобы подавлять и искоре­нять эмоции, а в том, чтобы надлежащим образом их направить. Это большая по своему жизненному значению проблема.
При ее разрешении нужно учесть следующее: можно себе поставить созна­тельную цель что-нибудь понаблюдать, запомнить, продумать и т. д., но нельзя себе поставить прямой целью испытать определенное чувство. Всякая попытка его вызвать в себе может породить лишь игру в чувство, актерскую позу, вывих, фальшь — что угодно, но только не чувство. Большой мастер практической — сценической психологии К. С. Станиславский отлично это понимал и ярко по­казал. Сказанное им относится не только к чувствам актера на сцене. То же верно и для чувств человека в жизни. Подлинные чувства — переживания — плод жизни. Они не делаются, они возникают, зарождаются, живут и умирают, но возникают они, так сказать, по ходу действия, в зависимости от изменяющих­ся в процессе деятельности человека его отношений к окружающему. Поэтому нельзя произвольно, по заказу вызывать у себя чувство: чувство в своей непо­средственности не подвластно действующей воле, оно — своевольное дитя при­роды. Но чувства можно косвенно, опосредованно направлять и регулировать через деятельность, в которой они и проявляются, и формируются.
формирование и переделка эмоций совершается по преимуществу в резуль­тате включения человека в новую практику, изменяющую его основные установ­ки, общую направленность личности. Существенное значение имеет при этом не сама деятельность, а новое осознание стоящих перед человеком задач и целей. Существенное значение в воспитании эмоций имеет также совершающееся в процессе умственного, нравственного и эстетического воспитания повышение об­щего уровня развития и его широты.
Если стремление подавлять или искоренять эмоции в корне неверно, то уме­ние регулировать их проявление необходимо. Желательно, чтобы деятельность, направленная на разрешение стоящих перед нами задач, была эмоциональна, мобилизовала нашу энергию, но эмоции не должны превращаться в основной регулятор нашей деятельности. Признание их основным регулятором в конеч­ном счете оказывается более или менее утонченной формой старой гедонической теории, согласно которой высший закон, определяющий человеческое поведение, сводится к тому, что человек всегда стремится к наслаждению или удовольствию, к приятному и избегает неприятного. Это утверждение не соответствует не толь­ко элитарной морали, но и фактам действительности. Эмоциональные факторы могут быть одним из мотивов поведения, но вопрос о регулировании человече­ской деятельности в целом не решается одними эмоциями.










Глава XVIII
ВОЛЯ

ПРИРОДА ВОЛИ
Всякое волевое действие является целенаправленным действием. Волевое дей­ствие сформировалось у человека в процессе труда, направленного на производ­ство определенного продукта. Направляясь на определенную цель, действие в своем ходе регулируется соответствием с этой целью. Цель, преследуемая дей­ствующим субъектом, должна осуществиться как результат его действий. Спе­цифически человеческие действия являются волевыми в этом широком смысле слова — все они сознательные, целенаправленные действия, все они включают целеустремленность и регулирование хода действия в соответствии с целью.
Однако осознание единичной цели своего желания, порожденной побуждени­ем, которое в данную минуту владеет человеком, представляет еще очень невы­сокую ступень сознательности. Сознательный человек, приступая к действию, отдает себе отчет о последствиях, которые повлечет за собой осуществление сто­ящей перед ним цели, а также о мотивах, которые его к этому действию побуж­дают. В результате может обнаружиться расхождение между желанной целью и нежелательными последствиями или трудностями, с которыми в силу объек­тивных внешних условий связана ее реализация. Действие, совершающееся в условиях такого конфликта внутренне противоречивых тенденций, — это воле­вое действие в более специфическом смысле слова. В силу противоречивости действительности, а также сложной иерархии различных и часто противоречи­вых побуждений человека этот, в принципе, частный случай довольно распро­странен. Он придает волевому действию особую направленность.
Там, где этот конфликт противоречивых тенденций оказывается сверхтруд­ным, непосильным человеку, волевое действие переходит в аффективное или импульсивное действие — разрядку.
Различая волевые процессы, мы не противопоставляем их интеллектуальным и эмоциональным; мы не устанавливаем никакой взаимоисключающей противо­положности между интеллектом, чувством и волей. Один и тот же процесс мо­жет быть (и обыкновенно бывает) и интеллектуальным, и эмоциональным, и волевым. Изучая волевые процессы, мы изучаем волевые компоненты психиче­ских процессов. Вместе с тем волевой процесс еще более непосредственно и органически, чем процессы эмоциональный и интеллектуальный, включен в действие и неразрывно связан с ним. Так что изучение волевого акта непосред­ственно переходит в изучение действия, или, вернее, изучение волевого акта — это и есть изучение действия в отношении способа его регуляции.
Зачатки воли заключены уже в потребностях как исходных побуждениях человека к действию. Потребность, т. е. испытываемая человеком нужда в чем-нибудь, — это состояние пассивно-активное: пассивное, поскольку в нем выра­жается зависимость человека от того, в чем он испытывает нужду, и активное, поскольку оно заключает стремление к ее удовлетворению и тому, что может ее удовлетворить. В этой активной стороне пассивно-активного состояния потреб­ности и заключены первые зародыши воли, неразрывно связанные с сенсорной и аффективной чувствительностью, в которой первично отражается потребность. Состояние чувствительности, выражающее потребность, обычно связано с сенсомоторным моментом зачаточных движений, направленных на ее удовлетворе­ние. Поэтому и в силу внутренних изменений тонуса, с которым оно связано, уже первичное чувственное переживание потребности включает известное динами­ческое напряжение — тенденцию, стремление.
Но одно дело — испытывать стремление, а другое — осознавать его. В зави­симости от степени осознания стремление выражается в виде влечения, желания или хотения. Потребность, в частности органическая, еще не осознанная, не на­правляющаяся на определенный предмет, выступает сначала в виде влечения.
Влечение не осознано и беспредметно. Пока человек лишь испытывает вле­чение, не зная, какой предмет это влечение удовлетворит, он не знает, чего он хочет, перед ним нет осознанной цели, на которую он должен бы направить свое действие. С одной стороны, имеются влечения, субъективно выражающие по­требность, но не включающие осознания тех предметов, которые способны их удовлетворить, а с другой — предметы, в которых человек нуждается для удов­летворения своих потребностей, но которые противостоят ему. Возникновение волевого действия предполагает прежде всего установление между ними осо­знанной связи. Субъективное выражение потребности, ее отражение в психике должно стать осознанным и предметным — влечение должно перейти в жела­ние. Это «опредмечивание» является необходимой предпосылкой возникнове­ния волевой деятельности. Лишь тогда, когда осознан предмет, на который на­правляется влечение, и объективное выражение потребности становится осо­знанным и предметным желанием, человек начинает понимать, чего он хочет, и может на новой осознанной основе организовать свое действие. Существенной предпосылкой возникновения волевого действия является, таким образом, пере­ход к предметным формам сознания.
Осознанная связь между потребностями и предметами, которые их удовлетво­ряют, устанавливается в практическом действенном опыте удовлетворения этих потребностей. Включаясь в практическое, осознанное субъектом отношение к его потребностям, предметы становятся объектами его желаний и возможными целя­ми его действий.
Между желаниями человека и предметами объективной действительности в результате создается двустороннее отношение. Желание, в отличие от влечения, уже является объектированным, опредмеченным переживанием, отношение человека к предмету своего желания существенно. С другой стороны, и сам предмет приобретает в отношении к человеку новый аспект. Если у меня есть желание, направленное на какой-нибудь предмет, то этот предмет для меня желанен. Он может не только удовлетворить возникшее независимо от него жела­ние, но и вызвать, пробудить его. Между предметом и желанием создается в силу этого сложная взаимозависимость. Она обусловлена состоянием потребности, которую выражает желание и удовлетворяет предмет. Очень сильная и не удовлетворенная, а потому активная потребность может выразиться в таком интенсивном желании, которое и в отсутствие пред­мета вызовет мысль о нем и стремление к нему. При этом очень сильная потребность может сделать желанным предмет, который при несколько меньшей ее напряженности не представ­лялся бы таковым. С другой стороны, присутствие предмета может вызвать желание, которое само, вследствие меньшей интенсивности выражаемой им потребности, в отсутствие предмета не пробудилось бы. Сложная взаимосвязь потребностей и предметов играет существенную роль в зарождении волевого акта [208 К. Левин проанализировал эту проблему в своем учении о потребностях. Он подчеркнул, что возникновение у человека потребности всегда означает, что некоторый круг предметов приобрета­ет для него побуждающий характер. Это положение о двустороннем характере отношения между потребностью и предметом получило, однако, у Левина специфическое истолкование в духе общей его теории. Окружение представляется Левину «силовым полем», в которое включен человек. Все поведение его определяется динамическими соотношениями, которые в этом поле ситуации созда­ются независимо от сознательного отношения субъекта к происходящему. Но вместе с тем само силовое поле, к которому сведено окружение человека, представляется лишь проекцией его по­требностей и целиком психологизируется.]
.
Зависимость между потребностями и предметами, которые их удовлетворяют, этим не исчерпывается. Существенно, что сами потребности по мере их удовлет­ворения различными предметами дифференцируются, преобразуются, изменя­ются. Новые потребности заставляют искать новые способы их удовлетворения, а новые способы их удовлетворения порождают новые потребности. Таким об­разом, все расширяются побуждения деятельности, и вместе с тем расширяется и дифференцируется круг предметов, способных служить объектами желаний и целями действий.
Будучи в своих первоначальных истоках связано с потребностями, волевое действие человека никогда, однако, не вытекает непосредственно из них. Волевое действие всегда опосредовано более или менее сложной работой сознания — осознанием побуждений к действию как мотивов и его результата как цели. Во­левое действие, исходя из побуждений, направляется на осознанную цель.
Для правильного понимания волевого действия очень важно уяснить себе истинное отношение между побуждениями и целью волевого действия. Интеллектуалистическая концепция обычно цель рассматривает как представление, от которого как от источника идет детерминация волевого процесса, что означает телеологическое понимание волевого акта. Осознанная цель, несомненно, играет существенную роль в волевом действии; она должна определять весь ход его. Но цель, которая детерминирует волевой процесс, сама причинно детерминиру­ется побуждениями, мотивами, которые являются отражением в психике потреб­ностей, интересов и т. д. Постановка цели всегда связана с возникновением соот­ветствующих побуждений, в силу которых тот или иной предмет или возможный результат действия становится его целью. Но, с другой стороны, в волевом дей­ствии сами побуждения не действуют непосредственно в виде совершенно сле­пого импульса, а опосредованно через осознанную цель.
Для того чтобы действие было осуществлением цели, необходимым условием становится такое его сознательное регулирование, при котором весь ход дей­ствия определяется целью и приводит к ее осуществлению. Таким образом, воле­вая деятельность исходит из побуждений, источником которых являются потребности и интересы человека; направляется на осознанные цели, которые воз­никают в связи с исходными побуждениями; совершается на основе все более сознательного регулирования.
Волевое действие — это кортико-пирамидальный процесс. В его выполнении участвует ряд центров: низшие двигательные центры, центры, расположенные в двигательной зоне ко­ры, из которой исходят идущие к низшим центрам проводящие пути, и центры той зоны в левом полушарии, с которой связаны все высшие, наиболее сложные виды деятельности чело­века. Поражение отдельных участков двигательной зоны и проекционных систем производит частичные параличи дифференцированных движений; поражение зоны в левом полушарии, с нарушением которой связаны также расстройства других высших психических функций (мышления, речи), вызывает так называемые апраксические расстройства — расстройства сложного волевого действия.
Выработавшееся у человека в процессе общественной практики подчинение непроизвольной импульсивности сознательному регулированию предполагает новое специфическое отношение человека как субъекта к миру. Человек должен выделить себя из природы, противопоставить себя предметному миру. Он дол­жен обрести свободу по отношению к непосредственно данному, с тем чтобы иметь возможность его изменять. Свобода волевого акта, выражающаяся в его независимости от импульсов непосредственной ситуации, не означает, что пове­дение человека не детерминировано его непосредственным окружением, что оно вообще не детерминировано. Волевые действия не менее детерминированы и закономерны, чем непроизвольные — импульсивные, инстинктивные, рефлектор­ные — движения, но только закономерность и детерминированность их иная. Из непосредственной она становится опосредованной. Волевое действие опосредуется через сознание личности.
Одновременно с изменением связи действия с окружающей действительно­стью изменяется и связь его с личностью, от которой оно исходит. Поскольку действие в волевом акте не вызывается импульсом, а опосредуется сознатель­ным процессом и приобретает избирательный характер, оно есть в большей или меньшей степени проявление личности, выражение ее направленности. В отли­чие от импульсивного действия, которое как бы проходит через человека и вы­рывается у него, волевой акт исходит от человека и направляется им. Такое действие становится в подлинном смысле слова поступком, в котором человек себя выявляет и которым он устанавливает свое отношение к другим.
Наличие у человека воли связано с наличием значимых для него целей и за­дач. Чем более значимы и притягательны для человека эти цели, тем — при про­чих равных условиях — сильнее будет его воля, напряженнее желания, упорнее стремление к их осуществлению. Значимой целью является для человека то, что связано с его потребностями и интересами. Но для человека значимым является не только то, что связано с его партикулярно-личностными интересами и потреб­ностями. Удовлетворение самих личных потребностей в обществе, основанном на разделении труда, обусловлено направлением деятельности индивида на удов­летворение не непосредственно личностных, а общественных потребностей.
У человека как общественного индивида, как личности общественно значи­мое, далеко выходящее за пределы партикулярно-личностных интересов и иног­да вступающее с ними в жесточайший конфликт, становясь личностно значи­мым, т.е. значимым для данной личности, порождает динамические тенденции иногда большой действенной силы — тенденции долженствования, однородные по своему динамическому эффекту с тенденциями влечений, но существенно отличные от них по своему содержанию и источнику. Воля человека — это единство этих двух компонентов, соотношение между которыми может, однако складываться по-разному (см. дальше). Чем-то противостоящим воле индивида должное представляется только тогда, когда все значимое для личности сводит­ся к партикулярно-личностному. Если человек переживает что-нибудь как должное (а не только знает, что оно считается таковым), он уже какой-то сто­роной своего существа хочет этого, даже если при этом ему — непроизволь­но — хочется чего-то другого. Должное — это общезначимый моральный ком­понент личностной воли, т.е. воли индивида, для которого общественно значи­мое является вместе с тем и личностно значимым.
Возникновение воли у человека необъяснимо только изнутри идущей пере­стройкой внутренних процессов в духе традиционной функциональной психоло­гии. Оно предполагает изменение во взаимоотношениях индивида с окружаю­щим внешним миром, обусловливающее и внутреннюю перестройку. Отправной пункт становления воли заключен во влечениях (а также в их аффективных компонентах, в элементарных чувствах-переживаниях чего-то как желанного, притягательного или отталкивающего). Но пока действия индивида находятся во власти влечений, определяясь непосредственно органическими, природными особенностями индивида, до тех пор у него нет воли в специфическом смысле этого слова. Воля в собственном смысле возникает тогда, когда человек оказыва­ется способным к рефлексии своих влечений, может так или иначе отнестись к ним. Для этого индивид должен уметь подняться над своими влечениями и, отвлекаясь от них, осознать самого себя как «я», как субъекта, у которого могут иметься те или иные влечения, но который сам не исчерпывается ни одним из них, ни их суммой, а, возвышаясь над ними, в состоянии произвести выбор между ними. В результате его действия определяются уже не непосредственно влече­ниями как природными силами, а им самим. Возникновение воли, таким образом, неразрывно связано — как сторона или компонент — со становлением индиви­да как самоопределяющегося субъекта, который сам свободно — произволь­но — определяет свое поведение и отвечает за него. Таким субъектом, способ­ным к самосознанию и самоопределению, человек становится через осознание своих отношений с другими людьми.
Воля в специфическом смысле этого слова, поднимающаяся над уровнем од­них лишь природных органических влечений, предполагает существование об­щественной жизни, в которой поведение людей регламентируется нравственно­стью и правом. В обществе, основанном на разделении труда, человек может удовлетворить свои потребности, лишь направляя свою деятельность на произ­водство предметов, которые, как правило, непосредственно не служат для удов­летворения личных потребностей индивида и не определяются поэтому непо­средственно его влечениями. В процессе этой деятельности цели человеческих действий отделяются от его влечений как непосредственного выражения чисто личностной потребности и перестают быть их прямой, непосредственной проек­цией. В процессе общественной жизни выделяются общественные блага и цен­ности, которые выступают для индивида как не зависящие от его влечений объективированные ценности. По мере того как в процессе общественной жизни, в результате воспитания и т. д. общественно значимое становится вместе с тем и личностно значимым, эти объективированные в процессе общественной жизни блага и ценности становятся целями деятельности индивида. Они порождают новые динамические тенденции. Проистекая из общественной жизни, они, вклю­чаясь в мотивацию, порождают новое ее содержание и строение: человек не только признает благом и целью своих действий то, чего ему непосредственно, непроизвольно .хочется, но он начинает хотеть того, а не иного, потому что он проникается сознанием, что это благо, что это ценно и должно стать целью его действий. Таким образом, внешняя объективная организация общественной жиз­ни и деятельности людей обусловливает специфический внутренний строй регу­ляции их деятельности. Она определяется уже не непосредственно влечениями как неосознанными природными силами, а зависит от общественного по своему источнику и содержанию сознательного отношения индивида к совершающе­муся, значит, от него, от его свободного выбора, от его воли. Становление воли — это становление субъекта, способного к самоопределению.
Выделившийся, таким образом, самоопределяющийся субъект бывает иногда склонен противопоставить себя и обретенную им волю всякому объективному содержанию и признать все зависимым лишь от собственного произвола. И по­скольку субъект выделился и овладел своим поведением, опосредуя все совер­шаемое своим отношением к окружающему, у него имеется формальная возмож­ность занять такую позицию. Однако эта позиция никак не является высшей ступенью в развитии воли, высшей ее формой или наиболее завершенным прояв­лением. Напротив, высшего, наиболее полного и совершенного своего выраже­ния воля достигает тогда, когда выделившийся и осознавший себя субъект снова входит в объективное содержание и, проникаясь им, начинает жить и действо­вать так, что само объективное содержание, обретая в субъекте новую форму существования, начинает жить и действовать в нем и через него. При этом для субъекта, поднявшегося до самосознания и самоопределения, само это объектив­ное, всеобщее, общественно значимое содержание перестает быть внешней данно­стью, которую он должен не мудрствуя лукаво принять именно .как данное и непреложное, не вдаваясь в критическое рассмотрение того, что именно ему пре­подносится по существу. В действительности и по отношению к действующему праву и расхожей морали субъект сохраняет и право, и обязанность проверить и решить, что именно ему надлежит признать (иначе признание общественных норм со стороны субъекта было бы совершенно формальным), и действовать в соответствии со своим убеждением (иначе его поведение, даже при внешнем соблюдении моральных норм, было бы лишено всякого морального содержа­ния). Однако речь при этом идет совсем не о том, чтобы подчинить общественно значимое контролю только партикулярно-личностного, подчинить общественно значимое голой субъективности и сделать зависимым от ее произвола: речь идет о том, чтобы личное убеждение человека, проникаясь общественно значимым содержанием, стало в силу этого судьей в вопросах должного — права и нрав­ственности.
Проблема воли, поставленная не функционально и формально, а по суще­ству, — это прежде всего проблема содержания воли, того, какие мотивы и цели являются для нее определяющими, каково ее строение, т. е. того, как реально складываются у людей в тех или иных условиях соотношения между партику­лярным и всеобщим в вещах, значимых для личности.
У одних все значимое сплющено и сведено к партикулярно-личностным мо­тивам, и если они и совершают поступки, которые по своим внешним результатам отвечают предписаниям общественной нравственности, то в этом случае нравственное содержание не входит в мотивы человека и не детерминирует как таковое его воли.
У других общественно значимое осознается как должное, значимое, обяза­тельное, но переживается как чуждая внешняя сила, противостоящая тому, с чем личность себя отожествляет и что переживает как свое личное, в чем она кровно заинтересована: воля в таком случае расщеплена на внешние друг другу компо­ненты — влечения и долженствования — и поглощена разрешением их постоян­но возобновляющегося конфликта. И наконец, общественно значимое может стать для личности ее кровным, личным, составляющим ее существо: воля в этом случае становится более единой, цельной, монолитной. Противоречия в мотивах неизбежны и в этом случае, но противоречивые тенденции не противостоят в ней как внешние противоположности, а включаются как подчиненные моменты в единство основных устремлений. И такая воля вступает иногда в противоречие не только с узколичностными мотивами, не только с внешними обстоятельства­ми и препятствиями, которые приходится преодолевать для реализации обще­значимых целей — норм права и нравственности — в конкретных условиях действительности, но и с самими этими нормами права и нравственности. Весь вопрос в таком случае заключается в том, с каких позиций эта борьба ведется. Борьба личности и личной воли против действующего права и ходячей нрав­ственности — это не всегда борьба только личностного, т. е. партикулярно-лич­ностного, против общественно значимого, всеобщего. Иногда это борьба не про­тив права и законов, а против уже отжившего права, ставшего бесправием и беззаконием, за новое право; не против нравственности вообще, а против норм расхожей морали за новую, более высокую нравственность. Здесь личность вы­ступает как представитель и носитель всеобщего в его развитии и становлении, а общество, точнее, та пусть еще господствующая часть, представляет уже от­жившее и отмирающее, т. е. становится блюстителем партикулярных, утеряв­ших в ходе общественного развития всеобщее значение норм; вот почему мало обосновано формальное противопоставление личного и общественного при оп­ределении содержания и строения воли человека!
Подобно тому как в процессе мышления логика вещей — объектов мысли, определяя предметно-смысловое содержание решаемых задач, входит в мышле­ние определяющим началом, подобно этому объективное содержание нравствен­ности, регулирующей межлюдские отношения, входит определяющим началом в волю человека, поскольку она направляется на общественно значимые цели. Строение воли человека существенно зависит от того, какое складывается соот­ношение между партикулярно-личностным и общественно значимым. Общест­венно значимое, должное, моральное может оказаться для того или иного человека противостоящим его воле — трансцендентным — в том случае, если значимым для него является лишь отвечающее его партикулярно-личностным интересам; но возможно и иное положение — когда общественно значимое, не растворяясь в партикулярно-личностном и не противопоставляясь извне всему личностно значимому, входит своим объективно-нравственным содержанием в сознание и волю человека определяющим началом. Этот вопрос разрешается не метафизи­ческими рассуждениями, а процессом реального развития личности в определен­ной общественной среде; в ходе его с изменением отношения личности к обще­ственным нормам морали сдвигаются и перестраиваются взаимоотношения между различными компонентами воли. Нравственное развитие человека в том и состоит, что он поднимается над всем партикулярно-личностным и всеобще зна­чимое становится для него вместе с тем и личностно значимым.
Это решение вопроса о соотношении морали и воли как и соответствующее ему решение вопроса о соотношении логики и мышления являются двумя звень­ями единого решения проблемы идеологии и психологии. Это решение с внут­ренней необходимостью вытекает из наших исходных положений, согласно ко­торым внутреннее, психическое определяется опосредованно через отношение свое к объективному и составляет его специфическую, но существенную часть.

ВОЛЕВОЙ ПРОЦЕСС
Волевое действие может реализоваться в более простых и более сложных формах.
В простом волевом акте побуждение к действию, направленному на более или менее ясно осознанную цель, почти непосредственно переходит в действие, не предваряемое сколько-нибудь сложным и длительным сознательным процес­сом; сама цель не выходит за пределы непосредственной ситуации, ее осуществ­ление достигается посредством привычных действий, которые производятся по­чти автоматически, как только дан импульс.
Для сложного волевого акта в его наиболее выраженной специфической фор­ме существенно прежде всего то, что между импульсом и действием вклинивает­ся опосредующий действие сложный сознательный процесс. Действию предше­ствует учет его последствий и осознание его мотивов, принятие решения, возник­новение намерения его осуществить, составление плана для его осуществления. Таким образом, волевой акт превращается в сложный процесс, включающий це­лую цепь различных моментов и последовательность различных стадий или фаз, между тем как в простом волевом акте все эти моменты и фазы вовсе не обяза­тельно должны быть представлены в сколько-нибудь развернутом виде.
В сложном волевом действии можно выделить 4 основные стадии, или фазы:
1) возникновение побуждения и предварительная постановка цели; 2) стадия обсуждения и борьба мотивов; 3) решение; 4) исполнение.
Основным содержанием первой фазы в развитии волевого действия являются возникновение побуждения и осознание цели. Они взаимосвязаны и взаимообус­ловлены. В реальном протекании волевого действия различные фазы могут в зависимости от конкретных условий приобретать больший или меньший удель­ный вес, иногда сосредоточивая в себе весь волевой акт, иногда вовсе выпадая.
Традиционная психология, отражавшая по преимуществу психологию реф­лектирующего интеллигента, находящегося на распутье, раздираемого сомнения­ми, борьбой мотивов, выдвигала в качестве ядра волевого акта именно эту «борь­бу мотивов» и следующее за ней более или менее мучительное решение. Внут­ренняя борьба, конфликт со своей собственной, как у Фауста, раздвоенной душой и выход из нее в виде внутреннего решения — все, а исполнение этого реше­ния — ничто.
В противоположность этому другие теории стремятся вовсе выключить из волевого действия внутреннюю работу сознания, связанную с выбором, обдумы­ванием, оценкой; с этой целью они отделяют мотивацию воли от самого волевого акта. В результате волевое действие или даже волевой акт превращается в чис­тую импульсивность. Абсолютизации рефлектирующей сознательности проти­вопоставляется другая крайность — импульсивная действенность, вовсе лишен­ная сознательного контроля.
В действительности всякое подлинно волевое действие является избиратель­ным актом, включающим сознательный выбор и решение. Но это никак не зна­чит, что борьба мотивов является его центральной частью, его душой. Из самого существа волевого действия, как действия, направленного на достижение цели, на реализацию замысла, вытекает, что основными его частями являются исходная и завершающая фазы — явное осознание цели и настойчивость, твердость в ее достижении. Основа волевого действия — целеустремленная, сознательная дей­ственность.
Признание господствующего значения исходной и завершающей фазы воле­вого действия — осознания цели и ее осуществления — не исключает, однако, ни существования других фаз, ни того, что в конкретных, многообразных и изменчи­вых условиях реальной действительности в том или ином частном случае на передний план выступают и другие фазы волевого акта. Все они подлежат по­этому анализу. Волевой акт начинается с возникновения побуждения, выражаю­щегося в стремлении. По мере того как осознается цель, на которую оно направ­ляется, стремление переходит в желание; возникновение желания предполагает известный опыт, посредством которого человек узнает, какой предмет способен удовлетворить его потребность. У того, кто этого не знает, не может быть жела­ния. Желание — это опредмеченное стремление. Зарождение желания означает поэтому возникновение или постановку цели. Желание — это целенаправлен­ное стремление.
Но наличие желания, направленного на тот или иной предмет как цель, еще не является законченным волевым актом. Если желание предполагает знание цели, то оно еще не включает мысли о средствах и хотя бы мысленного овладе­ния ими. Оно поэтому не столько практично, сколько созерцательно и аффек­тивно. Желать можно и того, в достижимости чего не уверен, хотя твердое зна­ние абсолютной недостижимости предмета желания, несомненно, парализует, ес­ли не убивает, желание.
Желание часто открывает широкий простор воображению. Подчиняясь же­ланию, воображение разукрашивает желанный предмет и этим в свою очередь питает желание, явившееся источником его деятельности. Но эта деятельность воображения, в которой взаимодействуют чувство и представление, может заме­стить действительную реализацию желания. Желание обволакивается мечтами, вместо того чтобы претворяться в действие. Оно приближается к пожеланию. Желать еще не значит хотеть.
Желание переходит в подлинно волевой акт, который в психологии принято обозначать неуклюжим словом «хотение», когда к знанию цели присоединяется установка на ее реализацию, уверенность в ее достижимости и направленность на овладение соответствующими средствами. Хотение — это устремленность не на предмет желания сам по себе, а на овладение им, на достижение цели. Хоте­ние имеется там, где желанны не только сама по себе цель, но и действие, которое к ней приводит.
Как бы ни отличались влечение, желание и хотение друг от друга, каждое из них выражает стремление — то внутреннее противоречивое состояние недостат­ка, нужды, страдания, беспокойства и вместе с тем напряжения, которое образует исходное побуждение к действию. В ряде случаев побуждение к действию, направленному на определенную, более или менее ясно осознанную цель, непосред­ственно влечет за собой действие. Стоит только представить себе цель, чтобы чувствовать и знать: да, я этого хочу! Стоит только это почувствовать, чтобы уже перейти к действию.
Но иногда за побуждением к действию и постановкой цели не сразу следует действие; случается, что прежде, чем наступило действие, появляется сомнение либо в данной цели, либо в средствах, которые ведут к ее достижению; иногда почти одновременно появляется несколько конкурирующих целей, возникает мысль о возможных нежелательных последствиях того поведения, которое ведет к достижению желанной цели, и в результате образуется задержка. Положение осложняется. Между побуждением и действием вклиниваются размышление и борьба мотивов.
Основным содержанием второй фазы в развитии волевого действия являются обсуждение и борьба мотивов.
Иногда говорят, что в отличие от импульсивного, аффективного действия, ко­торое обусловлено ситуацией больше, чем постоянными, существенными свой­ствами или установками личности, волевое действие как избирательный акт, т. е. результат произведенного личностью выбора, обусловлено личностью в целом. Это в известном смысле правильно. Но не менее правильно и то, что в волевом акте часто заключены борьба, противоречие, раздвоение. У человека есть много различных потребностей и интересов, и некоторые из них оказываются несовме­стимыми. Человек вовлекается в конфликт. Разгорается внутренняя борьба мо­тивов.
Но и тогда, когда противоречие не выступает непосредственно в мучительном чувстве раздвоения, сознательное мыслящее существо, у которого возникает же­лание совершить некоторое действие, обычно склонно подвергнуть его предва­рительному анализу.
Прежде всего естественно возникает потребность в том, чтобы учесть послед­ствия, которые может повлечь осуществление желания. Здесь в волевой процесс включается процесс интеллектуальный. Он превращает волевой акт в действие, опосредованное мыслью. Учет последствий предполагаемого действия сплошь и рядом обнаруживает, что желание, порожденное одной потребностью или опре­деленным интересом, в конкретной ситуации оказывается осуществимым лишь за счет другого желания; желательное само по себе действие может при опреде­ленных условиях привести к нежелательным последствиям.
Задержка действия для обсуждения так же существенна для волевого акта, как и импульсы к нему. Задержке должны подвергнуться в волевом акте другие, конкурирующие, импульсы. Временной задержке должен подвергнуться и при­водящий к действию импульс, для того чтобы действие было волевым актом, а не импульсивной разрядкой. Волевой акт — это не абстрактная активность, а ак­тивность, которая заключает в себе и самоограничение. Сила воли заключается не только в умении осуществлять свои желания, но и в умении подавлять неко­торые из них, подчиняя одни из них другим и любое из них — задачам и целям, которым личные желания должны быть подчинены. Воля на высших своих сту­пенях — это не простая совокупность желаний, а известная организация их. Она предполагает, далее, способность регулировать свое поведение на основании общих принципов, убеждений, идей. Воля требует поэтому самоконтроля, умения управлять собой и господствовать над своими желаниями, а не только служения им.
Прежде чем действовать, необходимо произвести выбор, надо принять решение. Выбор требует оценки. Если возникновение побуждения в виде желания предварительно выдвигает некоторую цель, то окончательное установление це­ли — иногда совсем не совпадающей с первоначальной — совершается в ре­зультате решения.
Принимая решение, человек чувствует, что дальнейший ход событий зависит от него. Осознание последствий своего поступка и зависимости того, что про­изойдет, от собственного решения порождает специфическое для волевого акта чувство ответственности.
Принятие решения может протекать по-разному.
1. Иногда оно вовсе не выделяется в сознании как особая фаза: волевой акт совершается без особого решения. Так бывает в тех случаях, когда возникшее у человека побуждение не встречает никакого внутреннего противодействия, а осу­ществление цели, соответствующей этому побуждению, — никаких внешних пре­пятствий. При таких условиях достаточно представить себе цель и осознать ее желанность, чтобы последовало действие. Весь волевой процесс — от первона­чального побуждения и возникновения цели до ее осуществления — так стянут в одно нерасчлененное единство, что решение не выступает в нем как особый акт;
принятие решения заключено в свернутом виде в признании цели. В тех волевых актах, в которых за возникновением побуждения к действию следует сколько-нибудь сложная борьба мотивов или обсуждение и действие отсрочиваются, ре­шение выделяется как особый момент.
2. Иногда решение как бы само наступает, будучи полным разрешением того конфликта, который вызвал борьбу мотивов. Произошла какая-то внутренняя работа, что-то сдвинулось, многое переместилось — и все представляется уже в новом свете: я пришел к решению не потому, что считаю нужным принять имен­но это решение, а потому, что никакое другое уже невозможно. В свете новых мыслей, которые я, размышляя над решением, осознал, под воздействием новых чувств, которые на меня за это время нахлынули, то, что недавно еще казалось таким важным, вдруг представилось ничтожным, и то, что не так давно казалось желанным и дорогим, вдруг утратило свою привлекательность. Все разреши­лось, и нужно уже не столько принимать решение, сколько констатировать его.
3. Наконец, бывает так, что до самого конца и при самом принятии решения каждый из мотивов сохраняет еще свою силу, ни одна возможность сама по себе не отпала, и решение в пользу одного мотива принимается не потому, что дей­ственная сила остальных исчерпана, что другие побуждения утратили свою при­влекательность, а потому, что осознана необходимость или целесообразность при­нести все это в жертву. В таком случае, когда конфликт, заключенный в борьбе мотивов, не получил разрешения, которое исчерпало бы его, особенно осознается и выделяется решение, как особый акт, который подчиняет одной принятой цели все остальное.
Само решение, а затем и следующее за ним исполнение в таком случае обыч­но сопровождаются ярко выраженным чувством усилия. В этом чувстве, связан­ном с внутренней борьбой, некоторые склонны видеть особый момент волевого акта. Однако вовсе не всякое решение и выбор цели должны сопровождаться чувством усилия. Наличие усилия свидетельствует не столько о силе волевого акта, сколько о том противодействии, которое эта сила встречает. Мы испытыва­ем чувство усилия обычно лишь тогда, когда наше решение не дает подлинного разрешения борьбе мотивов, когда победа одного мотива означает лишь подчи­нение остальных. Когда остальные мотивы не исчерпаны, не изжиты, а только побеждены и, побежденные, лишенные доступа к действию, продолжают жить и привлекать, мы неизбежно испытываем чувство усилия, принимая наше решение.
Поскольку для живых людей, которым не чужды внутренние противоречия, такие конфликтные ситуации не только возможны, но иногда и неизбежны, очень важно, чтобы человек способен был на усилие. Это тем более важно, что такое усилие бывает по большей части необходимо в случаях волевых решений, кото­рые должны обеспечить торжество более отвлеченных принципиальных мотивов над укоренившимися в нас влечениями.
Однако все же неправильно видеть в усилии, связанном с решением, основной признак волевого акта. Когда человек весь в своем решении и все его устремле­ния в полном, нерасчлененном единстве слиты, он не испытывает усилий, прини­мая решение, и тем не менее в этом волевом акте может быть особая несокруши­мая сила. <...>
Она не может не сказаться на исполнении решения. Здесь, однако, в борьбе с реальными трудностями способность к волевому усилию приобретает сущест­венное значение как важнейший компонент или проявление воли.
Три отмеченных нами случая отличаются друг от друга тем, насколько реше­ние выделяется в волевом процессе как особый акт. В первом из перечисленных нами случаев решение непосредственно слито с принятием цели; во втором оно не отделилось еще от борьбы мотивов, являясь лишь естественным ее концом, а в третьем — оно выделилось из этой последней и противостоит как особый акт, наделенный максимальной степенью активности и осознанности. Однако в изве­стном смысле каждый волевой акт включает в себя решение, поскольку он пред­полагает принятие определенной цели и открывает соответствующему желанию доступ к моторной сфере, к действию, направленному на ее осуществление.
Сама «техника» решения, те процессы или операции, посредством которых к нему приходят, в разных условиях бывают различными.
В тех случаях, когда главная трудность заключается в том, чтобы знать, как поступить, для решения достаточно осмыслить положение и подвести данный конкретный случай под какую-то общую категорию. Как только вновь предста­вившийся случай включен в какую-то привычную рубрику, уже известно, как с ним быть. Так решаются прежде всего более или менее обыденные вопросы, особенно достаточно опытными и не очень импульсивными людьми.
У натур очень импульсивных значительную роль в принятии решения мо­гут играть обстоятельства. Некоторые импульсивные, страстные и уверенные в себе натуры иногда как бы преднамеренно отдают себя во власть обстоятельств, в полной уверенности, что надлежащий момент принесет надлежащее решение.
Нерешительные люди, особенно когда положение сложно, осознавая это, иног­да намеренно оттягивают решение, ожидая, что изменение ситуации само прине­сет желанный результат или сделает принятие решения более легким, вынудив принять его.
Иногда в затруднительных случаях люди облегчают себе решение тем, что принимают его как бы условно, приурочивая исполнение к определенным, не зависящим от их решения, обстоятельствам, при наличии которых оно вступает в силу. Так, будучи не в силах сразу оторваться от увлекательной книги и взяться за скучную работу, человек принимает решение сделать это, как только часы пробьют такой-то час. Окончательное решение или по крайней мере исполнение его перекладывается на обстоятельства, принятие решения — как бы услов­ное — этим облегчается. Таким образом, тактика принятия решения может быть многообразной и достаточно сложной.
Принять решение — еще не значит выполнить его. За решением должно последовать исполнение. Без этого последнего звена волевой акт не завершен.
Восхождение к высшим ступеням волевой деятельности характеризуется прежде всего тем, что исполнение превращается в более или менее сложный, длительный процесс. Усложнение этого последнего завершающего этапа воле­вого акта является характерным для высших ступеней волевого действия, кото­рое ставит себе все более сложные, отдаленные и высокие, все труднее достижи­мые цели.
В решении то, чего еще нет и что должно быть, противопоставляется тому, что есть. Исполнение решения требует изменения действительности. Желания че­ловека не исполняются сами собой. Идеи и идеалы не обладают магической силой самореализации. Они становятся реальностью лишь тогда, когда за ними стоит действенная сила преданных им людей, умеющих преодолевать трудно­сти. Их осуществление сталкивается с реальными препятствиями, которые тре­буют реального преодоления. Когда борьба мотивов закончена и решение при­нято, тогда лишь начинается подлинная борьба — борьба за исполнение реше­ния, за осуществление желания, за изменение действительности, за подчинение ее человеческой воле, за реализацию в ней идей и идеалов человека, и в этой-то борьбе, направленной на изменение действительности, заключается основное,
При традиционной трактовке воли предметом психологического анализа яв­ляется то, что происходит в субъекте до начала волевого действия как такового. Внимание исследователя сосредоточивалось на внутренних переживаниях — борьбе мотивов, решении и т. д., предшествующих действию, как будто там, где начинается действие, кончается сфера психологии; для этой последней как будто существует бездейственный, только переживающий человек.
В тех случаях, когда проблема действия не выпадала вовсе из поля зрения психологов, действие лишь внешним образом связывалось с психикой или со­знанием, как это имеет место в теории идеомоторного акта у У. Джемса. Соглас­но этой теории всякая идея имеет тенденцию автоматически перейти в действие. При этом опять-таки само действие рассматривается как автоматическая двига­тельная реакция или разрядка, вызванная идейным «раздражителем». Она свя­зана с предваряющим его сознательным процессом, но сама будто бы не включает такового. Между тем в действительности проблема волевого действия не сво­дится лишь к соотношению идей, представлений, сознания и двигательных реак­ций организма. Волевое действие заключает в себе отношение — реальное и идеальное — субъекта к объекту, личности к предмету, который выступает в качестве цели, к действительности, в которой эта цель должна быть осуществле­на. Это отношение реально представлено в самом волевом действии, которое развертывается как более или менее сложный процесс, психическая сторона ко­торого должна быть изучена.
Всякое волевое действие предполагает в качестве отправного пункта состоя­ние, которое складывается в результате предшествующей ему более или менее длительной и сложной внутренней работы и которое можно было бы охарактери­зовать как состояние готовности, внутренней мобилизованности. Иногда переход человека к действию совершается с необходимостью естественного процесса, и действие стремительно нарастает, как бурный поток со снежных вершин; иног­да же, несмотря на то что решение уже принято, нужно еще как-то собраться, чтобы от решения перейти к исполнению.
Само действие как исполнение протекает по-разному, в зависимости от слож­ности задачи и отношения к ней действующего человека. По мере того как в силу сложности задачи, отдаленности цели и т. д. исполнение решения в дей­ствии растягивается на более или менее длительное время, от решения отделяет­ся намерение.
Всякое волевое действие является намеренным или преднамеренным дей­ствием в широком смысле этого слова, поскольку в волевом действии результат является целью субъекта и входит, таким образом, в его намерения. Возможно, однако, волевое, т. е. целенаправленное и сознательно регулируемое, действие, в котором намерение в специфическом смысле слова не выделяется как особый момент: в этом смысле существуют ненамеренные волевые действия, т. е. дей­ствия, которые, будучи волевыми, не предваряются особым намерением. Так бы­вает, когда решение непосредственно переходит в исполнение благодаря тому, что соответствующее действие легко, привычно и т. д. Но в сколько-нибудь сложных ситуациях, когда осуществление цели требует более или менее дли­тельных, сложных, непривычных действий, когда исполнение решения затрудне­но или в силу каких-либо причин должно быть отсрочено, намерение отчетливо выступает как особый момент. Намерение является внутренней подготовкой от­сроченного или затрудненного действия. Человек вооружается добрыми и бо­лее или менее твердыми намерениями, когда предвидит трудности в исполнении своего решения. Намерение представляет собой, по существу, не что иное, как зафиксированную решением направленность на осуществление цели. Поэтому, хотя оно не обязательно должно выступать в каждом волевом действии как особый, сознательно выделенный в нем момент, оно все же существенно, особен­но для высших форм волевого действия.
Намерение может носить более или менее общий характер, когда оно высту­пает лишь как намерение осуществить известную цель или выполнить опреде­ленное желание, не фиксируя при этом конкретных способов реализации. Об­щее намерение, направленное на осуществление конечной цели, распространяет­ся на всю цепь ведущих к ней действий и обусловливает общую готовность совершать применительно к различным ситуациям, создающимся в ходе дей­ствия, целый ряд различных частных действий.
Наличие общего намерения осуществить какую-нибудь сложную отдаленную цель не исключает возможности подчиненных намерений, специально направленных на то или иное частное действие, служащее осуществлению этой цели, но оно иногда делает их излишними. Внутри сложного волевого акта, в котором намерение регулирует исполнение, возможны в качестве компонентов такие простые волевые действия, которые не предваряются специаль­ным намерением. Поэтому, рассматривая каждое частичное волевое действие само по себе, можно констатировать наличие волевых действий, которые не являются намеренными.
С другой стороны, само наличие намерения обусловливает в отдельных случаях автома­тический характер выполнения действия. Образование намерения, т. е. переход цели в на­мерение при принятии решения, снимает необходимость осознания цели при выполнении действия.
В особенно яркой форме автоматизм некоторых намеренных действий проявляется в тех случаях, когда намерение носит специальный характер и приурочивает определенное дейст­вие к заранее фиксированным обстоятельствам. Так, выйдя из дому с намерением опустить в почтовый ящик написанное мною письмо, я могу, увидев по пути ящик, выполнить свое наме­рение как бы автоматически. Таким образом, рассматривая отдельное действие вне связи со сложным волевым процессом, в состав которого оно входит, можно констатировать наличие намеренных действий, которые носят не сознательно волевой, а автоматический характер.
Таким образом, схема, которая предусматривала бы только две категории действий: 1) це­ленаправленные, сознательно регулируемые, т. е. волевые и намеренные, и 2) неволевые и ненамеренные, такая схема представляется слишком упрощенной. Действительность проти­воречивее и сложнее. В ней как будто встречаются еще: 3) действия волевые и ненамерен­ные, а также 4) действия намеренные и не волевые, а автоматические.
Различные соотношения намерения и сознательного волевого действия обусловлены в конечном счете различиями в самом строении деятельности: частичное действие, которое превращается для субъекта лишь в способ осуществления более общего действия, не предва­ряется особым намерением; когда же частичное действие, входящее звеном в цепь действий, направленных на общую цель, выделяется для субъекта в относительно самостоятельный акт, оно, чтобы быть преднамеренным, предполагает особо на него направленное намерение, не покрывающееся общим намерением, относящимся к осуществлению общей цели.
В сложном волевом действии для исполнения решения иногда недостаточно намерения, хотя бы самого искреннего и лучшего. Прежде чем приступить к осуществлению отдаленной цели, требующей сложного ряда действий, необходи­мо наметить путь, к ней ведущий, и средства, пригодные для ее достижения, — составить себе план действий.
При этом путь к конечной цели расчленяется на ряд этапов. В результате помимо конечной цели появляется ряд подчиненных целей, и то, что является средством, само на известном этапе становится целью. Психологически не ис­ключена возможность и того, чтобы такая подчиненная цель-средство на время стала для субъекта самоцелью. В сложной деятельности, состоящей из цепи дей­ствий, между целью и средством развертывается сложная диалектика: средство становится целью, а цель — средством.
План бывает более или менее схематичен. Одни люди, приступая к исполне­нию принятого решения, стремятся все предусмотреть и как можно более де­тально спланировать каждый шаг; другие ограничиваются лишь самой общей схемой, намечающей только основные этапы и узловые точки. Обычно более детально разрабатывается план ближайших действий, более схематично или бо­лее неопределенно намечаются дальнейшие.
В зависимости от роли, которую играет при исполнении план, воля бывает более или менее гибкой. У некоторых людей раз принятый план так довлеет над волей, что лишает ее всякой гибкости. План для них превращается в застывшую, безжизненную схему, остающуюся неизменной при любом изменении обстоя­тельств. Воля, ни в чем не отступающая от заранее составленного плана, слепая по отношению к конкретным, изменяющимся условиям его осуществления, — это тупая, а не сильная воля. Человек с сильной, но гибкой волей, никак не отказываясь от своих конечных целей, не остановится, однако, перед тем, чтобы ввести в предварительный план действий все изменения, которые в силу вновь обнаружившихся обстоятельств окажутся необходимыми для достижения цели.
Когда конечная цель вовсе не определяет характер и способ действия, вместо единой системы действий, направленных на цель, легко может получиться про­стое рядоположение друг с другом не связанных действий, последовательность которых находится в полной зависимости от обстоятельств. В таком случае ко­нечный результат действий может вовсе не совпасть с первоначальной целью.
Бесплановость ставит под вопрос достижение цели, на которую направлено во­левое действие. Волевое действие в своих высших формах должно быть плано­вым действием.
Волевое действие — это в итоге сознательное, целенаправленное действие, посредством которого человек планово осуществляет стоящую перед ним цель, подчиняя свои импульсы сознательному контролю и изменяя окружающую дей­ствительность в соответствии со своим замыслом. Волевое действие — это спе­цифически человеческое действие, которым человек сознательно изменяет мир.
Воля и познание, практическая и теоретическая деятельность человека, опи­раясь на единство субъективного и объективного, идеального и материального, каждая по-своему разрешают внутреннее противоречие между ними. Преодоле­вая одностороннюю субъективность идеи, познание стремится сделать ее адек­ватной объективной действительности. Преодолевая одностороннюю объектив­ность этой последней, практически отрицая ее мнимую абсолютную разумность, воля стремится сделать объективную действительность адекватной идее.
Поскольку волевой акт является сознательным действием, направленным на осуществление цели, действующий субъект оценивает результат, к которому при­вело действие, сопоставляя его с целью, на которую оно было направлено. Он констатирует его удачу или неудачу и более или менее напряженно и эмоцио­нально переживает его как свой успех или неуспех.
Волевые процессы являются сложными процессами. Поскольку волевой акт исходит из побуждений, из потребностей, он носит более или менее ярко выра­женный эмоциональный характер. Поскольку волевой акт предполагает созна­тельное регулирование, предвидение результатов своих действий, учет послед­ствий своих поступков, подыскание надлежащих средств, обдумывание, взве­шивание, он включает более или менее сложные интеллектуальные процессы. В волевых процессах эмоциональные и интеллектуальные моменты представле­ны в специфическом синтезе; аффект в них выступает под контролем интеллекта.

ПАТОЛОГИЯ И ПСИХОЛОГИЯ ВОЛИ
Роль различных компонентов волевого акта — импульсов к действию, опосредующих его мыслительных операций, плана и т. д. — наглядно проявляется в тех патологических случаях, когда один из этих компонентов нарушен.
У каждого человека имеется некоторый характерный для него в обычных условиях нейротонус, обусловленный зарядкой его подкорки, или, точнее, динами­ческим соотношением коры и подкорки. Связанная с этим отношением большая или меньшая заторможенность коры отражается на волевых качествах лично­сти. Нормальный волевой акт предполагает некоторую оптимальную — не слиш­ком слабую и не слишком сильную — импульсивность.
Если интенсивность импульсов оказывается ниже определенного уровня, как это имеет место в патологической форме, при так называемой абулии, нормаль­ный волевой акт невозможен. Точно так же при очень повышенной импульсив­ности, когда отдельное, только возникшее желание дает стремительную разрядку в действии, как это бывает, например, в состоянии аффекта, сознательный учет последствий и взвешивание мотивов становятся неосуществимыми — действие теряет характер сознательного, избирательного, т. е. волевого, акта.
В стойкой патологической форме это наблюдается тогда, когда патологиче­ские изменения в деятельности коры нарушают ее контролирующие функции и приводят как бы к обнажению низших подкорковых центров. Повышенная им­пульсивность приводит к тому, что действие непроизвольно вырывается у субъек­та. При таких условиях нарушена существенная для волевого акта возможность сознательного регулирования.
С другой стороны, резкие изменения динамики коры и патологическое ее тор­можение, обусловленное повышенной истощаемостью самой коры или иногда яв­ляющееся производным результатом патологических изменений в подкорке, при­водят к нарушению волевых функций, при котором говорят об абулии [209 О неврологических предпосылках волевых расстройств см.: Иванов-Смоленский А. Г. Основ­ные проблемы патологической физиологии высшей нервной деятельности человека. М., 1933. ]
. Больной Эскироля по выздоровлении так объяснял свое состояние: «Недостаток деятель­ности имел причиной то, что все мои ощущения были необыкновенно слабы, так что не могли оказывать никакого влияния на мою волю» [210 См.: Рибо Т. А. Память в ее нормальном и болезненном состоянии. СПб., 1894. С. 55.]. <...>
Роль, которую играют в волевом акте опосредующие его мыслительные опе­рации, выступает с особенной отчетливостью при апраксических расстройствах. Под апраксией разумеют (начиная с У. Липмана) такое расстройство действия, которое не обусловлено ни двигательным поражением членов, ни расстройством восприятия, а является центрально обусловленным поражением сложного волевого действия. Расстройство сложного волевого действия теснейшим образом связано с расстройством речи и мышления (как это показали особенно исследо­вания Г. Хэда, А. Гельба и К. Гольдштейна и др.).
Нарушение способности оперировать понятиями и формулировать отвлечен­ную мысль лишает больного возможности предварить и опосредовать свое дей­ствие формулировкой отвлеченной цели и плана. В результате его действие спускается на более низкий уровень. Он оказывается снова как бы прикованным к непосредственно наличной ситуации. Так, один больной Джексона мог высу­нуть язык, чтобы смочить губы, когда они у него пересыхали, но не в состоянии был произвести то же действие по предложению врача без такого непосред­ственного стимула. Больной Гейльдброннера во время еды пользовался ложкой и стаканом так же, как нормальный человек, но он оказывался совершенно не в состоянии совершать с ними какие-либо целесообразные действия вне привыч­ной конкретной ситуации. Больной Гольдштейна не мог по предложению врача закрыть глаза, но когда ему предлагали лечь спать, он ложился, и глаза его закрывались. <...>
Другие больные могут по укоренившейся привычке постучать в дверь, прежде чем войти в комнату, и завести перед сном часы, но они оказываются совершенно не в состоянии, стоя на некотором расстоянии от двери или не держа часов в ру­ках — вне привычной конкретной ситуации и без непосредственного контакта с материальным объектом, воспроизвести то же движение. Та же скованность не­посредственной ситуацией проявляется и в высказываниях этих больных. Они отличаются своеобразной правдивостью, которая является у них не столько доб­родетелью, сколько необходимостью. <...> Все эти факты свидетельствуют о том, что нарушение у человека способности к опосредованному мышлению в по­нятиях и к абстрактным словесным формулировкам связано с переходом всего его поведения на более низкий уровень непроизвольных реакций, вызываемых внешними импульсами. Расстройство речи и мышления в понятиях при афазии сказывается в том, что больные в состоянии выполнить только такие действия, которые непосредственно вызываются теми конкретными ситуациями, в которых они находятся, но они не в состоянии произвести аналогичные действия в резуль­тате волевого решения в отсутствие непосредственных импульсов. <...> Дей­ствие этих больных всегда как бы подчиняется толчку, идущему сзади, лишено характера волевого акта.
Связь волевого действия с опосредующим его мышлением и речью проявля­ется в том, что особенно трудной задачей для афатиков, по наблюдениям Хэда, оказалось предложение сделать что-нибудь, произвести действие без указания, какое именно действие нужно произвести. <...>
То же явление обнаружилось во всех ситуациях, в которых подлежащие вы­полнению действия могли быть начаты с различных концов или осуществлены различными способами. Для этих больных не было ничего более обременитель­ного, чем свобода поступать по собственной воле. Во всех случаях, когда задача могла быть разрешена различными способами, она именно в силу этого оказыва­лась при расстройстве абстрактного мышления неразрешимой вовсе. В тех слу­чаях, когда решение не предопределено целиком конкретными условиями, оно должно основываться на абстрактных теоретических основаниях; поэтому, ког­да, как это имеет место в патологической форме афазии, нарушена способность мышления в понятиях и теоретических словесных формулировках, пораженной оказывается и волевая деятельность.
Вышеприведенные исследования апраксии представляют значительный ин­терес для общей психологии воли. Они на отрицательных примерах очень ярко демонстрируют значение опосредующего мышления для высших форм волевой деятельности. Пока человек не в состоянии подняться над непосредственным переживанием к предметному познанию мира, из которого он себя выделяет и которому себя противопоставляет, волевое действие невозможно. Так же как мышление означает опосредованную форму познания, воля обозначает опосре­дованную форму деятельности. Интеллектуальное развитие входит одним из компонентов и в тот процесс развития, который ведет от импульсивных, инстин­ктивных действий к волевым.
Значение объективного содержания в определении волевого акта сказывает­ся очень ярко на отрицательных явлениях внушения, негативизма и упрямства. О внушении говорят там, где решение субъекта определяется другим лицом, независимо от того, насколько объективно обоснование такого решения. В каж­дом решении непроизвольно, в большей или меньшей степени, учитывается «удель­ный вес» того человека или коллектива, которые стоят за то или иное решение. Всякое решение, которое принимает человек, опосредовано социальными отно­шениями к другим людям. Но для нормального волевого акта существенно то, что, учитывая исходящее от других воздействие, человек взвешивает содержание, существо предполагаемого решения. При внушении воздействие, идущее от дру­гого лица, определяет решение независимо от того, что оно означает по существу. При внушении, другими словами, происходит автоматический перенос решения с одного лица на другое, устраняющий элементы подлинного волевого акта — принятия решения на основании взвешиваемых мотивов. Повышенная внушаемость отличает истерических субъектов. В состоянии гипноза она достигает высшей степени.
Гипноз — это «внушенный сот> (Бернгейм), но сон, при котором сохраняет­ся островок бодрствующего сознания; общая заторможенность коры не распро­страняется на ограниченный ее участок. Через этот «бодрствующий участок», или сторожевой пункта, по выражению рефлексологов, гипнотизер — и толь­ко он — сообщается с загипнотизированным: между ними устанавливается «раппорт» (связь, сообщение). При общей заторможенности коры и суженности сознания идея, которая вводится гипнотизером в сознание загипнотизированно­го, не встречает конкуренции — она не подвергается сопоставлению, взвешива­нию и в силу этой монопольности более или менее автоматически переходит в действие. Однако даже в гипнозе контроль над действиями у человека не абсо­лютно утрачен. Это явствует из того, что и в гипнотическом сне человеку не удается обычно внушить действия, коренным образом расходящиеся с его сокро­венными желаниями и основными установками.
Из одного корня с внушаемостью вырастают и явления негативизма, пред­ставляющегося на первый взгляд ее прямой противоположностью. Негативизм проявляется в немотивированном волевом противодействии всему тому, что ис­ходит от других. За негативизмом скрывается не сила, а слабость воли, когда субъект не в состоянии сохранить по отношению к желаниям окружающих до­статочной внутренней свободы, чтобы взвесить их по существу и на этом основа­нии принять их или отвергнуть. <...> Как при внушаемости субъект принима­ет, так при негативизме он отвергает, безотносительно к объективному содержа­нию, обосновывающему решение. Явления негативизма наблюдаются, так же как внушение, у истерических субъектов.
О негативизме говорят также как о характерном явлении волевой сферы ребенка. Но генетическая обусловленность этих явлений в обоих случаях раз­лична. Еще не окрепшая воля создает себе иногда в явлениях негативизма за­щитный барьер. Однако и в процессе развития негативизм является обычно симптомом ненормально складывающихся отношений ребенка или подростка с его окружением. То, что трактуется у подростка как негативизм, является иногда проявлением того разлада между отцами и детьми, который особенно сказывал­ся в периоды более или менее значительных общественных сдвигов в истории общества.
В этой связи поучительно и другое явление характерологического поряд­ка — упрямство. Хотя в упрямстве как будто проявляются упорство и настой­чивость, все же упрямство и сила воли не тожественные явления. При упрям­стве субъект упорствует в своем решении только потому, что это решение исходит от него. Упрямство от настойчивости отличается своей объективной необоснованностью. Решение при упрямстве носит формальный характер, по­скольку оно совершается безотносительно к существу или объективному содер­жанию принятого решения.
Внушаемость, негативизм и упрямство ярко вскрывают значение для полно­ценного волевого акта объективного, его обосновывающего содержания. Отно­шение к другим людям и к самому себе играет существенную роль в каждом нормальном волевом акте; при внушении, негативизме и упрямстве они приобре­тают патологические формы потому, что не опосредованы объективным содержа­нием принимаемого решения.

ВОЛЕВЫЕ КАЧЕСТВА ЛИЧНОСТИ
В соответствии со сложностью волевой деятельности сложны и многообразны также и различные волевые качества личности. Среди важнейших из этих ка­честв можно, во-первых, выделить инициативность. Говорят часто, что «первый шаг труден». Умение хорошо и легко взяться за дело по собственному почину, не дожидаясь стимуляции извне, является ценным свойством воли. Существенную роль в инициативности играет известная интенсивность и яркость побуждений; немаловажное значение имеют и интеллектуальные данные. Обилие и яркость новых идей и планов, богатство воображения, рисующего эмоционально привле­кательные картины тех перспектив, которые новая инициатива может открыть, соединенные с интенсивностью побуждения и активностью стремлений, делают некоторых людей как бы бродилом в той среде, в которую они попадают. От них постоянно исходят новые начинания и новые импульсы для других людей.
Прямую противоположность им составляют инертные натуры. Раз взявшись за дело, инертные люди также способны иногда не без упорства продолжать его, но им всегда особенно труден первый шаг: меньше всего они в состоянии сами что-то затеять и без стимуляции извне, по собственной инициативе что-то пред­принять.
Вслед за инициативностью, характеризующей человека по тому, как у него совершается самый начальный этап волевого действия, необходимо отметить самостоятельность, независимость как существенную особенность воли. Ее пря­мой противоположностью является подверженность чужим влияниям, легкая внушаемость. Подлинная самостоятельность воли предполагает, как показывает анализ внушаемости, негативизма и упрямства, ее сознательную мотивированность и обоснованность. Неподверженность чужим влияниям и внушениям яв­ляется не своеволием, а подлинным проявлением самостоятельной собственной воли, поскольку сам человек усматривает объективные основания для того, что­бы поступить так, а не иначе.
От самостоятельности и мотивации решения нужно отличать решитель­ность — качество, проявляющееся в самом принятии решения. Решительность выражается в быстроте и, главное, уверенности, с которой принимается решение, и твердости, с которой оно сохраняется, в противоположность тем колебаниям наподобие качания маятника в одну и в другую сторону, которые обнаруживает нерешительный человек. Нерешительность может проявиться как в длительных колебаниях до принятия решения, так и в неустойчивости самого решения.
Сама решительность может быть различной природы, в зависимости от роли, которую в ней играют импульсивность и обдуманность. Соотношение импуль­сивности и обдуманности, порывистости и рассудительности, аффекта и интел­лекта имеет фундаментальное значение для волевых качеств личности. Оно, в частности, определяет различную у разных людей внутреннюю природу их решительности. Решительность обусловлена не столько абсолютной, сколько от­носительной силой импульсов по сравнению с задерживающей силой сознатель­ного контроля. Она связана с темпераментом.
Импульсивный тип определяется не абсолютной силой импульсов, а господ­ством или преобладанием их над интеллектуальными моментами взвешивания и обдумывания. Рассудительный тип необязательно отличается абсолютной сла­бостью импульсов, а преобладанием или господством над ними интеллектуаль­ного контроля. Решительность у некоторых людей сводится попросту к импуль­сивности, будучи обусловлена относительной силой импульсов при слабости ин­теллектуального контроля. Высший тип решительности покоится на наиболее благоприятном, оптимальном соотношении между большой импульсивностью и все же господствующей над ней силой сознательного контроля.
Но так же как решение не завершает волевого акта, решительность не явля­ется завершающим качеством воли. В исполнении проявляются весьма суще­ственные волевые качества личности. Прежде всего здесь играет роль энергия, т. е. та концентрированная сила, которая вносится в действие, учитывая которую говорят об энергичном человеке, и особенно настойчивость при приведении в исполнение принятого решения, в борьбе со всяческими препятствиями за дости­жение цели.
Некоторые люди вносят сразу большой напор в свои действия, но скоро «выдыхаются»; они способны лишь на короткий наскок и очень быстро сдают. Ценность такой энергии, которая умеет брать препятствия лишь с налета и спа­дает, как только встречает противодействие, требующее длительных усилий, не­велика. Подлинно ценным качеством она становится лишь соединяясь с на­стойчивостью. Настойчивость проявляется в неослабности энергии в течение длительного периода, невзирая на трудности и препятствия. Настойчивость на­ряду с решительностью является особенно существенным свойством воли. Ког­да, не дифференцируя различных сторон, говорят о сильной воле, то обычно имеют в виду именно эти два свойства — решительность и настойчивость, то, как человек принимает решение и как он его исполняет. И точно так же, когда говорят о слабости воли или безволии, то имеют в виду прежде всего неумение принять решение и неумение бороться за его исполнение. Поскольку это, в сущ­ности, два различных свойства воли, можно различать два разных типа безво­лия: 1) нерешительность, т. е. неумение принять решение, и 2) отсутствие на­стойчивости, т. е. неумение бороться за исполнение принятого решения.
Такую нерешительность или ненастойчивость обычно проявляют люди, не способные гореть тем делом, которое они делают, или легко воспламеняющиеся, но быстро охлаждающиеся. Когда порыв, который человек вносит в борьбу за достижение поставленной цели, накален страстью и озарен чувством, он вылива­ется в энтузиазм.
Поскольку в волевом действии для достижения цели приходится часто стал­киваться не только с внешними препятствиями, но и с внутренними затруднени­ями и противодействиями, возникающими при принятии и затем исполнении принятого решения, существенными волевыми качествами личности являются самоконтроль, выдержка, самообладание. В процессе решения они обеспечива­ют господство высших мотивов над низшими, общих принципов над мгновенны­ми импульсами и минутными желаниями, в процессе исполнения — необходи­мое самоограничение, пренебрежение усталостью и прочее ради достижения цели. Эти качества воли в сильной мере зависят от соотношения между аффек­том и интеллектом, влечением и сознательным контролем. <...>
Развитие произвольных движений делает возможным первые разумные, соб­ственно волевые действия ребенка, направленные на осуществление какого-нибудь желания, на достижение цели. <. . .>
Уже первое, направленное на определенный объект, осмысленное действие ребенка, разрешающего какую-нибудь «задачу», является примитивным «волевым» актом. Но от этого примитивного акта до высших форм волевого избира­тельного действия еще очень далеко. Равно несостоятельно как то представле­ние, будто у ребенка в раннем детстве, в 2—4 года, воля уже созрела, так и то, встречающееся в литературе, утверждение, будто воля, как и разум, является новообразованием подросткового возраста. В действительности волевые дей­ствия появляются у ребенка очень рано; совершенно неправильно изображать хотя бы трехлетнего ребенка как чисто инстинктивное существо, у которого нет и зачатков воли. В действительности развитие воли, начинаясь в раннем возра­сте, проходит длинный путь. На каждой ступени этого развития воля имеет свои качественные особенности.
Первые желания ребенка вызываются непосредственно на него действующи­ми чувственными стимулами, особенно сильно окрашенными эмоционально. <.. .>
Способность представлений вызывать желания значительно расширяет круг побуждений у ребенка и естественно приводит к развитию у него избирательно­го действия. Однако эта избирательность вначале не основывается на созна­тельном выборе того же типа, что у взрослого человека. <...>
Эмоции ребенка непосредственно переходят в действия, так что избиратель­ность сначала означает лишь некоторое многообразие мотивов, между которыми в силу этого иногда возникает борьба. Много шансов на победу в этой борьбе имеют сначала непосредственно действующие чувственные стимулы перед более отдаленными, данными лишь в представлении, и особенно эмоционально яркие перед более нейтральными. Лишь в ходе дальнейшего развития ребенок стано­вится способным действовать не в силу эмоционально привлекательных побуж­дений. Для этого требуется некоторое самообладание. Было бы фактически не­правильно и практически вредно считать маленьких детей вовсе не способными к самообладанию и изображать их, как это иногда делалось, обязательно малень­кими дикарями, живущими не поддающимися обузданию инстинктами и им­пульсивными влечениями. Дети иногда очень рано — уже на 3-м году — обна­руживают самообладание. Оно проявляется в отказе от чего-нибудь приятного, а также в более трудной для ребенка решимости сделать что-нибудь неприят­ное. Однако это дается не сразу и не легко. <...>
Готовность поступить вопреки непосредственному эмоциональному побужде­нию — отказаться от чего-нибудь приятного, сделать что-нибудь неприятное — встречается, таким образом, у ребенка иногда очень рано — уже на 3-м году. У ребенка она сначала обусловлена, конечно, не отвлеченными соображениями, как иногда у взрослых, а послушанием, привычкой, подражанием и очень рано про­буждающимся у детей чувством как бы обязанности и в случае ее нарушения вины перед взрослыми. Все же и в таком самообладании, которое развивается на 4—5-м году, заключено ценное зерно. Его надо культивировать.
К началу дошкольного возраста — к 3 годам, а иногда и раньше — проявля­ется, в зависимости от индивидуальных особенностей темперамента, у одних бо­лее, у других менее выраженное стремление к самостоятельности.
Вместе с тем примерно к тому же времени ребенку становится уже доступно понимание того, что не всегда можно делать то, что хочется. Собственному «хо­чу» противостоит «надо» и «нельзя» взрослых, с которыми приходится счи­таться. <...>
Сам характер тех правил, которым подчиняется поведение ребенка, и его отношение к ним различны на разных этапах развития.
Правило поведения сначала регулярно соблюдается ребенком, только если оно закреплено у него в виде привычки. Элемент привычки, навыка в детстве играет особенно существенную роль, потому что для маленького ребенка, есте­ственно, слишком трудной задачей было бы постоянно сознательно регулировать свое поведение общими правилами.
Ж. Пиаже предположил, что в раннем детстве «правило» поведения безостаточно сводится для ребенка именно к привычной схеме действия [211 Piaget J. Le jugement moral chez 1'enfant. P., 1932. В этой книге Ж. Пиаже попытался просле­дить развитие у детей понимания правил и определить то место, которое эти правила занимают на различных стадиях развития детей.]. По утвержде­нию Пиаже, до 3-4 лет, а иногда и позже, ребенку совершенно чужд момент обязательства. Понятие «надо» не включает в себя еще никакого чувства обя­занности перед другими людьми. Это утверждение Пиаже связано с общей его концепцией эгоцентризма, согласно которой ребенок сначала является не соци­альным существом, а живет ряд лет вне социального контакта. Это утверждение так же несостоятельно, как и та концепция, из которой оно исходит. Смущение, которое испытывает ребенок, нарушая какой-нибудь запрет (когда, скажем, уко­ризненный взгляд матери так смущает, что выплевывается уже находящаяся во рту ягода), убедительно свидетельствует о том, что неправильное поведение не является для него лишь поведением непривычным. Делая что-нибудь запрещен­ное, дети чувствуют не необычность своего поведения, а свою вину перед други­ми. Это очень ярко проявляется в их поведении. Дети очень чувствительны к порицанию, так же как и к похвале.
Правила поведения, которыми руководствуется ребенок, понятия «надо» и «нельзя», регулирующие его поведение, насыщены чувством. Оно в значитель­ной мере определяет первоначальное содержание «правил» поведения и их со­блюдение. Путем эмоционального воздействия доходят первоначально до ре­бенка правила, которые, закрепляясь частично как привычки, регулируют его волю. Но ребенок при этом не действует просто, как автомат; у него вырабаты­вается и некоторое представление о том, что надо и чего нельзя делать, а затем встает и вопрос, почему это можно, а почему этого нельзя. Вопросы «почему?», которые с 3—4-го года начинает задавать ребенок, естественно направляются и на эту, особенно близко его затрагивающую область запретов и разрешений. Собственно говоря, лишь с этого момента правила в какой-то мере осознаются детьми как таковые.
Путем изучения детских жалоб В. А. Горбачева в проведенном под нашим руководством исследовании детей младшей и средней групп детского сада в Ле­нинграде собрала поучительнейший материал, ярко показывающий, как совер­шается у дошкольников осознание правил в конкретной практике их примене­ния, нарушения и восстановления: детские жалобы, часто очень многочисленные, в большинстве своем касаются не личных обид, а нарушения правил; апеллируя своими жалобами к воспитательнице, сплошь и рядом без всякой личной задетости и враждебности по отношению к нарушителю, ребенок как бы ищет подтвер­ждение правилу, как бы проверяет его и укрепляется в нем в результате подтвер­ждения его со стороны взрослых. <...>
Сначала эти правила носят очень частный и внешний характер. Они пред­ставляют собой в значительной мере лишь совокупность отдельных предписаний, регулирующих по преимуществу внешнюю сторону поведения. В дальней­шем, в связи с общим ходом умственного развития ребенка, они становятся все более обобщенными и осознанными; становясь более сознательными, они приоб­ретают менее внешний характер. Этот процесс совершается и завершается по мере того, как у подрастающего ребенка формируется цельное мировоззрение и внешние сначала правила поведения превращаются в убеждения.
Умение в течение сколько-нибудь длительного времени подчинять свою дея­тельность определенной цели также требует продолжительного развития. <.. .> Настойчивость проявляется уже в младенчестве; вместе с тем она проходит длин­ный путь развития. Ее основа заложена в свойствах темперамента. Но формы, которые она принимает на более поздних ступенях развития, существенно отли­чаются от ее первых проявлений.
Каждое непосредственно действующее побуждение имеет в раннем детстве большую власть над ребенком. Поэтому внутренняя мотивация еще очень неус­тойчива: при каждой перемене ситуации ребенок может оказаться во власти других побуждений. Неустойчивость мотивации обусловливает известную бессистемность действий. Бессвязная смена различных стремлений и бессис­темное перескакивание от одного действия к другому, не объединенному с пре­дыдущим общностью задач и целей, — очень характерное явление, часто на­блюдающееся у детей наряду с настойчивостью, проявляющейся в многократном повторении одного и того же эмоционально привлекательного акта. Высшие формы настойчивости представляют собой в известном отношении противопо­ложность ее начальным проявлениям.
Умение принять задание, подчинить свое поведение будущему результату, иногда вопреки чувственным, непосредственно влекущим побуждениям, действу­ющим в настоящую минуту, — это для ребенка трудное умение. Его нужно специально развивать. Без этого умения невозможно обучение в школе, где нуж­но готовить уроки, выполнять задания, подчиняться дисциплине. К этому нужно приучать ребенка уже в дошкольном возрасте.
Это, само собой разумеется, не значит, что нужно подчинять всю жизнь ребен­ка этого возраста строгой регламентации, превращая ее в одно сплошное выпол­нение разных обязанностей и заданий.
Вообще, встречаются две крайности, каждая из которых таит в себе серьезную опасность для развития воли. Первая заключается в том, что ребенка изнежива­ют и волю его расслабляют, избавляя его от необходимости делать какие-либо усилия; между тем готовность употребить усилие, чтобы чего-нибудь дости­гнуть, — совершенно необходимая в жизни, не дается сама собой, к ней нужно приучать; лишь сила привычки может облегчить трудность усилия: совершенно не привычное, оно окажется непосильным. Другая — тоже не малая — опасность заключается в перегрузке детей непосильными заданиями. Непосильные зада­ния обычно не выполняются. В результате создается привычка бросать начатое дело незавершенным, а для развития воли нет ничего хуже. Для выработки силь­ной воли первое и основное правило — доводить раз начатое дело до конца, не создавать привычки бросать незавершенным то, за что взялся. Нет более верного средства дезорганизовать волю, как допустить один за другим ряд срывов, раз за разом не довести до конца начатое дело. Настойчивость — это ценнейшее каче­ство сильной воли — заключается именно в том, чтобы неуклонно, невзирая на препятствия, доводить начатое дело до конца, добиваясь осуществления своей це­ли. Ее нужно воспитывать на практике, на деле.
К концу дошкольного возраста и в начале школьного ребенок обычно делает в волевом развитии крупный шаг вперед, который является существенным усло­вием возможности школьного обучения. Ребенок научается принимать на себя задание и действовать из сознания необходимости его выполнить. <...> Дис­циплинирующая упорядоченность учебной работы и всей школьной жизни, ее четкая организация являются существенным условием формирования воли уча­щихся.
В подростковом возрасте для волевого регулирования поведения возникают определенные трудности. Появление новых влечений в период полового созре­вания предъявляет новые повышенные требования к воле. Для того чтобы под­вергнуть сознательному контролю импульсы, идущие от вновь пробудившихся влечений, должна соответственно окрепнуть сознательная основа воли. Некото­рое напряжение, требующее известной выдержки, может возникнуть и в связи с усложнением тех отношений с другими людьми, в которые вступает подросток. Он уже не ребенок и еще не взрослый. Сам он особенно чувствует первое, взрос­лые в своем отношении к нему иногда особенно подчеркивают второе. У подро­стка возникает тенденция высвободить свою волю из ограничений, которые на­кладывает на нее ближайшее окружение. Он стремится обрести свою собственную волю и начать жить согласно ей; управление должно перейти из рук окружаю­щих в собственные руки подростка. Это стремление оказывается плодотворным для волевого развития личности постольку, поскольку деспотизму чужих прин­ципов не противопоставляется лишь анархия собственных импульсов и влече­ний, поскольку процесс высвобождения воли соединяется с ее внутренним пре­образованием, основывающимся на превращении внешних правил в принципы, выражающиеся в убеждениях. <...>
Развитие самосознания приводит к более полному пониманию собственных побуждений и создает предпосылки для углубленной мотивации. Складываю­щийся характер делает мотивы более устойчивыми и связными. Оформление мировоззрения приводит к постановке новых целей более высокого порядка и создает предпосылки для большей принципиальности решений. С формирова­нием характера, мировоззрения и самосознания налицо основные предпосылки зрелой воли. Ее развитие неразрывно связано с развитием личности, формирую­щейся в процессе деятельности. <...>
Поскольку деятельность человека совершается в более или менее длинной цепи действий, существенно, насколько все волевые акты личности объединены общей линией, насколько твердо сохраняются и последовательно проводятся од­ни и те же принципиальные установки в следующих друг за другом поступках. Бывают люди, которые могут с известной настойчивостью добиваться достиже­ния какой-нибудь цели, но сами цели у них изменяются от случая к случаю, не объединяясь никакой общей линией, не подчиняясь никакой более общей цели. Это беспринципные люди без четких установок. Последовательность и принци­пиальность как свойства личности, характера, в силу которых через все поступки человека на протяжении больших периодов или даже всей его сознательной жизни проходит как бы единая линия, составляет выходящую за пределы соб­ственно волевых качеств существенную черту характера личности. При наличии такой принципиальности все время от времени пробуждающиеся желания, любая частная цель, которая может встать перед человеком на каком-нибудь отдельном этапе его жизненного пути, подчиняются большой единой цели - конечной цели всей его жизни и деятельности.
Волевые качества личности принадлежат к числу самых существенных. Во всем великом и героическом, что делал человек, в величайших его достижениях его волевые качества всегда играли значительную роль.









Глава XIX
ТЕМПЕРАМЕНТ И ХАРАКТЕР

<< Пред. стр.

страница 11
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign