LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 5
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Третий случай грамматического расхождения между двумя языками требует особой внимательности при переводе. Дело в том, что как ИЯ, так и ПЯ располагают многими формально близкими грамматическими средствами, но при этом их смысловые и стилистические функции могут быть различны. Поэтому есть опасность, что внешнее сходство или даже тождество может ввести в заблуждение переводчика, недостаточно опытного или склонного к буквализму. Правильное же решение задачи состоит в том, чтобы применить в переводе формально отличные от подлинника средства, которые в контексте могли бы выполнить функции, по смыслу и стилистической окраске соответствующие подлиннику.
По существу этот случай, имеющий немалое значение в практике перевода, представляет своеобразное сочетание первых двух случаев, рассмотренных выше: грамматическое средство ИЯ, хотя и имеющее формальное соответствие в ПЯ, оказывается все же специфичным по своей функции, а грамматическое средство ПЯ, формально тождественное ему, оказывается неподходящим, отбрасывается; вместо него применяется другое, формально отличное, специфичное в данной функции именно для того языка, на который делается перевод.
Так, например, во французском языке сказуемое дополнительного придаточного предложения, выражающее действие, одновременное с действием главного предложения, если последнее относится к прошедшему, имеет форму имперфекта. При переводе на русский язык этой форме соответствует форма настоящего времени, которая выражает значение одновременности с действием, выраженным в главном предложении: ср.: il dit qu'il etait malade - «он сказал, что болен»1 [1 Правда, в языке русской классической прозы XIX века (особенно первой его половины) форма прошедшего времени в подобных случаях (т. е. для выражения в придаточном предложении действия, одновременного с действием главного) была широко употребительна. Многочисленные примеры могут быть приведены из прозы Пушкина. Ср.: «Бабушка знала, что Сен-Жермен мог располагать большими деньгами» («Пиковая дама», гл. I); «Он знал, в каком состоянии находился его противник, старый товарищ его молодости - и победа не радовала его сердце» («Дубровский», гл. IV).].
Наоборот, использование для русского перевода формы прошедшего времени в сказуемом придаточного предложения привело бы к тому, что оно было бы воспринято как выражение действия, предшествующего тому, которое выражено в главном предложении («он сказал, что был болен» - т. е. был болен до того, как сказал).
Случай отказа от формально точного, но неприемлемого по своей дословности перевода встречается при передаче с помощью деепричастного сочетания немецких обстоятельственных придаточных предложений, вводимых подчиняющим союзом „indem" (пример см. выше), временных придаточных, вводимых союзом „nachdem", и т.п.
Но нагляднее всего рассматриваемый случай грамматического расхождения можно иллюстрировать примерами использования в переводе разнообразных возможностей, представляемых порядком слов в русском языке.


УЧЕТ РАЗЛИЧИЯ СИНТАКСИЧЕСКИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ ДВУХ ЯЗЫКОВ

Флективный строй русского языка и связанный с ним свободный порядок слов дают в руки переводчика несомненное разнообразие средств при переводе с языков разного типа. Эти средства находят применение:
1) когда грамматической особенности ИЯ нет формального соответствия в нашем языке и отсутствие того или иного грамматического элемента (например, артикля) компенсируется смысловыми оттенками, вносимыми порядком слов;
2) когда возможность формально точного воспроизведения элементов ИЯ и их последовательности существует, но приводит или к известному отклонению от смысла, или — что чаще — к нарушению языковой нормы. Недаром в переводах так часто приходится наблюдать случаи замены одного грамматического оборота, формально допускающего дословный перевод, другим — более привычным с точки зрения литературной речи, или изменение порядка слов, вызванное той же причиной - языковыми или стилистическими требованиями.
Вот один такой случай из «Гобсека» Бальзака — место, где изображается внешность героя. Здесь два предложения, из которых в данном примере интересно второе, так как в переводе оно имеет иной порядок слов, чем в подлиннике:

„...il avait les levres minces de ces alchimistes et de ces petits vieillards points par Rembrandt ou par Metzu. Cet homme parlait bas, d'un ton doux, et ne s'emportait jamais".
«...губы (у него) были тонкие, как у алхимиков и дряхлых стариков на картинах Рембрандта и Метсу. Говорил этот человек тихо, кротким голосом и никогда не горячился»1 [1 Сб. «Французская новелла XIX века». М.-Л., 1950, с. 108.]. (Перевод Н. И. Немчиновой.)

Перестановка в данном, довольно типичном, случае применена, очевидно, для подчеркивания обстоятельства образа действия и для нарушения известного однообразия, которое могло бы создаться по-русски при точном следовании порядку слов всех предложений подлинника и которое не свойственно живой речи повествователя, предполагающей более разнообразное синтаксическое оформление. При этом нужно учесть, что во французском оригинале другой порядок слов означал бы резкий стилистический сдвиг, в переводе же осуществляется выбор между возможностями, типичными именно для русского языка и вполне обычными.
Нередко перестройка предложения при переводе, перегруппировка его членов связывается и с разбивкой его на два или более самостоятельных предложения, отделенных точкой или точкой с запятой. Этот прием перевода используется в разных языках, и в нем нет ничего специфического для перевода именно на русский язык. Но для перевода на русский (с различных языков) специфично то, что он постоянно применяется в связи с характерными для русского языка синтаксическими построениями, требующими изменений в синтаксической структуре предложения и приводящими к разбивке его как целого. В качестве примера — одно предложение из «Робинзона Крузо», формально допускающее дословный перевод и сохранение его единства. Однако общее требование соответствия русской литературно-языковой норме вызывает в переводе его перестройку. Сравним предложение подлинника и его русский перевод:

"I had two elder brothers, one of which was lieutenant-colonel to an English regiment of foot in Flanders, formerly commanded by the famous Colonel Lockhart, and was killed at the battle near Dunkirk against the Spaniards".
«У меня было два старших брата. Один служил во Фландрии, в английском пехотном полку, том самом, которым когда-то командовал знаменитый полковник Локгарт; он дослужился до чина подполковника и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном»1 [1 Дефо Д. Робинзон Крузо. Перевод / Под ред. А. А. Франковского. 1934, с. 3-4.].

Перестройка начинается с первых же слов абзаца, так как в русской фразе, отвечающей стилистическим требованиям, невозможно было бы сказать: «Я имел двух старших братьев», ибо это, при всей грамматической правильности такого построения, создало бы впечатление неуклюжести, канцеляризма, «переводческого стиля» (в данном жанре произведения). Но даже перестроив начало, можно было бы в порядке дословно точной передачи продолжить перевод путем развертывания одного предложения, и получилось бы следующее:

«У меня было два брата, один из которых был полковником в английском пехотном полку во Фландрии, когда-то находившемся под командованием знаменитого полковника Локгарта, и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном»2 [2 Сейчас мы сказали бы «под Дюнкерком»; «Дюнкирхен» - устарелая транскрипция названия города "Dunkirk", вполне уместна в переводе романа XVIII века.].

Такой перевод даже нельзя было бы назвать вовсе нелитературным. Но он воспроизводит не столь существенную черту данного места подлинника (единство предложения) и не передает его легкости, привычности, естественности, приближающей его к разговорной фразе, делает его типично книжным. Отсюда, необходимость предпринятой в переводе разбивки.
Разбивка предложения — одна из характернейших практических необходимостей, с которыми переводчик встречается по самым разным поводам и при передаче разноязычных подлинников. Вот одно очень простое немецкое предложение (из новеллы Вилли Бределя «Комиссар на Рейне»):

„Der eine trug eine gepuderte Perucke, einen leuchtendblauen langscho?igen Rock mit hohem Kragen und gekrauseltem Jabot, helle Hosen, noch hellere Wadenstrumpfe und zierliche Schuhe".

Здесь типичный для перевода случай, когда требуется передать описание одежды, а все обозначения деталей костюма нанизаны в оригинале на один глагол со значением «носить» („tragen"). Этот глагол по-русски здесь употребить не удается, ибо в форме совершенного вида «нес» он имеет иное значение, неприменимое к одежде, а в несовершенном виде получает значении длительности, тоже противоречащее контексту. И естественный вариант перевода будет таков:
«Один из них, в напудренном парике, был одет в ярко-голубой длиннополый сюртук с высоким воротником и пышным жабо; на нем были светлые панталоны, еще более светлые чулки и изящные башмаки».

Эта разбивка помогает избежать педантического нагромождения однородных членов, служащих названием частей одежды и выстраивающихся в один ряд с одним и тем же глаголом, что получилось бы при дословной передаче текста (ср.. «На нем был напудренный парик, ярко-голубой длиннополый сюртук с высоким воротником и пышным жабо, светлые панталоны, еще более светлые чулки и изящные башмаки»).
М. П. Столяров в статье «Искусство перевода художественной прозы», построенной на материале переводов с французского языка, разбирает случаи и приводит примеры того, как разбивка предложения может диктоваться функцией синтаксических структур подлинника:

«Какое-нибудь французское сложное предложение может быть построено весьма просто, совсем как по-русски, — например, может состоять из одного главного предложения и одного придаточного, соединенных местоимением „который" (qui). Но если перевести такое предложение, не раздробив его на два независимых предложения, получим курьезнейший ультра-переводческий оборот, вроде следующих: „Молодая особа... обняла за шею своего спутника, который поставил ее на тротуар... Незнакомец, вероятно, был отцом этой малютки, которая... взяла его без стеснения под руку и быстро увлекла в сад... Выстрел из пушки всадил в корпус «Сан Фердинандо» ядро, которое его просверлило".
«Разгадка в том, что по-русски придаточное предложение, связанное с главным посредством местоимения „который", несет, вообще говоря, четко выраженную определительную функцию и характеризует тот предмет, к которому относится слово „который", указывая на какое-либо присущее ему, уже наличное свойство, состояние или на какое-либо уже совершаемое им действие. Соответствующая же французская синтаксическая форма позволяет соединять таким способом независимые друг от друга суждения („незнакомец был отцом малютки - малютка взяла его под руку"). Втиснутые в рамки аналогичной русской конструкции, они звучат абсурдно»1 [1 Столяров М. Искусство перевода художественной прозы. - Литературный критик, 1939, № 5-6, с. 251.].

ВЫБОР ГРАММАТИЧЕСКОГО ВАРИАНТА
ПРИ ПЕРЕВОДЕ

Когда мы пользуемся языком — в устной или в письменной форме, в оригинальном тексте или при переводе, — мы постоянно производим отбор грамматических возможностей.
Говоря о выборе той или иной грамматической формы (в частности, того или иного синтаксического построения), мы имеем в виду наличие других грамматических вариантов, из числа которых выбираем данную форму. Так, например, в русском языке грамматическим вариантом (синонимом) определительного придаточного предложения (настоящего и прошедшего времени) является причастный оборот (ср.: «человек, который выполнил эту работу» и «человек, выполнивший эту работу»); вариантом деепричастного оборота выступает обстоятельственное придаточное предложение времени или образа действия (ср.: «Придя домой, он сказал...» и «Когда он пришел домой, он сказал...»); вариантом условного придаточного предложения с союзом может выступать придаточное бессоюзное (ср.: «Если бы он был здоров, он пришел бы» и «Будь он здоров, он пришел бы»), а вариантом условного (союзного либо бессоюзного) придаточного предложения является обстоятельственное сочетание с предлогом (ср.: «Если бы имелись благоприятные условия» и «При благоприятных условиях», «При наличии благоприятных условий»).
Грамматические варианты синонимичны по отношению друг к другу только в целом, т. е. могут заменять друг друга только как цельные синтаксические структуры; отдельные же их элементы, т. е. слова, хотя бы и имеющие одну основу, не являются синонимами. Так, синонимичны придаточное предложение «(человек), который выполнил эту работу» и причастное сочетание «(человек), выполнивший эту работу», но глагол «выполнил» и причастие «выполнивший» не могут быть изолированы от контекста и не могут быть сами по себе поставлены в синонимическую связь. Ср. например: «Человек, выполнивший эту работу, будет вознагражден» = «Человек, который выполнит (а не «выполнил») эту работу, будет вознагражден». В этом — отличие грамматических вариантов или грамматической синонимии как системы соотношений между целыми сочетаниями от синонимии лексической, как системы соотношений между отдельными элементами—словами.
Грамматические варианты, служащие для выражения более или менее однородного содержания, бывают стилистически неравноценны, т. е. далеко не всегда, не в любом контексте могут служить заменой друг другу. Иначе говоря, выбор грамматического варианта из числа возможных зависит и от узкого контекста, которым определяется нужный смысловой оттенок, и от широкого контекста - от всей системы данного речевого стиля.
Так, придаточное определительное предложение уместнее в том случае, когда говорящему или пишущему важно подчеркнуть значение действия, выражаемое спрягаемой формой глагола («человек, который здесь работал») — в отличие от причастного оборота, где это значение несколько затушевано, ослаблено («человек, работавший здесь»). Если число слов, входящих в состав причастного оборота, значительно, если оно создает впечатление известной громоздкости и может затруднить восприятие читателем (например, «Сотрудник нашего учреждения, находившийся долгое время в командировке в отдаленных районах страны ввиду необходимости ответственного выполнения важного задания»), то желательна и оправдана замена причастного оборота определительным предложением («Сотрудник учреждения, который долгое время находился в командировке» и т. д.). В обоих случаях выбор грамматического варианта осуществляется в зависимости от условий узкого контекста, от содержания и формы отрезка речи — письменной или устной. Так, причастные обороты в русском языке более характерны для письменной, чем для устной речи; условное придаточное предложение (с союзом или, в особенности, без союза) в устно-разговорной речи, в диалоге, в бытовом письме, как правило, более привычно, чем обстоятельственное словосочетание с предлогом, естественное и уместное в речи книжно-письменной. Выбор варианта грамматической формы, таким образом, зависит и от условий речевого стиля, от характера материала, где она применяется.
Необходимость считаться с грамматическими вариантами (синонимами), существующими в данном языке, выбирать вариант, наиболее целесообразный по условиям и узкого, и широкого контекста, дает себя чувствовать при переводе, может быть, еще более сильно, чем при работе над оригинальным текстом. Это бывает вызвано тем, что вариант, формально близкий к подлиннику, часто оказывается или невозможным, или стилистически несоответствующим, и требуется выбрать другой из числа нескольких, представляющихся возможными. Вот, например, предложение из немецкого технического текста:

„Der Dampfkessel wurde in Betrieb gesetzt, оhne dаВ seine Wande verzinkt wurden".

Словарно точный перевод союза „ohne da?" на русский язык — «без того, чтобы». Это — союз, применяемый довольно редко: он чаще употребляется не в начале придаточного предложения, а как элемент, предшествующий глаголу в инфинитиве с отрицанием (часто — в речи бытовой), например: «Он ничего не может сделать без того, чтобы не напутать». Перевести данное немецкое предложение с помощью «без того, чтобы» — в сущности, возможно лишь с огромной натяжкой, так как этим путем получается очень громоздкое и неестественное сочетание, где значение союза вступает в противоречие с содержанием придаточного предложения, сравните:

«Паровой котел вступил в эксплуатацию без того, чтобы стенки его были оцинкованы».

Придаточные предложения немецкого языка, вводимые союзом „ohne da?", обозначают известное обстоятельство, предшествующее или сопутствующее содержанию главного предложения (с отрицанием). В русском переводе возможны две замены -два грамматических варианта: 1) с использованием подчиняющего союза «причем» и 2) с заменой придаточного предложения группой второстепенных членов:
1) «Паровой котел вступил в эксплуатацию, причем стенки его не были оцинкованы».
2) «Паровой котел вступил в эксплуатацию с неоцинкованными стенками».
Второй вариант наиболее точно соответствует смыслу немецкого предложения и передает его в наиболее экономной и наиболее привычной для технического текста форме (без нарочитого подчеркивания обстоятельственного значения, как в первом варианте).
Возможен и третий вариант перевода с полной перегруппировкой элементов главного и придаточного предложения, с перестановкой их из одного в другое:
3) «Стенки парового котла, который вступил в эксплуатацию (или: «вступившего в эксплуатацию»), не были оцинкованы».
Но подобный вариант уже трудно предусмотреть в общей форме, его нельзя свести к общему типу; кроме того, он еще дальше от смыслового содержания, выражаемого грамматической формой подлинника, где исходным пунктом сообщения («данным») выступает «паровой котел», а не его «стенки».
Наиболее структурно однородный перевод конструкции с „ohne daB" возможен лишь в тех случаях, когда подлежащее придаточного предложения совпадает с подлежащим главного предложения и может быть применен деепричастный оборот. Ср:

„Das Projekt wurde bestatigt, ohne da? es verandert wurde (ohne da? man es veranderte)".
«Проект был утвержден, не подвергаясь изменениям».

Здесь деепричастный оборот полностью соответствует роли немецкого придаточного предложения, вводимого союзом „ohne da?",
потому что он передает именно значение сопутствующего или предшествующего обстоятельства и соотносится с подлежащим.
С точки зрения выбора грамматического варианта новая задача возникает тогда, когда язык, на который делается перевод, располагает большим числом грамматических возможностей для передачи содержания, выраженного в подлиннике в той или иной форме. Такой случай представляет перевод придаточного определительного предложения немецкого или французского языка со сказуемым в форме прошедшего времени активной формы или настоящего времени пассивной формы. Оно может быть переведено на русский язык или придаточным же предложением, или причастным оборотом (как в прошедшем, так и в настоящем времени, как в действительном, так и в страдательном залоге). Если важно подчеркнуть глагольный элемент, являющийся активным выразителем действия, связанного с действующим лицом, то структурно однородная передача с помощью придаточного определительного предложения явится и стилистически более близкой к оригиналу. Сравним заглавие романа В. Гюго „L'homme qui rit" и формально совершенно точный русский его перевод: «Человек, который смеется» (а не «смеющийся человек» — словосочетание, где перевешивало бы значение лица, обладающего определенным признаком или свойством), заглавие поэмы И. Р. Бехера „Der Mann, der schwieg" и его перевод «Человек, который молчал» (а не «молчавший человек»). Однако не в заглавии, а где-нибудь в составе распространенного или сложного предложения, придаточное определительное к слову „der Mann" или „1'homme" (например, „Der Mann, der schweigend im Lehnstuhl sa?" или „L'homme qui se tenait immobile dans son coin") вполне может быть передано и причастным оборотом, если глагольный элемент сам по себе не играет особой роли, ничего специально не подчеркивает, носит нейтральный характер (ср.: «человек, молча сидевший в кресле» или «человек, неподвижно стоявший в углу»).
По этому поводу надо еще заметить, что предпочтение, часто отдаваемое переводчиками художественной прозы причастному обороту, не находит себе объективного стилистического оправдания: оборот этот, правда, обладает преимуществом несколько большей краткости, чем придаточное определительное предложение, но зато он, как правило, отличается несколько более книжной окраской. Ведь в живом разговоре, отвечая на вопрос собеседника, мы скорее скажем: «Вот этот человек, что (который) сейчас ушел» (или «здесь сидел»), а не «этот человек, ушедший сейчас (или «сидевший здесь»). Причастный же оборот, включающий в себя большое число слов, даже и в деловой книжно-письменной речи воспринимается с большим напряжением, чем придаточное определительное предложение, а наличие в русской фразе как переводного, так и оригинального текста нескольких причастных оборотов, из которых один зависит от другого, неизбежно создает такое же впечатление однообразия, нечеткости, нерасчлененности, какое возникло бы и при злоупотреблении определительными придаточными предложениями с «который». Здесь, таким образом, в полной мере дают себя знать те же стилистические соображения, связанные с особенностями нашего языка, какие выступают и при работе над оригинальным текстом. Эти соображения при выборе грамматического варианта перевода играют во всяком случае такую же роль, как и требования смысла и стиля подлинника.
Все рассмотренные выше грамматические вопросы перевода, связанные с передачей специфического элемента ИЯ или с применением специфического элемента ПЯ, приводят к понятию грамматических вариантов. Так, возможность передавать целое более длинное предложение подлинника (сложносочиненное или сложноподчиненное) целым же предложением или сочетанием нескольких самостоятельных предложений, т. е. разбить его на части, означает наличие грамматических вариантов.
Грамматические варианты, которые могут быть применены при переводе, так же как и грамматические варианты, существующие для автора оригинального текста, за редкими и несущественными исключениями — неравноценны. Требования смысла и стиля подлинника, с одной стороны, и требования ПЯ, с другой — решают вопрос в пользу одного из них, применительно к условиям каждого данного случая. При этом наиболее полный учет всех существующих возможностей гарантирует переводчика от случайного выбора, от использования первого пришедшего в голову варианта, позволяет взвесить и сравнить все имеющиеся способы передачи, чтобы применить в переводе наилучший.
Вопрос о грамматических вариантах перевода, требующий рассмотрения и в общей теории перевода, является вместе с тем одним из стержневых вопросов частной теории перевода, где вокруг него объединяются почти все конкретные вопросы переводческой практики. Специфика выбора и применения грамматических вариантов при переводе — отличие от их использования в оригинальном творчестве — определяется соотношением и взаимодействием грамматических систем двух языков. При этом во взаимодействие вступают такие явления, которые в плоскости одного языка друг с другом не связаны (например, для передачи функции артикля применяется тот или иной порядок слов).


ОСНОВНЫЕ ВЫВОДЫ

Из анализа материала, рассмотренного в грамматической части этой главы и относящегося к различным случаям расхождения грамматического строя двух языков, могут быть сделаны обобщающие выводы:
1) Основную роль при решении грамматических вопросов перевода играют, с одной стороны, требования передачи содержания в его единстве с элементами формы, смысловая роль которых определяется по связи с содержанием и направляет выбор средств, и с другой — требования ПЯ.
2) Несоответствия в грамматической системе двух языков и вытекающая из них невозможность формально точно передать значение той или иной грамматической формы постоянно компенсируется с помощью других грамматических же средств или же средств словарных.
3) Невозможность в ряде случаев решить вне более широкого контекста вопрос о средствах передачи означает необходимость все время иметь в виду систему языковых средств, а не разрозненные или случайно выделенные элементы, из которых иные, будучи взяты совершенно порознь, оказываются даже и непереводимыми.
Разобранными случаями, конечно, нисколько не исчерпывается огромное разнообразие случаев соотношения между языками. Это лишь наиболее частые и, по-видимому, наиболее яркие примеры расхождений в грамматическом строе двух языков и возможностей нахождения соответствий при переводе. Методы же разрешения переводческих трудностей, возникающих из расхождения грамматического строя двух языков, представляют обобщенный типический интерес.
Понятие контекста — и более широкого и более узкого — всегда предполагает тесную связь с системой стиля речевого или также литературного (индивидуального), к которой принадлежит подлинник и в которой он воссоздается на другом языке. Отсюда необходимость обратиться к жанрово-стилистическим проблемам перевода, связанным, в первую очередь, с различием в типах переводимого материала.




























ГЛАВА ШЕСТАЯ
РАЗНОВИДНОСТИ ПЕРЕВОДА
В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ЖАНРОВОГО ТИПА ПЕРЕВОДИМОГО МАТЕРИАЛА

ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Каждая из разновидностей переводимого материала отличается своими специфическими чертами, которые ставят особые требования к переводу. Сравнение разновидностей перевода поучительно и полезно потому, что оно ведет прежде всего к выявлению различий между ними, характерного своеобразия каждой из них. Это не столько сопоставление, сколько противопоставление как самих типов переводимого материала, так и принципов и методов перевода, обусловленных их внутренними особенностями. Построение общей теории перевода немыслимо без анализа разновидностей перевода, без учета их внутренних особенностей и соотношения их друг с другом. Об этом говорил и французский теоретик перевода Эдмон Кари, рассматривавший вопрос не с лингвистических, ас культурно-познавательных позиций:

«Создание общей теории перевода требует возможно полного учета разных видов перевода, существующих в наше время... Оно требует более глубокого анализа каждого из них, взятого не в отдельности и не возводимого в абсолют, а рассматриваемого в связи с другими видами и по отношению к ним... Только теория, смело опирающаяся на все эти факты, возникшие в наш век и столь разнородные на первый взгляд, сможет считаться общей теорией перевода»1 [1 Саrу Е. Pour une theorie de la traduction. - Diogene. Octobre - decembre 1962, n°40, p. 119-120.].

Именно путем сопоставления и противопоставления могут и должны быть выявлены черты отличия каждой из разновидностей перевода. Такую цель и преследует их сжатый обзор, составляющий тему этой главы.
То, что, например, может быть признано точным и правильным в переводе научного или делового текста, допускающего обороты книжно-письменной речи, легко может оказаться неуместным и неверным в переводе произведения художественной литературы, где полноценность перевода часто достигается именно путем отступлений от более дословной передачи, и наоборот.
Вопросу о различиях в подходе к переводимому материалу была посвящена упоминавшаяся выше (гл. четвертая, с. 137) статья Л. Н., Соболева под заглавием «О мере точности в переводе», где автор следующим образом выразил свое главное положение:
«...мера точности меняется в зависимости от цели перевода, характера переводимого текста и читателя, которому перевод предназначается»1 [1 Вопросы теории и методики учебного перевода. Сб. статей. М., 1950, с.143.].

С точки зрения требуемой «меры точности» он рассматривал переводимый материал по трем основным группам текстов — художественных, публицистических и деловых (к которым, по смыслу его статьи, могут быть отнесены и научные тексты). В качестве критерия точности художественного перевода выдвинута передача разнообразных выразительных средств образности, эмоциональности.

«Специфика публицистических текстов заключается в их сугубо пропагандистской установке. При соблюдении всех прочих условий точности, недоходчивый перевод публицистического текста... — это не точный перевод». И, наконец, «основой технического и делового перевода является термин. Но и тут буквализм исключается»2 [2 Там же, с. 152,154.].

Положение о необходимости по-разному подходить к переводу разных видов материала само по себе возражений не вызывает; в литературе о переводе оно неоднократно высказывалось и раньше. Но применяемые Л. Н. Соболевым формулировки и само заглавие статьи («О мере точности в переводе») способны, пожалуй, вызвать и ошибочное истолкование, т. е. подать повод к мысли, что все дело — в количественной стороне задачи, что при переводе одних текстов нужна большая, в других — меньшая точность. В действительности же дело не в количественных различиях требований к точности при работе над разными видами материала, а в качественной разнице между последними, которая и требует при переводе особого внимания к качественно существенным чертам .каждого из них. И характерно, что по указанию Л. Н. Соболева, «буквализм исключается» в любом случае.
Различия в составе речевых стилей двух разных языков, естественно, создают известные практические трудности при переводе, но, разумеется, отнюдь не означают невозможности найти функциональное соответствие. При этом наряду с задачей практического преодоления отдельных трудностей перевода, обусловленных расхождениями в особенностях речевых стилей разных языков, встает теоретическая задача обобщения особенностей переводческой работы в области разных жанров. Эта теоретическая задача — не абстрактна, и решение ее может принести ту практическую пользу, что наполнит конкретным языковым содержанием вопрос о степени «точности перевода», предполагаемой тем или иным видом материала. Попытка же охарактеризовать в интересах теории перевода общие для разных языков специфические особенности стиля различных видов переводимого материала может быть сделана, исходя из понятия о их целенаправленности, о их функциях и на основе сравнения с тем языком, на который делается перевод и по отношению к которому должны быть выявлены как черты сходства, так и черты различия.
В работах о переводе, когда дело не ограничивалось в них вопросом о художественной литературе, материал разбивался обычно на три группы: 1) тексты газетно-информационные, документальные и специально научные, 2) произведения публицистические, 3) произведения художественной литературы1 [1 К этому же делению, только в обратной последовательности в связи с критерием точности, прибегает и Л. Н. Соболев в упомянутой статье (см. с. 273).].
При этом обычно указывалось, что существуют и переходные или смешанные типы материала (например, в художественной литературе — произведения на производственные темы с обилием терминов, фактических сведений и т. п.; в научной литературе-произведения популярного жанра с использованием выразительных средств художественной образности).
Критерий такой классификации — явно стилистический (в широком смысле слова); это учет роли, выполняемой той или иной категорией языковых средств (терминов, фразеологии, характерной для данного жанра, преобладающих в нем синтаксических конструкций, образных и эмоционально окрашенных средств словаря и грамматики и т. д.) в связи с общим характером выражаемого содержания.
Общеупотребительная лексика представлена, естественно, во всех типах литературного, книжно-письменного и устно-речевого материала, ибо она образует ту основу, на которой вообще возможно понимание. Она образует тот фон, на котором выделяются, с которым в определенное отношение вступают различные элементы словарного состава языка, представляющие его различные пласты.
Для текстов газетно-информационных, документальных и специальных научных, насыщенных фактическим материалом (конкретными сведениями, указаниями и т. п.), характерно наличие терминов, выделяющихся на фоне слов общеобиходного характера, и наличие некоторых фразеологических комплексов, более частых в данном жанре в связи с его целенаправленностью (для русского научного текста, например, «Как мы видели», «Следует иметь в виду», «Следует отметить» и т. д.; для текста газетно-информационного — «Как сообщает агентство», «По сведениям, полученным из хорошо информированных кругов», «Как стало известно» и т. п.). Для газетно-информационного материала, равно как и для некоторых разновидностей научных текстов (по истории, по географии, по политической экономии) показательно частое упоминание собственных имен (личных и географических). Среднее место между термином в узком смысле слова (обозначением специального научного понятия) и собственным именем занимают названия учреждений, общественных организаций, должностей и т. п., зачастую составляющие целые словосочетания (в отличие от терминов, чаще выражаемых одним-двумя словами). Чем специальнее текст по своему содержанию, тем выше частотность терминов - по крайней мере, как основная тенденция. В научно-популярных текстах эта частотность, разумеется, гораздо ниже по самому характеру задачи, разрешаемой в них. Для всей этой категории материала характерно отсутствие слов, стилистически окрашенных принадлежностью к тому или иному пласту словарного состава языка (к архаизмам, к просторечию, к поэтизмам и т. п.), за исключением, разумеется, терминов, стилистически характерных именно для данного разряда текстов и поэтому обычных в нем. Для литературы по общественным наукам показательно частичное использование идиоматики — некоторых идиом и метафорических устойчивых сочетаний (что почти не наблюдается в области точных наук, в официальном документе и в газетно-информационном тексте). Для всего этого разряда материала характерно использование слов в их прямых значениях или, в редких случаях, языковых тропов, не играющих специальной стилистической роли. Тропы же стилистически действенные, играющие образную роль, встречаются в литературе научно-популярной.
Следующую разновидность материала с точки зрения особенностей словаря можно выделить из состава литературы по общественным наукам (историческим, экономическим, философским)1 [1 Немецкий теоретик перевода Р. В. Юмпельт также оговаривает особый -с языковой точки зрения - характер научной литературы по этим дисциплинам, отграничивая ее от трудов из области естественных и точных наук и техники (Jumpelt R. W. Die Ubersetzung naturwissenschaftlicher und technischer Literatur (Sprachliche Ma?stabe und Methoden zur Bestimmung ihrer Wesenszuge und Probleme). Berlin, 1961, S. 25)).
В литературе по филологии, относящейся, конечно, к гуманитарным наукам, выделяются по языку, занимая несколько особое место, лингвистические работы, которым присущ способ изложения, приближающий их во многом к сфере точных наук (обилие однозначных терминов, сложных и лишенных эмоциональной окраски грамматических конструкций). Вот почему в дальнейшем (в разделе о переводе специально-научной литературы) будут использованы примеры из некоторых лингвистических работ (в частности - работ по фонетике и по теории перевода).], из литературной критики, газетно-журнальной публицистики, а также из области ораторской речи. Это те произведения общественно-политического и философского содержания, в которых проявляется пропагандистская или агитационная установка, которые рассчитаны как средство воздействия на широкие читательские массы, касаются вопросов широкого масштаба и сочетают в себе как черты научной речи (терминологию), так и черты языка художественной литературы (образные элементы и эмоциональную окраску). К этой категории, в первую очередь, относятся труды классиков марксизма-ленинизма, занимающие и в ней исключительное место по органичности сочетания художественной и научной речи, а также работы их учеников и последователей. Сюда же могут быть отнесены произведения классиков русской революционно-демократической критики. Для этого разряда произведений типично сравнительно умеренное применение терминов, часто приближающихся к общеобиходным словам, широкое использование общеупотребительной лексики (понятных и доступных слов) и широкое применение слов с разнообразной стилистической окраской (не только элементов идиоматики, но и просторечия, архаизмов в ироническом употреблении и т.п.). Стилистически действенные тропы разных типов встречаются здесь сравнительно редко, но играют важную роль, выделяясь на фоне слов, употребленных в прямом значении.
Язык художественной литературы, являющейся прежде всего искусством, располагает широчайшим диапазоном средств и преломляет в себе различные как книжно-письменные, так и устно-речевые стили, представляя тем самым необыкновенное разнообразие лексических элементов. Отличием его словаря от словаря языка литературы научной является отсутствие или большая редкость терминов, причем в тех случаях, когда они встречаются (как, например, в произведениях с производственной, военной и т. п. тематикой), они играют не главенствующую роль, в то же время выделяясь на общем фоне. Другая отличительная черта — широкое применение диалектизмов, профессионализмов, архаизмов, слов иностранного происхождения, элементов просторечия и т. п. (разумеется, вовсе не всегда встречающихся в составе одного произведения). Столь же широк в художественной литературе диапазон использования разных возможностей словоупотребления— прямых и переносных значений слов, тропов языковых и тропов стилистически действенных (последние, конечно, не являются непременной принадлежностью всякого произведения или творчества любого автора).
Остается охарактеризовать рассмотренные три группы материала с точки зрения их грамматических (преимущественно синтаксических) особенностей. Последние не поддаются столь четкой градации, как особенности словаря, но все же и для них возможно наметить некоторые закономерности по этим трем группам.
Для первой группы характерна ориентация на книжно-письменную речь с преобладанием сложных — сложносочиненных и сложноподчиненных предложений (конечно, различного объема), и без тех фразеологических единиц, которые указывали бы на связь со стилем устной речи (кроме разве таких, принятых и в научном изложении, оборотов-штампов, как «Теперь посмотрим», «Вот, например...», «Или еще один пример»; они, конечно, связаны с устно-монологической речью лектора или докладчика, но столь же употребительны и в книжно-письменной форме и не имеют специальной стилистической окраски, которая контрастировала бы с их общим окружением). Для синтаксиса всего этого разряда материала показательна полносоставность предложений, и лишь в некоторых более специальных разновидностях текстов закономерным оказывается применение предложений односоставных. Например, в статьях энциклопедических словарей, в технических справочниках, каталогах, описаниях поставок, технических инструкциях нередко отсутствует то сказуемое (при перечислении технических данных и т. п.), то подлежащее (опускаемое ради краткости, если оно подразумевается по контексту, совпадая, например, с заглавным существительным статьи в энциклопедии или в справочнике или с подлежащим предыдущего предложения). В подобных синтаксических особенностях можно усмотреть характерный стилистический признак этих узких разновидностей научной литературы и научно-технического материала, связанный, во-первых, с принципом краткости и сжатости в подаче нужных сведений, и, во вторых, с отсутствием какой бы то ни было индивидуальной окраски (то и другое составляет здесь отличительную черту).
В специально-научном, научно-техническом, документальном и газетно-информационном материале наблюдаются словесные повторения, формально тождественные с теми, какие встречаются в художественной и общественно-политической литературе, в публицистике и ораторской речи (в начале и в конце соответствующих отрезков текста — предложений, абзацев; также параллелизмы в построении соседних предложений, абзацев и т. п.). Но здесь эти синтаксические средства или выступают как способ смыслового членения, привлекая внимание читателя к определенным местам текста, логически параллельным, или являются просто случайными.
Характеризуя способ изложения, принятый для подобного материала, А. Л. Пумпянский обобщает:

«Основная задача научной и технической литературы — предельно ясно и точно довести определенную информацию до читателей. Это достигается логически обоснованным членением фактического материала, без применения эмоционально окрашенных слов, выражений и грамматических конструкций. Такой способ изложения можно назвать формально-логическим»1 [1 Пумпянский А. Л. Введение в практику перевода научной и технической литературы на английский язык. М., 1965, с. 11.].

А так как этот способ изложения свойствен не отдельной индивидуальности, т. е. не одному какому-нибудь или нескольким авторам книг или статей, а всем, кто работает в данной области, А. Л. Пумпянский, уточняя, предлагает дальше говорить о «формально-логическом (коллективном) стиле»2 [2 Там же, с.17.]. Это уточнение следует принять, распространив его и на газетно-информационные тексты.
Во второй группе материала, т. е. в произведениях общественно-политической литературы, в критике, в публицистике, в ораторской речи, где наряду с сообщением определенного содержания преследуются цели особого агитационно-пропагандистского воздействия на читателя или слушателя, средства синтаксиса играют гораздо более активную роль. Правда, предложения и здесь Ориентированы в основном на формы книжно-письменной речи, не исключающей, однако, разговорные эллипсисы, несогласование между отдельными членами и т. п., но в них временами, по ходу изложения, могут проступать черты, типичные для устно-речевого стиля, а именно — обращение к читателю (слушателю) или к противнику, в чей адрес направлена полемика, могут более или менее часто появляться эмоционально окрашенные (выражающие, например, удивление или негодование) восклицательные или вопросительно-риторические конструкции. Именно в этих особенностях сказывается индивидуальное отношение автора к выражаемому содержанию. Синтаксические параллелизмы и повторения слов и словосочетаний здесь не являются случайными и служат одновременно целям как логического членения и выделения, так и эмоционального подчеркивания и усиления.
В художественной литературе разнообразие речевых стилей, связанное с многообразием описываемой действительности и богатством индивидуальных оттенков эмоционального отношения к ней, проявляется в исключительной широте синтаксических средств: последние сочетают в себе здесь особенности как книжно-письменной, так и устно-разговорной речи. Устно-разговорная речь, разумеется, принимает разные формы в составе литературного произведения в зависимости от эпохи, страны, идейно-художественного направления и индивидуальной манеры писателя, но во всяком случае всегда играет в нем очень большую роль. Переходы от длинных и сложно построенных предложений к простым и коротким фразам, чередование тех и других, сочетание литературно-правильных синтаксических форм со всякого рода эллипсисами, анаколуфами, оборванными предложениями приобретают здесь значение средства, выражающего весьма сложные оттенки отношения автора или действующих лиц к изображаемой действительности, и представлены с исключительным разнообразием. Все это действительно служит задаче построения художественного образа и целям речевой характеристики действующих лиц. Синтаксические параллелизмы и контрасты, словесные повторения в пределах как более узких, так и широких отрезков речи служат здесь укреплению смысловых и эмоциональных связей между отдельными отрезками словесной ткани и обогащению смысловых оттенков повторяемых слов (или групп слов). Разумеется, не всегда все обилие синтаксических возможностей проявляется в составе одного произведения, иногда писатель ограничивает себя более однообразным кругом средств, но дело, конечно, не в отдельных индивидуальных случаях, а в закономерной для художественной литературы общей широте средств и богатстве ее путей в целом.
Здесь рассмотрены лишь основные виды материала, которые могут явиться объектом работы переводчика, рассмотрены по неизбежности бегло, т. е. лишь в главных особенностях и тенденциях. При этом не использовалось понятие «нейтрального» (или «более нейтрального») стиля и стиля более выразительного, хотя противопоставление текстов газетно-информационных, специально-научных и документальных, с одной стороны, и литературы общественно-политической и художественной, с другой, казалось бы, и возможно на основе этих понятий. Но дело в том, что понятие некоего «нейтрального» стиля, т. е. стиля сухого, лишенного образности, эмоциональности — понятие очень относительное, ибо самое отсутствие этих свойств составляет отчетливый, хотя и негативный стилистический признак; поскольку же каждый из типов рассмотренного материала обладает вполне определенным стилистическим своеобразием (в области и лексики, и грамматики), постольку оказывается налицо и положительный характеризующий признак.
Исходя из этого, можно сказать, что и задача перевода остается стилистической задачей при любой разновидности переводимого материала: она состоит в таком отборе лексики и грамматических возможностей, который определяется, с одной стороны, общей целенаправленностью подлинника и его жанровой принадлежностью и, с другой стороны, соблюдением тех норм, какие существуют для соответствующей разновидности текстов в ПЯ.
Изложенная здесь классификация видов переводимого материала, содержавшаяся и в предыдущих изданиях этой книги, подверглась критике со стороны Катарины Райе (Katharina Rei?) в ее книге „Moglichkeiten und Grenzen der Ubersetzungskunst" (Munchen, 1971) как не удовлетворяющая с ее точки зрения выдержанному критерию единства (поскольку в языке общественно-политических текстов я отмечаю сочетание черт научного текста и художественного произведения, а в текстах литературы художественной — возможность использования практически любых элементов общенационального языка). К. Райс предлагает иную классификацию, различающую тексты и, соответственно, переводы: 1) ориентированные на содержание, 2) ориентированные на форму и 3) ориентированные на обращение (или призыв), еще выделяя особо «аудиомедиальные тексты» (рассчитанные на сцену, на средства массовой информации, имеющие музыкальное сопровождение). Не представляются убедительными ни критика, ни новая классификация, противопоставляющая тексты и переводы, ориентированные, с одной стороны, на содержание, с другой — на форму и лишающие обращение (призыв) связи с содержанием и формой. В действительности во всех этих случаях содержание и форма образуют единое целое, друг от друга не отрываются и лишь по-разному соотносятся, и в характере соотношения — жанрово-стилистическое своеобразие текста; неприемлемо и предположение о возможности существования текстов, не ориентированных на содержание: последнее важно и в научно-технической, и в художественной, и в общественно-политической литературе, и в публицистике. Тем самым не возникает оснований ни для сомнений в предложенной мной классификации, ни тем более для отказа от Нее. К. Райе оговорила, что знакомилась с моей книгой не в оригинале, а по ее реферативному изложению в статье Петера Бранга «Советские ученые о проблеме перевода» (сборник «Проблемы перевода» под редакцией Г. Штерига)1 [1 Соответствующий отрывок из книги К. Райс см. в кн.: Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике. М., 1978, с. 202-225.].
Как уже отмечалось, стиль отдельных разновидностей переводимого материала проявляется в чертах, специфических для него именно в системе данного языка и требующих при переводе функциональных, а не формальных соответствий. Задача перевода может быть практически проще или сложнее в зависимости от характера содержания, требующего со стороны переводчика определенных фактических знаний и владения терминами, и от степени разнообразия словарных и грамматических средств, применяемых в разных видах материала. Во всех этих случаях разный подход к переводу зависит от характера соотношения между содержанием и формой и от степени разнообразия элементов формы и сложности сочетания, образуемого ими. Различиями в этом соотношении определяется и разница требований к характеру точности перевода в разных жанрах, в разных типах материала. Речь идет, конечно, вовсе не о том, что для определенных текстов предполагается большая или меньшая точность, а в том, что различно содержание самого понятия точности — в соответствии с характером подлинника. Так, для текста научного — и в подлиннике и в переводе — характерны важная роль термина и соответствие нормам терминологии в данном языке, ибо наука предполагает точное терминологическое выражение понятий; построение же фразы, служа целям ясной и исчерпывающей передачи мысли, других целей здесь не преследует, и поэтому смысл целого может нисколько не пострадать от разбивки предложения на части в переводе, от перегруппировки частей, от соединения предложений в одно целое.
По сравнению с научным или деловым материалом особенно резко и ярко выявляет свои качественно-отличные особенности художественная литература как искусство. В произведении художественной литературы — и в подлиннике и в переводе — определяющую роль играет образ в широком смысле слова: характерно большое разнообразие языковых средств, словарных и грамматических, служащих для построения образа, который «сам по себе», т. е. вне этих языковых средств выражения, не существовал бы. Единство предложения как целого, соответствующего известному образному целому, последовательность членов предложения, соотношение между несколькими или многими предложениями -их параллелизм или контраст — может в известных (и весьма частых) случаях играть организующую роль при построении образа. При этом само собою разумеется, что единым во всех случаях условием верности, полноценности перевода является соответствие норме языка, на который делается перевод.
Выше (в очерке развития отечественной теории перевода) уже коротко приводилась предложенная Я. И. Рецкером и в дальнейшем перерабатывавшаяся им классификация «закономерных соответствий» при переводе на родной язык и отмечалась установленная ее автором известная связь основных категорий этой классификации (эквивалентов, «аналогов» или вариантных соответствий, различных трансформаций, первоначально названных «адекватной заменой») с разновидностями переводимых текстов. Указывалось также на появление термина «константное соответствие», служащего для обозначения более широкого (по сравнению с эквивалентом) понятия постоянно повторяющихся однозначных соответствий (в частности, наблюдаемых и на материале параллельных переводов одного текста).
Было констатировано (как Я. И. Рецкером, так и В. С. Виноградовым) широкое применение этого рода соответствий для передачи более или менее общеупотребительной лексики при переводе художественной литературы. С другой стороны, как показывает анализ материала переводов научных текстов или публицистики, проводившийся в ряде теоретических работ и практических пособий, перевод и там может требовать сложных языковых . трансформаций или выбора элементов из числа вариантных соответствий (т. е. в пределах широкой синонимии). Таким образом, . грубой ошибкой было бы считать, что тот или иной вид закономерных соответствий относится к переводу только одного определенного вида текстов.
Имея же в виду изложенную выше жанрово-стилистическую характеристику разновидностей переводимого материала, можно предполагать возможность разного сочетания тех или иных видов закономерных соответствий при переводе в зависимости от типа текста, а именно ждать преобладания эквивалентов или константных соответствий в переводе газетно-информационного, научного и т. п. материала и убывания их при передаче стилистически более сложных оригиналов (публицистики, общественно-политической и художественной литературы), где вероятно преобладание вариантных соответствий или использование еще более сложных трансформаций.
В нижеследующих анализах ряда текстов и в соображениях о возможностях их передачи и особенностях их перевода не смогут быть, конечно, исчерпаны все разновидности газетного материала, литературы научной, общественно-политической, а тем более — художественной. В рамках настоящей работы они смогут быть рассмотрены лишь как примеры отдельных случаев соотношения между языковыми средствами, существенными для того или иного жанра, в разных языках.











I. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ГАЗЕТНО-ИНФОРМАЦИОННЫХ И СПЕЦИАЛЬНЫХ НАУЧНЫХ ТЕКСТОВ

Для всей этой группы материала показательны в области лексики сочетание элементов общеупотребительной лексики с терминологией (разной степени частоты), а в области синтаксиса -черты книжно-письменной речи, связанные с расчетом на читателя, а не слушателя.


ГАЗЕТНО-ИНФОРМАЦИОННЫЙ МАТЕРИАЛ

Приступая к его рассмотрению, надо заранее оговорить, что газётно-информационные тексты — в отличие от других — редко переводятся для печати целиком и в «чистом виде». Когда в нашей газете или же в каких-либо информационных бюллетенях приводятся данные иностранной прессы, они подвергаются приспособлению к стилистическим нормам газетного стиля или официальных сообщений на русском языке; перевод при этом нередко заменяется более коротким реферативным изложением, своего рода пересказом. Здесь же будет сделана попытка максимального приближения к стилистическим особенностям подлинников (разумеется, в пределах, допускаемых условиями русского газетного стиля, в частности — его фразеологии) — для того, чтобы показать и различие в формах проявления национальной специфики используемых в разных языках конкретных средств.
Термины, встречающиеся в газетно-информационном материале, относятся в первую очередь к области политической номенклатуры (названия учреждений, партий, должностей, организаций и т. п.), экономики и международных сношений. Что касается объема предложения, то он, как правило, соответствует требованию — не затруднять восприятие читателя; таким образом, злоупотребление особо длинными и развернутыми сложноподчиненными конструкциями здесь обычно не наблюдается.
В качестве примера — отрывок (начало) текста из газеты «Нойес Дойчланд» от 4. VII. 1980 о принятии Народной Палатой ГДР новых законов:

II. Tagung der obersten Volksvertretung der DDR Volkskammer beschloBbedeiitsaine Gesetze

Freundschaftsvertrage mit Athiopien, VDR Jemen, Kampuchea und Kuba gebilligt. Gesetz zum Schutz des Kulturgutes Haushaltsrechnung bestatigt. Gerald Gotting Steilvertreter des Volkskammerprasidenten. Neue Mitglieder des Staatsrates und Ministerrates der DDR.
Von unserem Parlamentsberichterstatter

Berlin (ND). Die Volkskammer der DDR fa?te auf ihrer 11. Tagung am Donnerstag in Berlin Beschlusse zu wichtigen inrien- und au?enpolitischen Fragen. Einmutig stimmten die Abgeordneten den Gesetzen zu den Vertragen uber Freudschaft und Zusammenarbeit zwischen der DDR und dem Sozialistischen Athiopien, der VDR Jemen, der VR Kampuchea und der Republik Kuba zu. Diese Dokumente waren zwischen November 1979 und Mai 1980 wahrend offizieller Begegnungen von Partei- und Staatsdelegationen unter Leitung des Generalsekretars der ZK der SED und Vorsitzenden des Staatsrates der DDR, Erich Honecker mit entsprechenden Delegationen dieser Staate signiert worden. Die Volkskammer beschlo? das Gesetz zum Schutz des Kulturgutes der DDR und weitere Gesetze. Die Haushaltsrechnung fur 1979 wurde bestatigt.

Нейтрально-информационный тон текста обусловлен тем, что Это —официальное сообщение, насыщенное фактическими данными: единственными оценочными словами являются прилагательные „bedeutsame" и „wichtige" (важные), из которых первое прилагательное определяет „Gesetze" (законы), а второе — „Fragen" (вопросы). Значительная же часть слов (в большинстве случаев) и некоторые словосочетания текста представляют собой термины с политическим содержанием и как таковые требуют использования в переводе общепринятых для них точных, однозначных, постоянных соответствий: „die Tagung" - сессия, „die Volkskammer" ˜ Народная палата, „DDR" (Deutsche Demokratische Republik") — ГДР (Германская Демократическая республика), „Freundschaftsvertrag" — договор о дружбе, „Vertrag uber Freundschaft und Zusammenarbeit" — договор о дружбе и сотрудничестве, „der Ministerrat" - Совет Министров, „Partei-und Staatsdelegation — партийно-правительственная делегация, „der Generalsekretar" — генеральный секретарь, „die Abgeordneten" - депутаты и т. д. Характерно при этом, что в устойчивом терминологическом сочетании и отдельное слово требует однозначного соответствия, хотя бы в другом сочетании оно переводилось иначе: так, в сочетании „Deutsche Demokratische Republik" слово „Deutsche" переводится только как «Германская», между тем как сочетание „die deutsche Sprache" — «немецкий язык»; сочетание „die Staatsdelegation"— переводится как «правительственная делегация», т. е. первому компоненту сложной лексической единицы соответствует прилагательное «правительственная», тогда как тот же компонент в составе сложного слова „der Staatsrat" передается прямым соответствием его лексическому значению («государственный»).
Некоторые термины, переводимые на русский язык с помощью слов иноязычного происхождения, в оригинале относятся к словам этимологически чисто немецким: „Tagung" — сессия, „Abgeordnete" — депутаты, „Haushalt" — бюджет и т. п. (причем нередко немецкому сложному существительному может соответствовать, как в последнем примере, простое существительное русского языка) (ср. также „Vollsitzung" — пленарное заседание). Терминологическая сущность таких слов — в особенности для иностранца-читателя и переводчика — внешне слегка завуалирована, т. е. выделяется менее, чем в том случае, если бы и в подлиннике стояло слово с заимствованным корнем.
В тексте представлены общеизвестные буквенные аббревиатуры — сокращенные обозначения названий государств (DDR), их статуса (VDR - Volksdemokratische Republik, VR - Volksrepublik). партии (SED - Sozialistische Einheitspartei Deutschlands), ее главного органа (ZK — Zentralkomitee), имеющие общепринятые в русском языке соответствия также в виде буквенных сокращений (ГДР, НДР, HP, СЕПГ, ЦК); некоторые из них благодаря своей широкой употребительности, естественно, применяются в переводе (ГДР, СЕПГ, ЦК и т. п.), другие же могут требовать и раскрытия (НДР — «Народно-демократическая республика» или «Народная республика») в сочетании с названием соответствующей страны. Аббревиатура ND раскрывается как „Nachrichtendienst" и означает ссылку на «телеграфное агентство».
Вообще же надо заметить, что в западноевропейских газетах в гораздо большей степени, чем в нашей прессе, используются буквенные аббревиатуры, предполагаемые известными всем читателям или особенно актуальные в данный момент. Это напоминает уже давно пройденный этап в развитии русского языка и советской прессы, когда на газетной полосе изобиловали аббревиатуры, уже и тогда вызывавшие острую критику. В целом подобное пристрастие к аббревиатурам производит впечатление известного провинциализма в журналистике: известное и употребительное в определенной среде предполагается и знакомым, и понятным для всех. Само собой разумеется, что аббревиатуры, не имеющие принятых соответствий в другом языке, требуют в переводе полного раскрытия, что иногда делает необходимым кропотливое выяснение смысла сокращенного названия (если оно не отражено ни в каких словарях либо справочниках).
Несмотря на полную возможность точного по смыслу перевода того или иного отдельного слова в пределах рассматриваемого отрывка, по нормам русского печатного текста возникает необходимость замен. Так, по-немецки сказано, что сессия проходила в четверг („am Donnerstag"), у нас же ссылки на день недели в газете не приняты, а поскольку информация помещена в номере от 4. VII. 1980, и в виду имеется, конечно, четверг вчерашний, естественно находится и требуемый вариант: «3 июля» (без указания на четверг). Здесь, таким образом, оказалось необходимым обратиться к внелингвистической информации, т. е. к помощи календаря — случай частый при переводе вообще и при переводе газетных текстов в частности.
Некоторые из слов приведенного текста допускали бы в другом случае словарно точную передачу — например, „Volksvertretung" (народное представительство) в заглавии и „Gesetze" (законы) в подзаголовке. Но прямые словарные соответствия в данном конкретном сочетании или на фоне широкого контекста оказываются неуместными, неприемлемыми, так как противоречат смыслу целого: нельзя же сказать и написать «сессия высшего (или верховного) народного представительства», а употребленное в первом подзаголовке слово „Gesetze" относится не только к законам, но и к имеющим законодательную силу различным решениям, принятым на сессии. Тем самым заглавие может быть адекватно передано как «11-я сессия высшего органа народной власти ГДР», а первый подзаголовок — как «Народная палата приняла важные законодательные решения», и это вызовет и некоторые словосочетательные перестройки в основном тексте информации (см. ниже его перевод). Особого внимания требует в тексте ряд слов, находящихся в отношениях семантической, даже и синонимической близости и выражающих факт принятия решения, одобрения, утверждения (решения или закона), но требующих при переводе выбора наиболее дифференцированного по смыслу варианта („beschlie?en", „Beschlu?e fassen", „zustimmen", „bestatigen") — при непременном условии его соответствия нормам русского газетного текста, отсюда необходимость обоснованного выбора между такими глаголами, как «решать», «принимать решение», «одобрять», «утверждать».
Приходится обратить внимание и на слово „Prasident", здесь являющееся компонентом сложной единицы „Volkskammerprasident". Оно может переводиться и интернационализмом «президент», употребляемым по-русски для обозначения главы государства (или — реже — лица, возглавляющего крупную промышленную или финансовую корпорацию), и русским словом «председатель», кстати, являющимся точной калькой соответствующего интернационализма и применимым к широкому кругу выбираемых должностных лиц или общественных деятелей, руководящих теми или иными организациями. В данном случае уместно это второе значение, так как речь идет о главе одной из палат парламента ГДР. Слово же оригинала выступало здесь как ложный друг переводчика, правда, разгадываемый без труда.
Состоящее из немецких корней сложное слово „der Haushait" тоже имеет два значения («домашнее хозяйство» и «бюджет»), из которых второе является метонимическим по отношению к первому. Его использование в данном контексте не вызывает никаких сомнений относительно выбора требуемого здесь соответствия. Специфично же то, что оно выступает в составе еще более сложной трехчленной лексической единицы (Haushaltsrechnung), требующей расчлененного и расширенного перевода: «отчет о выполнении бюджета», причем важно указание в тексте на уже закончившийся 1979 год, говорящее о подведении итогов за прошлое.
На протяжении всего текста не встречается необходимости в разбивке предложений: они, как это и характерно для газетной у информации, сравнительно недлинные и несложные по структуpe. Требуются лишь такие синтаксические перегруппировки, какие вызываются общими расхождениями между русским и немецким языками — главным образом в порядке слов (в частности, в составе второго подзаголовка, аннотирующего содержание последующей информации и заключающего в себе эллиптированные предложения наряду с номинативными. Если последние сохраняются в переводе, то первые приобретают более выраженный формально полносоставный характер). Синтаксические перегруппировки применяют и при переводе третьего от конца и последнего предложений отрывка.
В целом может быть предложен следующий перевод:

11 сессия верховного органа народной власти ГДР
Народная палата приняла важные законодательные решения

Утверждены (вариант: ратифицированы) договоры о дружбе с Эфиопией, Народно-демократической республикой Йемен, Кампучией и Кубой. Принят ?закон об охране культурных ценностей. Одобрен отчет о выполнении государственного бюджета. Геральд Геттинг — заместитель Председателя Народной палаты. Новые члены Государственного Совета и Совета Министров ГДР.

От нашего парламентского корреспондента

Берлин (Телеграфное агентство). Народная палата ГДР на своей 11 сессии приняла 3-го июля в Берлине решения по важным внутренним и международным (вариант: внешнеполитическим) вопросам. Депутаты единогласно утвердили Договоры о дружбе и сотрудничестве между ГДР и социалистической Эфиопией, Народной Демократической республикой Йемен, Народной Республикой Кампучия и Республикой Куба. Эти документы были подписаны в период с ноября 1979 по май 1980 года во время официальных встреч между партийно-правительственными делегациями, возглавлявшимися генеральным секретарем ЦК СЕПГ и председателем Государственного совета ГДР Эрихом Хонекером, и соответствующими делегациями Этих государств. Народная палата ГДР приняла закон об охране культурных Ценностей ГДР и другие законы. Был утвержден отчет о выполнении государственного бюджета на 1979 год.

Сопоставление текста немецкого газетного сообщения с его предложенным русским переводом говорит о синтезе в данном случае таких приемов передачи оригинала как применение эквивалентов (или константных соответствий) из области политической терминологии, лексико-семантической трансформации ряда сочетаний, вызванной фразеологическими требованиями документально-делового стиля в русском языке. По сравнению с этими средствами перевода синтаксические перегруппировки и использование вариантных соответствий играют здесь меньшую роль.
Разумеется, газеты различных политических направлений могут отличаться по стилю — по отбору лексики, по степени сложности фразы (в зависимости от расчета на определенного читателя), но подобные различия наименее проявляются в информационных текстах, обычно содержащих общепринятые формулировки или даже воспроизводящих официальные документы. Возможность выразить эмоционально-оценочное отношение к сообщаемым фактам в этом виде материала ограничена. Примером может служить следующее сообщение из газеты «Канадиен трибьюн» от 25 .VIII. 1980 о забастовке рабочих вагоностроительного завода и полицейской расправе с пикетчиками — фактах, о которых автор заметки пишет в нарочито деловом, сдержанном тоне.

Thunder Bay cops charge Can Car line
(By PauI Pugh)

Thunder Bay- City police charged a peaceful picket of 150 outside to strikebound Hawker-Siddely Canada Car plant here August 20 arresting 11 and injuring four.
Spokesman for the United Auto Workers local 1075 George Rousnik told the Tribune the police charged the line without provocation, kicking and punching the pickets and rossing several into police vans.
The workers responded by setting up a picket around city hall demanding an investigation into the police action. The city intervened and the arrested were released without bai1.
The union had beefed up their picket lines that had been limited to 18 by an injunction, to protest the carrying out of work by management personnel.
The 21-week old strike by 1200 workers at this producer of railway cars had been fought over wage. The workers were locked into low wages by the Anti-Inflation Board and were limited to only a cost-of-living-allowance in their last contract, which expired Dec. 30.

Если дословный перевод рассмотренного перед этим немецкого газетно-информационного текста был бы неприемлем с точки зрения нормы русского литературного языка (и прежде всего нормы сочетаемости), но оказался бы при этом понятным, то многие места приведенного английского текста при буквальном переводе просто нельзя было бы понять, получился бы отрывистый набор логически не вполне связанных слов. В стиле англоязычной газеты (и особенно в информационной его разновидности) особенно сказывается лаконичность, граничащая с отрывистостью, требующая подразумевания слов, присутствие которых в другом языке (например, русском) при изложении подобных же фактов являлось бы обязательным.
По этому достаточно типичному сообщению можно судить о краткости, отрывистости, так сказать «спрессованности» англоязычного газетного текста: эта черта, связанная с употреблением минимума связочных и вспомогательных элементов и с подразумеванием ряда опускаемых слов, свойственна английскому литературному языку во всех его национальных вариантах1 [1 Канадский вариант газетного текста ближе к британскому, чем вариант английского языка в США.], в газете же проявляется особенно резко. В переводе же все то, что отсутствует и лишь подразумевается, требует расшифровки и дополнения. Примером тому служит уже и заглавие, в котором сокращенное название предприятия (полностью приводимое в первой фразе) Останется непонятным без ввода слова «завод», где глагол "charge" делает необходимым — по требованиям официального сообщения на русском языке — передачу сочетания «совершать нападение», где многозначное существительное "line" требует сужения значения в соответствии с описываемой ситуацией, и где взятому из слэнга слову "cops", имеющему пренебрежительно фамильярную окраску, может соответствовать только нейтрально-литературное «полицейские». Сочетание "a picket of 150" также требует распространения: числительное «150» невозможно по-русски без дополняющего его существительного во множественном числе («150 человек»), для передачи предлога "of" вряд ли можно ограничиться предлогом «из»; здесь возможны варианты: «в составе 150 человек» или «в котором участвовало 150 человек». Построения с причастием в конце первого и второго абзацев ("arresting..., lacking and punching...") также вызывают необходимость грамматической трансформации, так как использование деепричастия -при большей краткости целого - привело бы к некоторой стилистической неестественности (ср. «избив участников пикета ногами и кулаками, а некоторых бросив в полицейские фургоны»); отсюда — предпочтительность некоторого расчленения высказывания — с использованием присоединительной или подчинительной связи. Слово "the city" (город) употреблено — как метонимия-сокращение, в значении «городские власти», которому и должен здесь соответствовать перевод.
Перевод слова "injunction" даже и по словарю предполагает передачу сочетанием из двух слов «судебное решение» (также «запрещение»). Способ обозначения времени путем указания большого количества недель совершенно непривычен для русского читателя и в газетном сообщении был бы неожиданностью; счет «округляется» на месяцы, и вместо «21 недели» появляется «около 5 месяцев». Слово "union", которое в иных контекстах означает просто «союз», здесь — как и в других случаях, когда имеется в виду организация, имеющая отношение к трудовым делам рабочих, когда речь идет о забастовках — может означать только «профсоюз» (его полное, так сказать «официальное» обозначение "trade union", практически неупотребительно).
В результате этих и других подобных замен, расширений текста и перестроек (в пределах словосочетаний и предложений) перевод приобретает следующую форму:


Полицейские города Сандер Бэй
совершили нападение на пикеты у завода Кан Кар

Сандер Бэй. 20 августа городская полиция совершила нападение на мирный пикет, в котором участвовало 150 человек, около завода компании «Хокер-Сиддли Канада Кар», остановленного в результате забастовки: при этом 11 участников пикета были арестованы и 4 ранены.
Представитель местной профсоюзной организации 1075 объединенного профсоюза вагоностроителей Джорж Роузник заявил нашему корреспонденту, что полицейские напали на пикетчиков без какого-либо повода, причем били их кулаками и ногами, а нескольких бросили в полицейские фургоны.
В ответ на это рабочие установили пикеты вокруг здания муниципалитета и потребовали расследования действий полиции. Городские власти были вынуждены вмешаться и арестованные были освобождены без поручительства.
Ранее профсоюз усилил пикеты, которые судебным решением были ограничены до 18 человек, в знак протеста против продолжения работы административными служащими. Забастовка 1200 рабочих этого вагоностроительного завода, продолжающаяся уже около 5 месяцев, была объявлена в ходе борьбы за повышение заработной платы. Последняя решением Комиссии по борьбе с инфляцией была заморожена на низком уровне и в соответствии с последним трудовым соглашением, срок которого истек в декабре, она едва составляла прожиточный минимум.

В синтаксическом отношении текст достаточно прост. Прямой порядок слов, выдержанный во всех предложениях, не есть какая-либо стилистическая особенность; он характерен для стиля нейтрального сообщения и воспроизводится (или не воспроизводится) в русском тексте лишь в зависимости от смысловых условий: поэтому в некоторых предложениях русского текста он сохранен, в других - изменен.
Как видим, возможности передачи — в общем определенны, однозначны, колебания между разными вариантами возникают относительно редко.
В целом же перевод оказался значительно распространенным по сравнению с оригиналом: ввод слов, не заданных «буквой» подлинника, но требуемый его смыслом, постоянно бывает нужен при переводе англоязычного газетного материала, всегда более лаконичного, емкого, часто лишь подразумевающего, а не называющего факты и вещи.
В свое время М. М. Морозов охарактеризовал формулировкой, сохраняющей свое значение и сейчас, практические, трудности перевода английского газетного (информационного) текста на русский язык, которые, по его мнению, заключаются: «1) в разнозначимости слов (т. е. использовании не в их обычном смысле), 2) в оборотах, встречающихся и в разговорной речи..., 3) в специфических оборотах газетно-политического языка..., 4) в словах, которые по внешнему виду легко принять за другие, хорошо знакомые, слова..., 5) во вспомогательных элементах.., 6) в синтаксических построениях..., 7) в терминах...»1 [1 Морозов М.М. Техника перевода научной и технической литературы с английского языка на русский. Вып. X. М., 1934, с. 1-2.].
М. М. Морозов исходил в этом перечне из практической задачи - обратить внимание на трудности и особенности, связанные не только с английским газетно-информационным текстом, но и — с особенностями английского языка, с одной стороны, и особенностями газетно-информационного текста вообще, с другой. Поэтому среди перечисленных им признаков есть такие, которые встречаются в газетно-информационных текстах и на других языках, поскольку они обусловлены целенаправленностью этого жанра (например, наличие терминов и всякого рода политической, административной и т. п. номенклатуры, специфических синтаксических построений, вспомогательных элементов). Но некоторые из особенностей, отмеченных М. Морозовым, специфичны именно для информационного текста на английском языке. Это — использование некоторых слов «не в их обычном смысле» (т. е. наличие особых значений, свойственных им в газетном тексте), «обороты, встречающиеся и в разговорной речи», «слова, которые по внешнему виду легко принять за другие, хорошо знакомые слова» (например, "line" в значении «пикет»). На примере приведенного текста можно было видеть и ту особенность английского газетного текста, которая связана с усиленным использованием бытового словаря и даже иногда слэнга (ср. выше слово "cops" — при наличии специфических значений, приобретаемых этими элементами в пределах газеты). В ряде случаев английский газетный текст носит более фамильярный, бытовой, так сказать, «домашний» характер, чем это привычно для нас, он менее терминологичен, менее специален по своим внешним признакам. Если термины немецкого газетно-информационного текста часто, с точки зрения иностранного читателя, не выделяются в контексте в силу своей корневой связи со словами чисто немецкими, то в английской газете впечатление меньшей терминологичности словаря вызывается использованием общеобиходных слов в специфических значениях. Хотя при переводе эта черта национально-языковой обусловленности газетного текста, естественно, стирается, наличие ее в подлиннике, однако, не подлежит сомнению: сопоставление особенностей русского газетного материала с особенностями материала английского и немецкого или сопоставление текста немецкого с английским выявляет эту черту.
Еще пример того, как в тексте сообщения — на этот раз из французской газеты, органа Коммунистической партии Франции «Юманите» (от 15.VIII. 1980) — могут сочетаться элементы информации, содержащие притом «сухие» статистические данные, со сдержанно оценочным комментарием, имеющим и некоторую экспрессивную окраску, и каковы могут быть переводческие решения (приводятся заглавия, подзаголовки и несколько предложений в начале статьи).
73 500 chomeurs de plus en un an

Hausse de 2,6% du nombre des demandeurs d'emploi enjuillet.
Chute de 10,7% des investissements prives entre 1973 et 1979.
Les maquillages giscardiens a la mode preelectorale n'en peuvent mais. Le chomage continue a monter meme au thermometre officiel; en juillet, le nombre , des demandeurs d'emploi s'est etabli a 1 330 100, soit 73 500 supplementaires. Par rapport a juin, la progression est de 2,6%, en douze mois, elle se chiffre a 5,7%. Deux etudes confirment la responsabilite des patrons et du pouvoir qui les soutient. L'lnstitut de la statistique montre que la degradation de 1'emploi resulte des licenciements massifs et de la strategie de precarisation de 1'empioi mise en ?uvre pour les chefs d'entreprise. Une etude du Credit National souligne de son cote la chute de 1'investissement productif (-11% en six ans).

Заглавие и подзаголовки — особенно, когда дело касается сообщения, открывающего, как здесь, первую страницу номера, — требуют краткости и энергичности выражения. В оригинале они имеют форму односоставных номинативных предложений, обладающих преимуществом большей краткости (а поэтому и динамичности — несмотря на отсутствие глаголов) перед двусоставными того же содержания. По-русски стилистически равно возможны варианты и односоставный номинативный, и двусоставный, причем мыслимо и варьирование этих видов предложений: для заглавия и для первого подзаголовка — полносоставные предложения, а для второго подзаголовка — односоставное номинативное (естественность выражения здесь играет более важную роль, чем параллелизм в построении подзаголовков). Что касается лексики, то она предполагает однозначные соответствия (во всяком случае — в словах терминологического содержания); что касается сочетания „demandeur d'emploi" — это не просто способ избежать повторения слова „chomeurs", т. е. не стилистический его синоним, а обозначение тех, кто не занят, кто ищет работы (может быть, впервые - как молодежь), т. е. синоним идеографический. Тем самым возможен следующий перевод этой части текста:

Число безработных увеличилось за год на 73 500.
В июле число ищущих работы (вариант: незанятых) поднялось на 2,6%.
Частные вклады упали с 1973 по 1979 год на 10,7%.

В русском тексте, где это вызывается необходимостью акцентировать наиболее важные моменты смыслового содержания, а конец предложений выносятся все цифровые данные.
Первое предложение основного текста неизбежно требует трансформации - расшифровки и значительного расширения, так как дословно лаконичная передача привела бы просто к непонятности (ср. «Жискаровские гримировки на предвыборный лад [или: «в предвыборном духе»] терпят провал») и была бы немыслима, скажем, в составе переводной цитаты, использованной в русском газетном тексте. Под «гримировками» надо иметь в виду попытки «загримировать» — в смысле «приукрасить» — неприглядную действительность, притом — попытки, какие делаются существующим правительством перед предстоящими выборами, и эксплицитное выражение именно этого смысла приобретет следующий вид: «Попытки приукрасить действительность, предпринимаемые правительством (вар.: правительством Жискар д'Эстена), как это обычно делается перед выборами, терпят провал». Что касается идиоматического оборота „n'en pouvoir mais", то вряд ли ему может быть подыскано фразеологически более близкое соответствие, но не следует и преувеличивать его стилистическую роль: он очень широко распространен сейчас, и поэтому фамильярность его окраски стала привычной и в газете.
Следующее предложение, хотя и заключающее в себе легкую метафоричность оценочного характера („au thermometre officiel"), допускает, как и следующее, перевод дословно близкий — благодаря логической и одновременно стилистической однозначности существующих соответствий (при небольших изменениях в словорасположении):

«Безработица продолжает расти даже на официальном термометре: в июле число незанятых достигло 1330100, т. е, стало больше на 73 500. По сравнению с июнем оно выросло на 2,6%, за двенадцать месяцев составило 5,7%».

В четвертом предложении абзаца слово „etudes" заставляет выбрать соответствие за пределами синонимического ряда словарных данных («исследование, опыт, этюд, очерк»); мыслимое по контексту «отчет» исключается, поскольку в оригинале не употреблен его прямой эквивалент „rapport". Что могло быть опубликовано Институтом статистики и Национальным Кредитом? Очевидно, результаты обследования в данной области. И тогда вырисовывается перевод, в котором, кроме этой замены, по условиям русского газетного текста становится желательным использование объектного придаточного предложения вместо группы прямого дополнения:

«Результаты двух обследований подтверждают, что ответственность за это несут предприниматели и власти, поддерживающие их (вар.: и правительство, поддерживающее их)».

И, наконец, последние два предложения:

«Институт статистики показывает, что падение занятости является следствием массовых увольнений и стратегии (вар.: политики) сокращения рабочих мест, пущенной в ход (вар.: приведенной в действие) в интересах руководителей предприятий. Данные «Национального кредита» подчеркивают со своей стороны снижение продуктивных вкладов (вар.: вкладов, приносящих доход)».

Большая часть лексики текста находится на грани терминологии и слов общеупотребительных, откуда - возможность наряду с прямыми однозначными соответствиями („chomage, chomeurs" — безработица, безработные, „investissements prives" — частные вклады и др.) осуществлять выбор нужных слов из числа вариантных соответствий („demandeurs d'emploi" — ищущие работы, незанятые, но также не имеющие работы) или применять разного типа трансформации, как в первом предложении текста.
Основной задачей при переводе информационного текста является — донести до читателя его содержание в наиболее ясной, четкой, привычной форме. Подобный текст стилистически сдержан и в оригинале, и в переводе; в принципе ничто не отвлекает здесь внимание от фактической стороны сообщения, и это роднит "информационные тексты, написанные на разных языках. Но и здесь возможны отдельные моменты повышения эмоционального тона и метафорические вкрапления с оценочным содержанием. Решение переводческой задачи, как показывают примеры, предполагает постоянный учет жанрово-стилистической формы ПЯ и не допускает расчета только на передачу логического содержания, выраженного на ИЯ.


СПЕЦИАЛЬНАЯ НАУЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Терминологические вопросы в полном объеме встают в связи с переводом научного и научно-технического текста (из книги, Энциклопедии, журнала и т. п.), относящегося к той или иной области знания. Термины, как правило, в сколько-нибудь специальном тексте частотны и играют в нем важную смысловую роль. Но так же, как и обычные слова, они могут быть многозначны, выступая и в области техники или науки как названия различных вещей и понятий в зависимости от контекста (например, английское "engine", означающее и «двигатель» и «паровоз», немецкое „Lager" — «подшипник» в машиностроении и «месторождение» в геологии и т. п.). Они могут совпадать со словами, не имеющими характера терминов (например, английское "pocket", в обиходной речи — «карман», а в роли авиационного термина - «воздушная яма»; немецкое „Schalter" имеет значение «касса» и «выключатель», а кроме того, в электротехнике «рубильник», «коммутатор»; вышеназванный термин „Lager" может также означать еще и «ложе», т. е. «постель» — с оттенком торжественности, и «лагерь», «склад»). Это полисемантическое свойство термина, совмещение в нем нескольких специальных значений или значений специальных и общеобиходных, ставит перед переводчиком в сущности такие же задачи, как и всякое многозначное слово, являющееся потенциальным носителем нескольких значений, из которых в контексте реализуется одно. Условием верного перевода, т. е. выбора нужного слова из числа тех, какие служат передачей термина подлинника в разных его значениях, является правильное понимание того, о чем в контексте идет речь, т. е. знание явлений действительности и их названий.
При переводе научного и научно-технического текста в подавляющем большинстве случаев пользуются терминами уже готовыми, уже существующими в ПЯ в соответствующей отрасли научной литературы. Запас специальных научных (или научно-технических) знаний в данной области не может быть, конечно, заменен умелым пользованием словарями, хотя и оно является необходимым. Основной предпосылкой правильного перевода является знание предмета, о котором идет речь.
Правда, задачу разбора не вполне понятного подлинника иногда приходится решать и переводчику научного текста, если последний далек от его узкой специальности и если встречающиеся там термины новы, если им еще нет соответствия в языке, на который делается перевод, и если они не отражены в словарях. Здесь филологическая образованность, знание корневых связей слова, анализ возможных значений термина в контексте могут принести практическую пользу, хотя, конечно, не могут заменить реального знания тех вещей и явлений, о которых говорится в подлиннике. Речь, таким образом, может идти о расшифровке содержания узкого отрезка текста на основе его формы, но, разумеется, и на основе общего содержания более широкого контекста.
Так, образное значение, часто связанное с корнем слова-термина (особенно в немецком и английском языках), не играет в научном и научно-техническом тексте никакой самостоятельной смысловой (тем менее- выразительной) роли. В немецком, отчасти и в английском, языке эта образность технического термина даже больше бросается в глаза читателю-иностранцу, чем немцу или англичанину, привыкшему к переносному значению того или иного корня и иногда оно даже сбивает с толку неопытного переводчика. Во всяком случае буквальных образных соответствий в языке, на который делается перевод, переводчику необходимо избегать с тем, чтобы не допускать анекдотических ошибок (вроде, например, передачи немецкого „alter Mann" в сочетаниях „alter Mann finden, erschlagen" — через «старик»: см. выше, с. 223).
Однако в известных случаях путем умозаключений, на основе вещественных значений корня данного слова в связи со всем контекстом можно прийти к верному решению, найти нужные слова. Правильное понимание иноязычного термина означает и возможность правильного выбора слова для его перевода. Так, немецкое „Braunkohle" и английское "brown coal" по-русски передаются как «бурый уголь» (человек, знающий предмет, никогда не скажет «коричневый уголь»). Следовательно, так же, как и при передаче политических терминов газетного текста, окончательный выбор варианта определяется не только требованиями смысла, но терминологией, установившейся в ПЯ.
Независимо от того, с какого ИЯ делается перевод, принципы научного стиля в ПЯ являются решающими при выборе вариантов для передачи отдельных слов (в том числе терминов), фразеологии и синтаксических оборотов. Это относится и к тем случаям, когда переводчик сталкивается впервые с новым иноязычным термином, еще не отраженным в словарях, еще не встречавшимся в других текстах, требующим и точной расшифровки путем логико-лингвистического анализа данного слова и его связей с контекстом и построения точного однозначного соответствия (хотя бы в форме расширенного словосочетания).
Одной из важных практических задач перевода терминов в научном тексте является правильный выбор варианта в тех случаях, когда для иноязычного термина существуют соответствия в виде:
1) слова родного языка и 2) слова заимствованного. При классификации и оценке терминологических средств, применяемых в определенной области науки, следует различать:
1. Заимствования оправданные и полезные, т. е. а) такие, которые не могут быть заменены словами родного языка и уже вошли в его словарный состав (например, слова интернациональные в первую очередь), и б) такие, которые, имея лишь неполные синонимы в данном языке, вносят в выражаемое ими понятие особый уточняющий оттенок (например, слово «артикуляция» как фонетический термин, означающий работу органов речи по производству звука и не равноценный слову «произношение» или «произнесение», поскольку последнее шире по смыслу). Ср. следующее предложение из книги по французской фонетике:

„Les consonnes francaises se distin-guent par leur nettete, qui tient d'une part a l’energie, voire a la violence avec laquelle elles sont articulees".
«Французские согласные отличаются четкостью, зависящей, с одной стороны, от энергии, даже резкости, с которой они артикулируются»1 [1 Grammont М. Traite pratique de prononciation francaise. Paris, 1938, p. 59.].

2. Заимствования, допустимые, в условиях определенного контекста в силу их большей краткости, чем соответствующие синонимические средства родного языка, или необходимости в синонимической вариации: имеются в виду такие случаи, когда одно заимствованное слово может служить заменой целого словосочетания родного языка ив силу этого представляет преимущество большей компактности, например:

„Le consonantisme francais offre en outre des traits veritablement originaux"2 [2 Ibid.].
«Французский консонантизм имеет, помимо того, подлинно своеобразные признаки».
Термин «консонантизм» заменяет здесь возможный другой термин — «система согласных». К такому использованию заимствованного слова обычно прибегают в том случае, когда один из компонентов русского словосочетания (например, «согласные») и без того часто повторяется.
3. Заимствования ненужные, избыточные, затрудняющие понимание смысла - поскольку имеются термины родного языка, означающие в точности то же понятие и отличающиеся той же степенью краткости. Так, без фонетических терминов «билабиальный», «лабиодентальный», «дентальный», «лингвопалатальный» (для согласных) можно обойтись, поскольку им есть совершенно точные соответствия в русском язьже «губно-губной», «губно-зубной», «зубной», «язычно-нёбный». Сравним, помимо приведенных выше примеров, следующие терминологические (или также общесловарные) пары, второй член которых безболезненно может быть отброшен: «частичный» и «парциальный» (от латинского pars — «часть»; ср. французское „partiel", английское "partial"), «равноотстоящие» и «эквидистантные» (линии), «словообразование» (или «словопроизводство») и «деривация», «корень» (или «основа») и «база», «обосновывать», «обоснованный», и «фундировать», «фундированный», «определение» и «дефиниция», «соответствие» (любого типа) и «эквивалент»1 [1 От употребления последнего слова как синонима любого соответствия (что представляется нецелесообразным) следует, конечно, отличать его применение как термина теории перевода.], и ряд других.
Выбор переводчиком одного из вариантов — русского или заимствованного — для передачи соответствующего по смыслу слова подлинника не остается делом вкуса или случайного пристрастия, а выражает его отношение к возможностям языка. Разумеется, один случай выбора того или иного варианта еще не является решающим, а важна система, которой следует переводчик (равно как и оригинальный автор научного текста), придерживающийся в целом той или иной тенденции. При этом имеет значение и степень принятости заимствованного термина — даже при наличии русского синонима: так, в теории перевода сейчас уже привился термин «константное соответствие» (при наличии слова «постоянное»); в математике общепринят термин «аппроксимация» вместо «приближение», и т. д.
Безусловно имеет значение и такое обстоятельство, как степень частоты применения заимствованных терминов (даже необходимых), ибо в совокупности своей они явно начинают контрастировать со словами родного языка и затрудняют восприятие материала; в подобном случае даже использование какого-нибудь принятого заимствования может приобрести характер чего-то навязчивого, назойливого. Известным выходом из положения в подобном случае (если термин встречается в тексте часто) может служить использование местоимений, в результате которого частотность термина уменьшалась бы.
При оценке той степени, в какой целесообразно использовать то или иное заимствование, существенную роль играет тип переходимого материала: то, что, например, допустимо в тексте специальном, предназначенном для более узкого контингента квалифицированных читателей, становится неприемлемым в популярном тексте (так, термин «консонантизм» может быть уместен в специальной работе по фонетике и нежелателен, неуместен в популярном очерке или пособии для средней школы); термин «абсцесс», уместный в медицинском тексте, неуместен в тексте, рассчитанном на массового читателя, где желателен русский эквивалент «нарыв»; и т. д.).
Вообще, когда мы говорим о научном тексте в широком смысле (имея в виду, конечно, и научно-технический материал), то мы должны помнить, что само по себе понятие научного или научно-технического текста не представляет собой чего-либо единого, а распадается на ряд разновидностей. Если общим для всех этих разновидностей является наличие терминов, более или менее трудных для расшифровки и перевода, то различными оказываются: 1) степень насыщенности терминами и 2) синтаксическое оформление текста. С этой точки зрения, следует различать текст из общей энциклопедии, текст из технического справочника, текст из специальной технической монографии, текст из технического учебника, большей частью близко совпадающий в стилистическом отношении с текстом энциклопедии или справочника, популярную книгу или статью по технике или точным наукам, литературу по гуманитарным наукам, где различие между учебником и монографией или специальной статьей уже менее резко и т. д. Эти виды текстов имеют свои особенности, которые также можно назвать жанрово-стилистическими.
Текст из энциклопедии, текст из учебника или научной книги обычно отличаются связным изложением, наличием не только полиосоставных, но и распространенных и сложных, порою весьма развернутых предложений. Текст из технического справочника часто содержит предложения назывные, т. е. не имеющие в своем составе сказуемого, и целые отрезки, строящиеся на перечислении. Все эти разновидности, равно как и рассмотренный выше газетно-информационный материал, объединяются понятием стиля, чуждого эмоциональной окраски и книжно-письменного по своему характеру.
Стиль научного текста дает переводчику очень широкие синтаксические возможности: поскольку построение предложения здесь не играет самостоятельной стилистической роли, постольку при переводе на другой язык в весьма широких границах возможны всякого рода грамматические перестройки и синтаксические перегруппировки, вплоть до разбивки предложения на более мелкие части, сочетание более мелких частей в одно целое, соединение одной части предложения с частью другого и т. п.
Разумеется, в разных языках размеры предложения научного (и научно-технического) текста различны. Так, в английском языке среднее, обычное предложение научного текста («академического» характера) не выделяется своей длиной, тогда как в немецком языке часты предложения длинные и сложные по своей структуре. Однако, как при переводе с немецкого, так и с английского на русский постоянны и закономерны значительные отступления от грамматической, в частности, синтаксической структуры подлинника в соответствии с нормами русского языка.
Так, при переводе с немецкого языка перестройка предложения во многом предопределяется необходимостью полного изменения порядка слов при наличии «рамочной конструкции» в подлиннике. В качестве примера — отрывок из классической книги Эдуарда Сиверса по общей фонетике:

„Zwei Nachbarlaute konnen im Wesentlichen aufzweifach verschiedene Weise miteinander verbunden werden. Entweder artikuliert man den ersten Laut zunachst unbekummert um den Folgelaut, d. h. man stellt nw diejenigen Teile des Sprachorgans ein, welche an derBildung der spezifischen Artikulation des ersten Lautes notwendig beteiligt sind, oder man nimmt von Anfang an dergestalt bereits auf den kommenden zweiten Laut Rucksicht, da? die bei der spezifischen Artikulation des ersten Lautes nicht beschaftigten Teile des Sprachorgafls ganz oder teil.weise so eingestellt werden, wie es der Folgelaut verlangt. Einige Beispiele mogen dies erlautem"1 [1 Sievers E. Grundzuge des Phonetik. Zur Einfuhrung in das Studium der Lautlehre der indogermanischen Sprachen. Bd, 1. Leipzig, 1901. § 469, S. 181.].

Здесь помимо элементов терминологии, кстати сказать, представленной не столь обильно, бросается в глаза значительная длина и сложность построения второго в отрывке предложения. Весь же отрывок допускает следующий перевод:

«Два соседних звука могут вообще быть связаны двояким образом. Мы либо артикулируем первый звук, не задумываясь над последующим звуком, т. е. заботясь только о том органе речи, участие которого необходимо для образования специфической артикуляции первого звука, либо же с самого начала мы настолько учитываем второй звук, что органы речи, не занятые при специфической артикуляции первого звука, полностью или частично напрягаются таким образом, как того требует последующий звук. Поясним это несколькими примерами».
Отказ от «рамочного» порядка слов разумеется сам собой. Перевод же второго предложения облегчен уже тем, что вместо двух разных, хотя и парных, противительных союзов „entweder... oder" мы можем воспользоваться здесь анафорической, а потому и образующей полный параллелизм, парой «либо... либо» в начале соответствующих отрезков этого большого предложения. В оригинале оно имеет в качестве подлежащего неопределенно-личное местоимение „man". По-русски использовать в столь сложном предложении форму глагола в 3-м лице множественного числа без какого-либо подлежащего значило бы создавать известное затруднение для читателя, ибо в этом случае до мере развертывания предложения становилось бы все более неясным, к какому слову относится глагол. Отсюда необходимость ввести личное местоимение «мы» в качестве подлежащего. Последнее предложение отрывка, допускающее и более дословный перевод (например: «Пусть это пояснят некоторые примеры»), требует грамматической перестройки в соответствии со стилистической нормой русской научной литературы (появляется сказуемое в 1-м лице множественного числа при отсутствии подлежащего; существительное, соответствующее по смыслу подлежащему немецкого предложения, становится дополнением в творительном падеже).
Таким образом, и при переводе столь «сухих» подлинников моменты стилистические играют свою роль и учитываются переводчиками, хотя бы и с чисто негативной целью, т. е. во избежание нарушений нормы, существующей для подобных текстов в русском языке.
Основная же норма, которой подчиняется здесь перевод, есть норма выдержанной книжно-письменной речи. Это означает, с одной стороны, отсутствие каких-либо черт разговорной живости, которые могли бы проявить себя в связи с тем или иным отдельным словом, и, с другой стороны, — полную синтаксическую оформленность текста в соответствии с общей его установкой.
Для перевода английского научного текста характерны другие приемы перевода, в частности, необходимость не перегруппировывать элементы предложения, а расширять внутри него (хотя бы и не очень значительно) отдельные словосочетания. В качестве примера — отрывок из современной книги по теории перевода (с пропуском нескольких предложений внутри него) и его русский перевод:

"Relations between languages can generally be regarded as two-directioned, though not always symmetrical. Translation, as process, is always uni-directioned: it is performed in a given direction "from" a Source; Language "into" a Target Language. Throughout this paper we make use of the abbreviations: SL - Source . Language, TL — Target Language.
Translation may be defined as follows:
The replacement of textual material in one language (SL) by equivalent textual material in another language (TL) ...
The use of the term "textual material" underlines the fact that in normal condition it is not the entirely of SL text which is translated, that is replaced by TL equivalents. At one or more levels of languages there may be simple replacement by non equivalent TL material: for example, if we translate the English text What time is it? into French as Quelle heure est-il ? There is replacement of SL (English) grammar and lexis by equivalent TL (French) grammar and lexis. There is also replacement of SL graphology by TL graphology - but the TL graphological form is by no means a translation equivalent of the SL graphological form...
The term "equivalent" is clearly a key term, and as such is discussed at length below. The central problem of translation practice is that of finding TL translation .equivalents. A central task of translation theory is that of defining the nature and conditions of translation equivalence"1 [1 Catford J. С. A linguistic Theory of Translation. London, 1967, p. 20-21.].

Для сличения - текст опубликованного русского перевода:

«Отношения между языками обычно рассматриваются как двусторонние, хотя и не 'всегда симметричные. Перевод как процесс всегда имеет односторонний характер: он всегда совершается в каком-то одном заданном направлении, с языка-источника на язык перевода. Далее будут использованы сокращения ИЯ —язык-источник, ПЯ — язык перевода.
Понятие перевод можно определить следующим образом: замена текстового материала на одном языке (ИЯ) эквивалентным текстовым материалом на другом языке (ПЯ)...
Используя термин «текстовой материал», мы подчеркиваем, что при обычных условиях переводится, то есть заменяется эквивалентом на ПЯ, не весь текст ИЯ целиком. На одном или нескольких языковых уровнях может иметь место простая замена неэквивалентным материалом ПЯ. Например, если мы переводим английский текст What time it is? («Который час?») на французский как Quelle heure est-il?, мы заменяем (английскую) грамматику и лексику эквивалентными грамматическими и лексическими единицами ПЯ (французского). Имеет место также замена графики ИЯ графикой ПЯ. Но графическая форма этой фразы ПЯ ни в коем случае не является переводческим эквивалентом графической формы этой фразы в ИЯ.
Термин «эквивалент» является, очевидно, ключевым термином, и как таковой, подробно обсуждается ниже. Центральной проблемой переводческой практики является отыскание переводческих эквивалентов в ПЯ. Центральной проблемой теории перевода является описание природы переводческой эквивалентности и условий ее достижения»2 [2 Кэтфорд Джон К. Лингвистическая теория перевода. Перевод: определение, общие типы. - В кн.: Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике. Сб. статей. М., 1978, с. 91-92 (перевод Л. А. Черняховской).].

В тексте ИЯ представлены термины, в том числе широко употребительные и общепонятные (такие как "translation", "grammar", "lexis"), наряду с ними и более специальные (как "equivalent", "equivalence", "Target-Language") и общеупотребительная лексика в своих основных словарных значениях ("replacement", "relations", "use", "underlines" и т. д.). Этим обусловливается широкое применение в тексте перевода эквивалентов, исключающее возможность или необходимость какого-либо выбора из числа вариантных соответствий (даже слово "level", имеющее несколько значений, в сочетании "levels of languages" исключает применение каких-либо переводных соответствий, кроме как «уровень»). Все это, конечно, еще не характеризует специфики английского научного текста, так как могло бы встретиться и в текстах на других языках. Более показательно другое: наличие таких сочетаний слов и построений, при переводе которых закономерны и небольшое распространение той или иной словесной группы (микроамплификация) или известная синтаксическая перестройка.
Так, "is always uni-directioned" превращается в «всегда имеет односторонний характер», "it is performed in a given direction" — «он всегда совершается в каком-то одном заданном направлении»; "translation" — «понятие перевод» (в начале второго абзаца отрывка). Некоторые из этих микроамплификаций, может быть, являются и необязательными (например, «в каком-то одном заданном направлении», где выделенные курсивом слова могли бы быть опущены). По сравнению с этими случаями расширения текста примеры его сжатия, сокращения в переводе единичны (например, вместо "throughout this paper" — «ниже»).
Что же касается синтаксической перестройки, то она может быть иллюстрирована переводом начала предпоследнего абзаца, которое при дословной передаче приобрело бы такую форму: «Использование термина „текстовой материал" подчеркивает тот факт...» (или еще вариант: «Использованием термина „текстовой материал" подчеркивается тот факт...»). Эти два варианта, в которых носителем действия выступает отглагольное существительное абстрактного значения (во втором случае в творительном падеже при глаголе в форме пассива), еще находятся в пределах литературной нормы, но уступают по степени естественности и привычности тому, какой выбран в опубликованном переводе и представляет большее отступление от грамматической формы оригинала (ввод деепричастного оборота: «Используя...» и местоимения «мы» в качестве подлежащего, выражающего носителя действия).
Единственное, что в приведенном переводе может вызвать сомнение, это аббревиатуры двух основных понятий (ИЯ и ПЯ) в их соотношении с полными их названиями (язык-источник и язык перевода): буквы в аббревиатурах даны в обратном порядке сравнительно с последовательностью слов, начинающихся этими буквами. Правильнее было бы полные обозначения дать в форме «исходный язык» (что тождественно «языку-источнику»), а вместо «язык перевода» — дать «переводящий язык» (или, может быть, сказать «язык перевода или переводящий язык»).
Выводы, какие позволяет сделать анализ столь ограниченного, хотя и типичного материала, могут быть сформулированы лишь осторожно и в весьма общей форме. Стилистические требования к выбору слова в текстах подобного типа прямо противоположны тому, что наблюдается в живой обиходной речи и в художественной прозе. В громадном большинстве случаев фразы типа: "I had two brothers", „J'avais deux freres", „Ich hatte kein Geld", переводятся на русский язык, как: «У меня было два брата», «У меня не было денег». В техническом же тексте или в стиле юридического и делового документа (ср., например, «данное учреждение имеет филиалы во многих городах»), или в научном тексте глагол «иметь» является не только уместным, но и наиболее подходящим стилистически. В подобных случаях отказ от русского глагола «иметь» (независимо от того, служит ли он переводом словарно-соответствующих глаголов или передает другие слова, вроде немецкого „erhalten") и выбор обиходного оборота нарушил бы норму делового или научного стиля.
Вообще, если термины непосредственно бывают связаны с тематикой научного произведения и меняются в зависимости от области знания, к которой относится текст, то слова, выражающие синтаксические связи между ними, в частности, глаголы типа «иметь», полусвязочные глаголы «являться», «представлять (собой)» и т. п. чрезвычайно характерны для всякого научного, а также и научно-технического текста. Естественно, что именно эти глаголы, как характерная принадлежность русского научного и научно-технического (отчасти также и документально-делового) стиля, широко применяются в переводе научных текстов. Ср. выше в переводе английского текста: «Термин „эквивалент" является... ключевым термином... Центральной проблемой теории перевода является отыскание переводческих эквивалентов...» (в оригинале глагольная связка "is").
Как степень терминологической насыщенности текста и как степень синтаксической его сложности, так и применение «академической» фразеологии в переводе зависит в большой степени от характера той частной разновидности научного материала, к которой принадлежит переводимый подлинник. Чем он популярнее, чем больше в нем использованы элементы устно-разговорного стиля или средства образности, роднящие его с художественной литературой, тем более отступают на задний план специфические особенности строгого научного стиля.
Приведенные небольшие отрывки научного текста характерны не столько наличием в них каких-либо крайностей или ярко выраженных особенностей (как, например, термины иноязычного происхождения или чрезмерно усложненная фраза), сколько отсутствием инородных черт (эмоционально окрашенной лексики, разговорной фразеологии, средств подчеркнутого синтаксического построения и т. п.). Но, конечно, и в пределах одного труда (книги, даже и статьи) стиль изложения может меняться, переходя от строго выдержанного объективного тона, от сообщений и обобщений фактов, не вызывающих никаких эмоциональных оценок, к полемическим суждениям, к образным сравнениям, к высказываниям, выражающим субъективное отношение автора к тому или иному факту или вопросу.
Обобщая наблюдения над случаями и примерами, рассмотренными в разделе о переводе газетно-информационных и научных текстов, можно сказать, что господствующей тенденцией для этого вида материала является подчинение отдельных особенностей подлинника стилистической норме книжно-письменной речи, характерной для соответствующего жанра в ПЯ.


II. ОСОБЕННОСТИ ПЕРЕВОДА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, ПУБЛИЦИСТИКИ
И ОРАТОРСКОЙ РЕЧИ

Вопросы перевода, касающиеся этой разновидности материала, объединяются в особую группу благодаря общности ряда черт, характеризующих как общественно-политическую литературу, так и публицистику и ораторскую речь. Эти черты прежде всего связаны с пропагандистской либо агитационной установкой переводимого материала и выражаются в сочетании особенностей научного стиля (терминологии, книжно-письменных элементов в словаре и синтаксисе) с особенностями стиля художественной литературы (средствами образности и эмоциональной окраски, наличием слов из разнообразных слоев общего словарного состава языка и устно-разговорных синтаксических оборотов).
Поскольку литература по общественно-политическим вопросам постоянно включает в себя элементы полемики, отчетливо отражает отношение автора к содержанию высказывания, его отношение к разбираемому вопросу и поскольку в публицистической статье на актуальную политическую тему могут ставиться и решаться важные проблемы общественной жизни, постольку нет необходимости и возможности слишком четко разграничивать научную литературу общественно-политического содержания и публицистику в широком смысле слова.
Это касается прежде всего трудов классиков марксизма-ленинизма, всегда сочетающих в себе глубину и точность научной мысли с партийной страстностью в отношении к теме, в отстаивании своих взглядов при полемике с противниками. Естественно, что соображения принципиального характера выдвигают на первый план задачу — рассмотреть вопросы перевода трудов классиков марксизма-ленинизма, выделив их среди всей огромной массы общественно-политической литературы прошлого и настоящего. Это тем более закономерно, что в них всегда отчетливо выражается пропагандистская либо агитационная установка, в прямой форме ведется борьба за утверждение своих взглядов и за разоблачение взглядов и действий противников. Это дает также основание рассматривать вопросы перевода этих трудов с точки зрения единства их научного содержания и яркой публицистической формы, т. е. подходить к ним и как к научным, и как к публицистическим произведениям.


ПЕРЕВОД ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Тексты общественно-политического содержания, как и другие научные тексты, включают в том или ином количестве специальные термины, которые требуют от переводчика точности, однозначности в передаче. Но общественно-политической литературе и, в первую очередь, трудам классиков марксизма-ленинизма присуща агитационно-пропагандистская направленность, страстность тона, полемичность, и специфика стиля заключается здесь в слиянии, с одной стороны, элементов научной речи и, с другой — различных средств эмоциональности и образности (как лексических, так и грамматических).
Высокое совершенство литературной формы трудов классиков марксизма-ленинизма, стилистическое мастерство, с которым они написаны - общепризнаны. Известны и собственные высказывания Маркса и Энгельса о том важном значении, которое они придавали стилю, и их отдельные замечания по стилистическим вопросам.
В цитированной уже выше (с. 105) статье Энгельса «Как не следует переводить Маркса» — именно в связи с задачами перевода -дана краткая, но глубокая характеристика индивидуального стиля Маркса, в значительной мере применимая вообще к трудам классиков марксизма-ленинизма, связанным общими чертами стиля. К характеристике, данной Энгельсом, сейчас необходимо вернуться.
Энгельс, перечислив ряд особенностей стиля Маркса, в заключение говорит: «Маркс принадлежит к числу тех современных авторов, которые обладают наиболее энергичным и сжатым стилем»1 [1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 21, с. 238.]. Сила, как черта стиля Маркса, связана с острой идейно-политической направленностью содержания: у автора, при всей его подлинной объективности и сдержанности ученого, страстное отношение к своей теме. Этим определяется своеобразие общего тона в трудах Маркса, как и в трудах Энгельса и Ленина (в разных типах их произведений — и в специальных научных работах, и в публицистических статьях, и в ораторских выступлениях), впечатляющая убедительность доводов и острота полемических мест. Эта черта находит свое выражение и в характере их пафоса и их иронии.
Сжатость, как другая основная черта стиля, отмеченная в определении Энгельса, означает наиболее экономное выражение содержания, часто (как, например, в «Капитале») весьма сложного. В связи с этой чертой должны быть поставлены большая простота и ясность словарных средств, чрезвычайно сдержанное и всегда выразительное использование переносных значений слова, отсутствие усложняющих терминов академического типа, а в области синтаксиса - четкость построения фразы, абзаца, цепи абзацев. Частным, по характерным проявлениям как силы, так и сжатости стиля, следует признать не редкие в трудах классиков марксизма-ленинизма параллелизмы и повторения особенно важных по смыслу слов, словосочетаний, предложений, которые наиболее экономно и эффективно выделяют соответствующую мысль, а иногда играют и эмоционально выразительную роль. В трудах классиков марксизма-ленинизма всегда сохраняется равновесие между степенью сложности темы и характером языковых средств, приближающих содержание (с учетом его сложности) к читателю.
Характеризуя особенности, сочетание которых создает стиль Маркса, Энгельс говорит:

«Маркс свободно пользуется выражениями из повседневной жизни и идиомами провинциальных диалектов; он создает новые слова, он заимствует свои примеры из всех областей науки, а свои ссылки - из литератур целой дюжины языков; чтобы понимать его, нужно в совершенстве владеть немецким языком, разговорным так же, как и литературным, и кроме того знать кое-что и о немецкой жизни»1 [1 Там же, с. 237.].

Энгельс этими словами подчеркивает богатство и разнообразие словарных и фразеологических средств, используемых Марксом, широту стилистического диапазона, включающего элементы и разговорной речи, и провинциальных диалектов, и неологизмы (преимущественно в терминологии). Указание же на наличие элементов разговорного языка в стиле Маркса может быть отнесено не только к словарю, но и к грамматической его стороне — к синтаксису.
Энгельс в своей характеристике затрагивает и такое явление стиля, как широкое использование в иллюстративных целях разнообразного материала из разных областей науки и литературных цитат, литературных и исторических образов.
Роль этих стилистических средств в трудах классиков марксизма-ленинизма в целом ряде случаев совпадает с той, какую они играют в художественной литературе. Когда говорится о словесном построении образа в литературе, следует иметь в виду не только лексико-семантическую его сторону, т. е. не только вещественное содержание слова или изменение его прямого значения, которое происходит в контексте: столь же важным моментом в создании образа являются и синтаксические средства, связывающие слова в контексте, где и реализуется значение того или иного слова — прямое или переносное.
Использование синтаксиса в художественной литературе с его использованием в литературе общественно-политической и публицистической роднит та роль, которую он играет как средство выражения эмоционального содержания, вкладываемого в текст. Это особенно сказывается в моменты усиления обличительного пафоса — там, где возникает необходимость в особом подчеркивании смысла и в четкости членения. Всякого рода параллелизмы, повторения отдельных слов или словосочетаний, наряду с функцией логического членения и построения, особенно существенной в научном языке, несут в общественно-политической литературе и функцию эмоциональную. Сравним, например, в начале XXIV главы «Капитала» параллелизм при противопоставлений бедности и богатства, — параллелизм, содержащий повторение начального слова при ироническом противопоставлении «легенды о богословском грехопадении» и истории экономического грехопадения:

„Diese ursprungliche Akkumulation spielt in der politischen Okonomie ungefahr dieselbe Rolle wie der Sundenfall in der Theologie. Adam bi? in den Apfel und damit kam uber das Menschengeschlecht die Sunde. Ihr Ursprung wird erklart indem er als Anekdote der Vergangenheit erzahlt wird. In einer langst verflossenen Zeit gab es auf der einen Seite eine flei?ige, intelligente und vor aliem sparsame Elite und auf der andren faulenzende, ihr alles, und mehr, verjubelnde Lumpen. Die Legende vom theologischen Sundenfall erzahlt uns alierdings, wie der Mensch dazu verdammt worden sei, sein Brot im Schwei? seines Angesichts zu essen; die Historic vom okonomischen Sundenfall aber enthullt uns, wieso es Leute gibt, die das keineswegs notig haben"1 [1 Marx К. Das Kapital. Bd. 1. М., 1932, S. 751-752. Соответствующее место в русском переводе - см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 23, с. 725.].

Таким образом, синтаксические средства языка наряду с лексическими играют в составе общественно-политического научного текста экспрессивную роль, не только оформляя выражение понятий, но и содействуя смысловому или также и эмоциональному выделению известных компонентов. Самая последовательность, в которой развертывается предложение как синтаксическое единство, находится в соответствии с развертыванием мысли. Вот, например, следующий абзац в начале 1 главы «Манифеста Коммунистической партии», где характерно параллельно построенное перечисление противоположных социальных категорий и повторение слова „Kampf" («борьба»):

„Freier und Sklave, Patrizier und Plebejer, Baron und Leibeigener, Zunfthburger und Gesell, kurz, Unterdrucker und Unterdruckte standen in stetem Gegensatz zueinander, fuhrten einen ununterbrochenen, bald versteckten, bald offenen Kampf, einen Kampf, der jedesmal mit einer revolutionaren Umgestaltung der ganzen Geselischaft endete oder mit dem gemeinsamen Untergang der kampfenden Klassen"2 [2 В русском переводе: «Свободный и раб, патриций и плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье, короче, угнетающий и угнетаемый находились в вечном антагонизме друг к другу, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, всегда кончавшуюся революционным переустройством всего общественного здания или общей гибелью борющихся классов». - Маркс К.., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 4, с. 424.].

Правда, в таких языках, где, как в немецком, широко распространена и развита так называемая «рамочная конструкция», достигается особая теснота всей словесной группы в целом, словно требующей одновременного восприятия всех ее элементов с нарушением временной последовательности. Однако в таких образцах немецкой общественно-политической научной речи, как проза Маркса и Энгельса, синтаксическая последовательность в целом всегда соответствует последовательности развертываемых понятий, иногда и с отступлением от «рамочной конструкции», как в конце последнего примера. Блестящей иллюстрацией этой черты является, в частности, и речь Энгельса на могиле Маркса, где даже очень обширные предложения дают постепенное и строго последовательное развитие мысли с помощью слов и словосочетаний, которые примыкают одно к другому в соответствии с последовательностью понятий, а «рамочное» построение используется лишь как средство обобщения и связи между словами, близкими по смысловой роли в предложении. Так строится формулировка идеи исторического материализма, даваемая здесь Энгельсом:

„Wie Darwin das Gesetz der Entwicklung der organischen Natur, so entdeckte Marx das Entwicklungsgesetz der menschlichen Geschichte, die bisher unter ideologischen Uberwucherungen verdeckte einfache Tatsache, da? die Menschen vor alien Dingen zuerst essen, trinken, wohnen und sich kleiden mussen, ehe sie Politik, Wissenschaft, Kunst, Religion usw. treiben konnen; da? also die Production der unmittelbaren materiellen Lebensmittel und damit diejedesmalige okonomische Entwicklungsstufe eines Volkes oder eines Zeitabschnitts die Grundlage bildet, aus der sich die Staatseinrichtungen, die Rechtsanschauungen, die Kunst und selbst die religiosen Vorstellungen der betreffenden Menschen entwickelt haben und aus der sie daher auch erklart werden mussen - nicht, wie bisher geschehen, umgekehrt"1 [1 Marx К., Engels F. Ausgewahlte Schriften. Bd. 11. М., 1950, S. 156. Ср. русский перевод предложения: «Подобно тому как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории: тот, до последнего времени скрытый под идеологическими наслоениями, простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.; что, следовательно, производство непосредственных материальных средств к жизни и тем самым каждая данная ступень экономического развития народа или эпохи образуют основу, из которой развиваются государственные учреждения, правовые воззрения, искусство и даже религиозные представления данных людей и из которой они поэтому должны быть объяснены, - а не наоборот, как это делалось до сих пор». - Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 19, с. 350-351.].

Характером и ролью стилистических средств, используемых в общественно-политической литературе, обусловливаются и задачи ее перевода, и направление анализа существующих ее переводов. Своеобразие основной задачи заключается именно в воспроизведении не только всего смыслового содержания и, в частности, словесных средств, играющих терминологическую роль, но и экспрессивной стороны подлинника. При анализе возможных решений этой задачи и при оценке переводов необходимо руководствоваться указаниями, сделанными Энгельсом в статье «Как не следует переводить Маркса»2 [2 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 21, с. 237-245.], где он в одинаковой степени уделяет внимание и вопросам терминологии, и стилистическим требованиям подлинника. Другими словами, Энгельс рассматривает задачу перевода Маркса как задачу перевода и научного, и художественного. Указания Энгельса и весь ход его анализа перевода тем важнее помнить, что признание высочайших литературных достоинств трудов классиков марксизма-ленинизма никак не должно заслонять важности их научного содержания и значения терминологических элементов их стиля. Научно-терминологическая сторона изложения и его образные, эмоциональные, композиционные моменты образуют в трудах Маркса, Энгельса и Ленина единое целое, в котором существенны и равноправны оба эти начала.
В качестве примера этой особенности может быть приведен следующий отрывок из предисловия Маркса к «Критике политической экономии», где содержатся основные обобщающие определения главных понятий из области общественных наук:

„In der gesellschaftlichen Produktion ihres Lebens gehen die Menschen bestimmte, notwendige, von ihrem Willen unabhangige Verhaltnisse ein, Pro-duktionsverhaltnisse, die einer bestimmten Entwicklungsstufe ihrer materiellen Produktivkrafte entsprechen. Die Gesamtheit dieser Produktionsverhaltnisse bildet die okonomische Struktur der Gesellschaft, die reale Basis, woraufsich einjuristischer and politischer Uberbau erhebt, und welcher bestimmte gesellschaftliche Bewu?tseinsformen entsprechen"1 [1 Marx К., Engels F. Ausgewahlte Schriften. Bd. I. M„ 1951, S. 337-338. Русский перевод: «В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения -производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы Общественного сознания». — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 13, с. 6-7.].

С одной стороны, как видим, речь насыщена здесь словами, выражающими определенные научные понятия; некоторые из них представляют собой специальные термины. В целом текст не имеет сугубо терминологической окраски, и большинство терминов (общефилософских: „Bewu?tseinsformen" — «формы сознания» или социально-экономических: „Produktivkrafte" — «производительные силы», „Produktionsmittel" — «средства производства», „Gesellschaft" — «общество», „Basis" — «базис», „Uberbau" — «надстройка») так или иначе связаны или совпадают (хотя бы в отдельных элементах) со словами, общеупотребительными в языке.
Некоторые из этих терминов имеют и образную основу, как, например, важнейшие термины марксистского обществоведения «базис» и «надстройка» („Basis", „Uberbau"). Как видим, эта основа сохраняется и в русском переводе.
С другой стороны, помимо слов-терминов, выражающих с большей или меньшей степенью образности точно определенные научные понятия, образы играют в дальнейшем тексте местами существенную роль, как таковые (т. е. вне связи с терминологической функцией того или иного слова). Ср. дальше в этом тексте:

„Aus Eiltwicklungsformen der Produktionskrafte schlagen diese Verhaltnisse in Fessein derselben um.'Es tritt daim eine Epoche sozialer Revolution ein. Mit der Veranderung der okonomischen Grondlage walzt sich der ganze ungeheure Uberbau langsamer oder rascher urn"1 [1 Marx К., Engels F. Ausgewahlte Schriften. Bd. I. M., 1951, S.].

Сравним с оригиналом русский перевод первого предложения:

«Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы»2 [2 МарксК., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 13,с.7.].

Последние слова, употребленные в составе научного текста и для выражения определенного обществоведческого понятия, сохраняют образность, заданную подлинником. В дальнейшем, т. е. в переводе следующего предложения, эта образность ослабляется, так как передача образной основы слова пошла бы уже в разрез с его ролью в контексте:

«Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке»3 [3 Там же.].

Характерно, что последнее предложение грамматически перестроено в переводе, вещественный смысл сказуемого подлинника получает соответствие в подлежащем в русском тексте, но богатая образность немецкого глагола заменяется терминологическим содержанием русских слов.
Разумеется, при переводе такого текста каждое слово, формально даже не являющееся термином, предполагает самое бережное и внимательное отношение со стороны переводчика, чтобы содержание его было исчерпано до конца и чтобы дан был точный смысловой перевод. Образное слово постоянно требует здесь терминологически точного раскрытия, в известных условиях даже предполагающего сохранение именно его образного характера (например, „Uberbau" — «надстройка»), а в других случаях, наоборот, требующего отступления (например, „walzt sich um" — «переворот»). При этом часто даже не возникает сколько-нибудь резкого конфликта или противоречия, между требованиями терминологической точности, с одной стороны, и задачей воспроизведения образных элементов и синтаксической композиции, с другой.
Между задачами перевода общественно-политической и художественной литературы есть много точек соприкосновения именно в связи с той ролью, которую и здесь, и там играет конкретный образ, непосредственно основанный на использовании языковых категорий. Художественная литература, как искусство, ставит особые творческие задачи переводчику, но и литература общественно-политическая часто заставляет решать такие же переводческие задачи, т. е. наряду с точным воспроизведением терминологии требует также воссоздания индивидуально-стилистического своеобразия.
Примером блестящего решения такой задачи, роднящей перевод общественно-политического текста с переводом художественным, может служить изданный под редакцией В. И. Ленина перевод «Гражданской войны во Франции» К. Маркса (2-е изд. Одесса, 1905). Ленин, как редактор этого издания, имел дело с текстом перевода, вышедшим тоже в 1905 году в Одессе в издательстве «Буревестник», и учитывал старый перевод этого труда Маркса, вышедший в 1871 г.1 [1 Маркс К. Гражданская война во Франции (1870-1871) / Пер. с немецкого. 1871.], в ряде случаев отдавая предпочтение его вариантам перед вариантами нового перевода. Мастерство Ленина как редактора перевода проявляется и в выборе варианта из существующих двух текстов, и в замене их новыми в тех случаях, когда оба перевода не удовлетворяют его. Богатство русского языка в отношении словарно-семантических оттенков и его стилистическая гибкость обусловливают здесь возможность большой точности как терминологической, так и общесемантической — при условии синтаксических перегруппировок и изменения частей речи в некоторых местах. Для иллюстрации приводится один отрывок — с преобладанием социально-политических терминов и формулировок (не лишенных, однако, и метафоричности) и другой — резко публицистический, полемический, обличительный.
Первый пример — из III главы «Воззвания Генерального Совета Международного Общества Рабочих по поводу гражданской войны во Франции 1871 года»:
„Die zentralisierte Staatsmacht, mit ihren allgegenwartigen Organen-stehende Armee, Polizei, Burokratie, Geistlichkeit, Richterstand, Organe, geschaffen nach dem Plan einer systematischenund hierarchischen Teilung der Arbeit - stammt her aus den Zeiten der absoluten Monarchic, wo sie der entstehenden Bourgeoisgesellschaft als eine machtige Waffe in ihren Kampfen gegen den Feudalismus diente. Dennoch blieb ihre Entwicklung gehemmt durch allerhand mittelalterlichen Schutt, grundherrliche und Adelsvorrechte, Lokalprivilegien, stadtische und Zunftmonopole und Provinzialverfassungen. Der riesige Besen der franzosischen Revolution des 18. Jahrhunderts fegte alle-diese Trummer vergangner Zeiten weg, und reinigte so gleichzeitig den gesellschaftlichen Boden von den letzten Hindemissen, die dem Uberbau des modemen Staatsgebaudes im Wege gestanden"1 [1 Marx К. Der Burgerkrieg in Frankreich. M., 1940, S. 64.].
«Центральная Государственная власть со своими вездесущими органами, основанными на принципе систематического и иерархического разделения труда: регулярной армией, полицией, бюрократией, духовенством и судьями, — существует со времен абсолютной монархии, когда она служила сильным оружием нарождавшемуся буржуазному обществу в борьбе его с феодализмом. Но поместные и дворянские прерогативы, местные привилегии, городские и цеховые монополии и провинциальные уложения - весь этот средневековый хлам задерживал ее развитие. Исполинское помело французской революции 18-го столетия смело весь отживший сор давно минувших веков и очистило, таким образом, общественную почву от последних помех для сооружения здания современного государства»2 [2 Маркс К. Гражданская война во Франции (1870-1871) / Пер. с нем. под ред. Н. Ленина. Изд. 2-е. Одесса, 1905, с. 44.].

Во всем отрывке перевода бросается в глаза чрезвычайная точность в передаче терминов, в выборе русского синонима для воспроизведения термина многозначного (как „Verfassungen" в сочетании „Provinzialverfassungen", где обычный перевод словом «конституция» неприемлем), в воспроизведении тропов („der risige Besen der franzosischen Revolution" — «исполинское помело французской революции») и в соблюдении стилистической окраски отдельных слов, причем последняя даже слегка усилена („allerhand mittelalterlichen Schutt" " «весь этот средневековый хлам»; „diese Trummer" — «весь... сор»). Существительное „Uberbau" в конце последнего предложения не имеет по контексту терминологического значения известной обществоведческой категории («надстройка») и служит здесь для сравнения государства со зданием. Отсюда принятый Лениным перевод: «сооружение».

<< Пред. стр.

страница 5
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign