LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 4
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Б) СПОСОБЫ ПЕРЕВОДА СЛОВ, ОБОЗНАЧАЮЩИХ НАЦИОНАЛЬНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ РЕАЛИИ

Национально-специфические реалии многочисленны в рамках каждой определенной культуры и могут быть установлены различные их группы и подгруппы по признаку принадлежности к той или иной сфере материального быта, духовной жизни человека, общественной деятельности, к миру природы и т. д. В связи с интересом к переводу слов, являющихся их названиями и всегда составляющих большую трудность для передачи на другом языке, предложены и классификации самих реалий по указанному признаку, но это - вопрос экстралингвистический. Для лингвистической же общей теории перевода интерес представляет вопрос о способах передачи слов как названий реалий. При этом не лишне подчеркнуть, что речь должна идти именно о переводе названий реалий, а отнюдь не о «переводе» самих реалий, ибо реалия - понятие экстралингвистическое и не может «переводиться», как не может «переводиться» с одного языка на другой любая существующая в природе вещь. Между тем в целом ряде работ можно прочитать и о «переводе реалий». Это, конечно, терминологически некорректно, но так как подобное словоупотребление уже широко распространилось, к нему - в тех случаях, когда оно встречается, - следует относиться как к условности, как к сокращенному и упрощенному способу выражения. Наряду с ним практикуется другой, более приемлемый: «перевод слов-реалий» (сочетание «слова-реалии» выступает как синоним «названий реалий»); допустимо также сочетание «передача реалий», поскольку слово «передача» шире по значению, чем «перевод» и может относиться к экстралингвистическим понятиям.
Возможности перевода названий реалий, фактически встречающиеся в переводах, сводятся к четырем основным случаям.
Это, во-первых, транслитерация либо транскрипция (полная или частичная), непосредственное использование данного слова, обозначающего реалию, либо его корня в написании буквами своего языка или в сочетании с суффиксами своего языка.
Во-вторых, создание нового слова или сложного слова, или словосочетания для обозначения соответствующего предмета на основе элементов и морфологических отношений, уже реально существующих в языке. В своей основе это перевод описательный, перифрастический.
Третий способ — использование слова, обозначающего нечто близкое (хотя и не тождественное) по функции к иноязычной реалии, — иначе — уподобляющий перевод, уточняемый в условиях контекста, а иногда граничащий с приблизительным обозначением.
Четвертый способ — так называемый гипонимический (от английского слова "hiponymy", составленного из греческих корней) или обобщенно-приблизительный перевод, при котором слова ИЯ, обозначающие видовое понятие, передается словом ПЯ, называющим понятие родовое.
Из русского языка во многие зарубежные языки и во многие национальные языки наших братских республик перешел — как путем переводов, так и независимо от них — целый ряд слов, которые обозначают важнейшие понятия общественно-политической. жизни или служат названием научно-технических достижений (слова «Совет», «колхоз», «колхозник», «спутник», — ср., например, немецкие „Sowjet", „Kolchos", „Sputnik"; английские "Soviet", "Kolkhoz", "Sputnik"; испанское „koljos" и т. д., как обозначения совершенно новых, специфических для нашей страны общественных отношений и достижений науки). Эти слова прочно укоренились на новой языковой почве и давно уже не требуют комментариев и пояснений, иные из них (как, например, «колхоз», «колхозник») получили и переводные соответствия в некоторых иностранных языках, если в них, как, например, в немецком языке, есть к этому благоприятные словообразовательные условия (ср. нем, „Kollektivwirtschaft", англ. "collective farm").
Транслитерация при переводе на русский язык (или при рассказе или сообщении о фактах зарубежной жизни, или о быте братских народов СССР) применяется нередко в тех случаях, когда речь идет о названиях учреждений, должностей, специфических для данной страны, т. е. о сфере общественно-политической жизни, о названиях предметов и понятий материального быта, о формах обращения к собеседнику и т. п.
Транслитерационный способ передачи реалий широко распространен и оставляет существенный след как в русской переводной литературе, так и в оригинальных произведениях (художественных, публицистических, научных). Свидетельством этому служат такие, например, слова, относящиеся к английской общественной жизни, как «пэр», «мэр», «лендлорд», «эсквайр», или к испанской, как «гидальго», «коррехидор», «альгвасил», «алькальд», «тореро», «коррида» и др., слова, обозначающие старые западноевропейские земельные меры — «акр» (французское), «морген» (немецкое); слова, связанные с бытом французского города, как, например, «фиакр», «консьерж»; английские обращения «мисс», «сэр» и многие другие им подобные.
Нет такого слова, которое не могло бы быть переведено на другой язык, хотя бы описательно, т. е. распространенным сочетанием слов данного языка. Но транслитерация необходима именно тогда, когда важно соблюсти лексическую краткость обозначения, соответствующего его привычности в языке подлинника, и вместе с тем подчеркнуть специфичность называемой вещи или понятия, если нет точного соответствия в языке перевода. Оценивая целесообразность применения транслитерации, необходимо точно учитывать, насколько важна передача этой специфичности. Если же последнее не требуется, то использование транслитерации превращается в злоупотребление иностранными заимствованиями, приводит к затемнению смысла и к засорению родного языка.
Целесообразность и правомерность транслитерации в известных случаях доказывается тем, что нередко авторы, пишущие о жизни других народов. Прибегают к этому языковому средству, как к способу назвать и подчеркнуть реалию, специфическую для быта данного народа. В русский язык вошли, например, слова «аул», «кишлак», «сакля» и многие другие и именно в этой транслитерации стали традиционными. Так подчеркивалась специфичность вещи, обозначаемой словом, ее отличие от того, что могло бы быть приблизительно обозначено отдаленно соответствующим русским словом (ср. «аул» или «кишлак», с одной стороны, и «деревня», с другой, «сакля» или «хижина» и «изба»). Пример слов, заимствованных оригинальной литературой путем транслитерации, служит мотивировкой при использовании таких слов в переводе.
Часто иноязычные слова переносятся в язык перевода именно для выделения оттенка специфичности, который присущ выражаемой ими реалии — при возможности лексического перевода; более или менее точного. В переводах на русский язык грузинской классической литературы часто встречаются такие слова, как «майдан» (иранизм, означающий «площадь»), «кинто» (уличный певец), «моурави» (судья), «чонгури» (музыкальный инструмент) и другие названия реалий старого грузинского быта, ставшие сейчас привычными для русского читателя переводов с грузинского языка. То же в переводах с армянского («ашуг» - певец, «саз» - музыкальный инструмент и др.).
Когда транслитерируемое слово употребляется редко или, тем более, впервые переносится в русский переводный текст, бывает необходимо и комментирующее пояснение, и соответствующий контекст. Так, к переводу романа армянского классика Хачатура Абовяна «Раны Армении», выполненному С. В. Шервинским, приложен довольно большой список армянских и тюркских слов, перенесенных в русский текст из армянского и требующих истолкования наряду со словами более или менее знакомыми русскому читателю (такими, как «ага» - господин, «ашуг» - певец, «лаваш» - род хлеба); здесь большое количество таких слов, которые, может быть, впервые использованы в этом переводе («автафа» - медный рукомойник, «бухара» - камин, «зох» - съедобный стебель некоторых растений, «трэх» - кожаный лапоть и т.д.)1 [1 Абовян X. Раны Армении. Вопль патриота. Ереван-Москва, 1948, с.319-321.].
Но возможность применить иноязычное слово определяется не только наличием комментария. При всей непонятности слова, употребляемого впервые ( или вообще очень редко), контекст, в котором оно употреблено, если и не способен полностью раскрыть его смысл, то все же может дать некоторое представление о предмете или понятии, обозначенном им. В предложении: «В жизнь ты не увидишь, чтобы армянин валялся в грязи, хоть выпей он пять тунг вина», слово «тунг» легко понимается нами как родительный падеж множественного числа слова «тунга», явно означающего меру жидких тел, видимо довольно большую (по комментарию — равную 4 литрам). В словосочетании: «И нос, и щеки, и лечак, и минтану — все перемарала»2 [2 Там же, с. 71, 79.] — два последних существительных не могут обозначать ничего другого, кроме каких-то частей женской одежды.
Аналогичное явление представляет перенос в русский текст французского слова «арпан», немецкого «морген» (названия старинной земельной меры) и т. п. или употребление в переводе «Поднятой целины» М. Шолохова на испанский язык таких слов, как „la staniza" (станица), „un pud" (пуд), „bachlyk" (башлык)3 [3 Cholojov M. Campos roturados. Version espanola de J. Ledesma у Maria Teresa Leon (2-a edicion). Ediciones Europe-America. Barcelona, s. a., pags. 11,162,8. См.: Степанов Г. В. Заметки о переводе «Поднятой целины» на испанский язык. - В кн.: Михаил Шолохов. Сб. статей. Л., 1956, с. 200.] и др. или в немецком переводе «Тихого Дона» слов „Ataman", „Jessaul", „Sotnik"4 [4 См.: Табахьян П. В. «Тихий Дон» М. Шолохова и вопросы перевода. (Воссоздание национального своеобразия оригинала). Ростов-на-Дону, 1961, с. 13,15, 16 (ссылки на перевод М. Шика).] и т. д. Контекст перевода во всех случаях применения этих транслитераций позволяет, если и не полностью установить содержание обозначаемых ими реалий, то отнести их к определенному кругу понятий, выяснить их родовую принадлежность. Когда на страницах русского перевода романа Диккенса «Оливер Твист» появляется «бидль» (ср. узкий контекст:

«...дерзкие выступления тотчас же пресекались в корне после показания врача и свидетельства билля: первый всегда вскрывал труп и ничего в нем не находил..., второй (т. н. билль - Л. Ф.) неизменно показывал под присягой все, что было угодно приходу»)1 [1 Диккенс Ч. Приключения Оливера Твиста / Пер. А. В. Кривцовой. М., 1940, с.8.],

мы уже угадываем, что речь идет о каком-то лице, имеющем отношение к приходу и занимающем в его администрации невысокую ступень — предположение, подтверждаемое примечанием.
Впрочем, в русских переводах западноевропейской художественной литературы за последнее время все более упрочивается тенденция избегать таких слов, которые требовали бы пояснительных примечаний, не предполагаемых подлинником — т. е. именно транслитерированных обозначений иностранных реалий, кроме ставших уже привычными. Напротив, в современных переводах с языков Востока транслитерация используется достаточно часто, когда речь идет о вещах или явлениях, специфических для материального или общественного быта, т. е. не имеющих соответствий у нас.
Ср., например, следующую выдержку из обстановочной ремарки к первой картине первого действия пьесы японского драматурга Киёми Хотта «Остров» (перевод Е. М. Пинус):
«Прямо перед зрителями токонома. В ней радиоприемник, на полках книги и глобус, на стенах висят рейсшины и угольники. Перед токонома японский столик, рядом, за створчатой фусума, домашний алтарь»2 [2 «Журавлиные перья». Современные японские пьесы. М.-Л., 1962, с. 7.].
Ср. также реплику из той же картины:
«Я принесла ивасей, сделать сасими?»3 [3 Там же, с. 8.]. Из «списка японских слов, употребленных в пьесе» (всего 22 слова на книгу в 217 страниц), узнаем, что «токонома — глубокая ниша, служащая для украшения комнаты», «фусума —раздвижная перегородка в доме», а «сасими — поструганная сырая рыба, национальная еда»4 [4 Там же.]. Как видим, описательным переводом комментируемых слов могли бы служить эти пояснительные словосочетания, но они — длинны, а названия данных японских реалий повторяются в пьесе неоднократно и тем самым их транслитерация может в данном случае считаться оправданной как более экономный способ обозначения действительно специфических понятий.
Второй способ передачи слов, обозначающих специфические реалии, — а именно создание нового слова или словосочетания — практически встречается в русских переводах реже, чем первый.
Примером перевода, дающего полную образно-морфологическую аналогию иноязычного слова, может быть названо сложное слово «небоскреб», возникшее для передачи английского "skyscraper"1 [1 Словосложение в русском языке вообще мало используется для целей перевода иностранных слов, обозначающих реалии. Напротив, в некоторых других языках, как, например, немецком, сложное существительное часто становится выразителем понятий, заимствованных изжизни других народов» в частности, из жизни народов Советского Союза: ср. „Kollektivwirtschaft" (в последнее время заменено транслитерацией „Kolchos" - «колхоз»), „Kollektivbauer", „Kollektivwirtschaftler" (в последнее время „Kolchosbauer" - «колхозник»), „Sto?arbeiter" - «ударник» и т. п. Несомненно, что здесь активная роль словосложения благоприятствует переводу слов, обозначающих понятия или предметы, характерные для жизни другого народа.].
Третий способ передачи слов, обозначающих инонациональные реалии, состоит в использовании слов родного языка, означающих нечто близкое или похожее по функции, хотя бы и не абсолютно тождественное. Так, в испанском переводе «Поднятой целины» слово «башлык» передается не только транслитерацией (см. выше), но и с помощью испанского слова "el capuchon", не тождественного по предметной отнесенности, однако, достаточно близкого. Слово «шлычка» — название головного убора замужних женщин в старом казачьем быту — в немецком переводе «Тихого Дона» (принадлежащем М. Шику) передано словом „Haubchen" — исконным немецким названием головного убора замужних женщин.
Применение перевода этого типа в ряде случаев может вызвать и местные ассоциации. Примерами, главным образом из перевода произведений литературы XIX века, могут служить «извозчик» — вместо «фиакр» (что не вполне точно, так как слово «фиакр» обозначает экипаж и лишь метонимически переносится на возницу, «извозчик» же, наоборот, имеет это второе значение), «швейцар», «привратник» иди «привратница» вместо «консьерж» (что также не точно, поскольку «консьерж» находится при подъезде, а не при воротах), «стряпчий» вместо «клерк», «ризничий» вместо «бидль», «будочник» вместо «полицейский комиссар» (пример из статьи Добролюбова о В. Курочкине, как переводчике Беранже, см. выше). По своей национальной специфичности к названиям реалий в ряде случаев близки и существующие в языке формы обращения, к которым применимы и аналогичные способы перевода. Так, французские обращения „monsieur" и „madame", английские — "sir" и "miss" передавались в переводах литературы прошлого как «сударь» и «сударыня», а французские „monsieur" и „madame" в качестве слов, предшествующих фамилии, и при переводе современных произведений передаются как «господин» и «госпожа» (наряду с «мсье» и «мадам»).
Содержание этого небольшого перечня примеров (среди которых иные обозначают понятия уже устарелые с точки зрения современного читателя, как, например, «будочник», «извозчик» и т. п.) показывает, что подобный тип перевода полностью передает привычность, чисто бытовую окраску соответствующего слова подлинника, в одних случаях придавая ему русифицирующий оттенок, в других случаях не внося в него никаких новых черт, но во всех случаях, конечно, ослабляя национально-специфические особенности, выраженные в нем. Если предмет или понятие, обозначенные словом подлинника, мало чем отличаются от предмета или понятия, обозначаемого соответствующим словом в переводе, если с ним самим не связаны никакие специфически местные признаки, то передача смысла в условиях контекста может оказаться исчерпывающей (например, «консьерж» — «привратник»). Ср. также примеры передачи реалий русского дореволюционного быта в переводах произведений Горького на немецкий язык: «водолив» — „Aufseher" (имеется в виду обязанность надсмотрщика, выполнявшаяся рабочим-водоливом на пароходе), «босяк» —„Stromer" (бродяга), «изба» — „Bauernhaus" (слово, практически применимое главным образом в повествовательной речи, допускающее В ней минимум повторений и не представимое в прямой речи персонажей-крестьян) и т. п.
Во всех этих случаях утрата некоторой вездественной специфики, характеризуемой русским словом, возмещается полной понятностью его перевода в контексте при большей или меньшей степени близости выражаемого понятия.
С другой стороны, слово, имеющее непосредственную связь со специфическими фактами из жизни той страны, на язык которой делается перевод, не может быть полноценным образом использовано для передачи реального понятия из жизни другой cтраны, другого народа. Так, русское «коробейник» не могло бы служить верным способом передачи английского "peddlar" (означающего тоже торговца-разносчика) в контексте перевода английского романа из жизни XIX века (например, «Мельницы на Флоссе» Дж. Эллиот), так как в представление о реальной обстановке действия оно внесло бы специфически местные черты, напоминающие Россию некрасовских времен.
Что касается гипонимического способа перевода, то он всегда обедняет представление, связанное с названием реалии в ИЯ, поскольку название обобщающего понятия в ПЯ неизбежно приводит к утрате конкретности - то в большей, то в меньшей степени. Это происходит, когда, например, русское слово «изба» переводится по-немецки как „Haus" или же немецкое „Fachwerkhaus" переводится по-русски просто как «дом». Примером могут послужить и приведенные В. С. Виноградовым случаи, когда «с испанскими словами нопаль (вид кактуса), кебрачо (вид дерева) или грана (вид водки) будут соотноситься в переводе их родовые межъязыковые гипонимы: кактус, дерево, водка»1 [1 Виноградов В. С. Цит. соч., с. 102.].
Может показаться парадоксальным, что гипонимическое соотношение между словом оригинала и словом перевода устанавливается в известной мере и при транслитерации (транскрипции) в тех случаях, подобных описанным выше, когда контекст позволяет уловить значение родового понятия, выраженного транслитерированным (транскрибированным) словом. Таким образом выявляется известная общность между двумя, казалось бы, далекими друг от друга способами перевода.
Вообще же описанные четыре способа в практике переводческой работы обычно не изолированы, т. е. применяются в сочетании друг с другом. Исключительное использование только одного из них имело бы результатом либо перегрузку переводного текста иноязычным словесным материалом или «экзотизмами» (при транслитерации или транскрипции), либо непомерное расширение текста (при описательном, перифрастическом способе), либо к полной утрате национальной специфичности (при уподобляющем способе), либо к обеднению вещественного смысла (при гипонимической передаче).


ПЕРЕДАЧА СОБСТВЕННЫХ ИМЕН, ПРОЗВИЩ
И ИХ ФОНЕТИЧЕСКОЕ ОФОРМЛЕНИЕ В ПЕРЕВОДЕ

Известную аналогию с переводом слов, обозначающих национально специфические реалии, представляет передача тех собственных имен из области истории, географии, культуры (а также названий местностей, прозвищ), которые имеют свою семантику, так что в отношении их возможны и транслитерация, и перевод. Здесь можно уловить известную тенденцию, правда, далеко не абсолютную, выраженную в том, что к более известным географическим именам, таким, как названия горных вершин („Mont-Blanc", „Dent du Midi", „Jungfrau", „Schreckhom", „Finstera-arhorn" и т. д.) применяется транслитерация («Монблан», «Дан дё Миди», «Юнгфрау» и т. д.), а к именам более узкого местного значения (как названия улиц с четко выраженным образным значением, местностей, зданий) применяется и перевод (парижские улицы „Boulevard des Italiens", „Boulevard Sebastopol", парки „Bois de Boulogne", „Champs Elysees" по-русски обозначаются как «Итальянский бульвар», «Севастопольский бульвар», «Булонский лес», «Елисейские поля»). От этой тенденции есть и целый ряд отклонений: так, например, название горного хребта в Чехословакии „Krkonose" (немецкое „Riesengebirge") переводится «Исполиновы горы», а берлинская улица „Unter den Linden" (буквально «Под липами») остается в переводе «Унтер ден Линден». Появившиеся в городах стран народной демократии улицы Мира (названные так в знак борьбы за мир и в честь этой борьбы) именно под этим названием упоминаются в наших газетах, в то время как давно уже существующая в Париже „Rue de la Paix" (названная так по случаю заключения мира после одной из войн Наполеона) получает нередко и транслитерационное соответствие («Рю де ла Пэ»), «Pont-Neuf» в одних переводах «Пон-Нёф», в других - «Новый мост».
Прозвища исторических лиц, исконно не входящие в состав имени собственного, переводятся («Карл Великий» — даже при переводе с французского, где прозвище, как видоизменение латинского прилагательного, образует одно целое с именем собственным — "Charlemagne", «Филипп Красивый», «Мария Кровавая» и т. п.). Названия современных газет, напротив, транслитерируются, несмотря на наличие в них отчетливой семантики («Юманите», «Мундо Обреро», «Нойес Дойчланд», «Морнинг Стар» и т, п.), и этим подчеркивается их связь с определенной страной.
В целом можно констатировать, что выбор той или иной возможности передачи собственных имен, сохранивших определенную семантику, — т. е. выбор транслитерации или перевода, — обуславливается традицией, с которой не могут не считаться переводчики даже в тех случаях, когда они встречаются с именами вымышленными или прозвищами, хотя здесь колебания значительно более часты. Так, герой рассказа Мопассана «Туан», кабатчик, по прозвищу — „Toine-ma-Fine" и „Brulot" в переводе Г. Рачинского — «Туан-Моя-Марка» и «Жженка»1 [1 Мопассан Ги де. Рассказы, 1950, о. 121.]. Название торгового судна в другом рассказе Мопассана („Le Port") — „Notre Dame des Vents" — в переводе Л. Толстого дано как «Богородица Ветров», а в двух разных редакциях более нового перевода (М. А. Салье) оно получило соответствие сперва в форме транслитерации «Нотр-дам-де-Ван»2 [2 Мопассан Ги де. Избр. произв. / Под ред. А. А. Смирнова. 1936, с. 511.] (по аналогии, очевидно, с транслитерацией «Нотр-дам-де-Пари»), а затем — в форме образно-смысловой — «Пресвятая Дева ветров»3 [3 Сб. «Французская новелла XIX века». М.-Л., 1950, с. 582.].
Что касается собственных имен, не имеющих своей семантики в современном языке, то по отношению к ним вопрос о переводе, естественно, не встает, и аналогия с формами передачи реалий здесь прекращается. Лишь в степени подчеркивания их иноязычной формы (например, в переводах с французского на русский язык при передаче женских имен типа «Лиз», «Лизетт», «Луиз», «Аннетт») или известного приспособления к морфологической норме русского языка (путем Присоединения окончания женского рода, например, «Лизетта», «Луиза», «Анна») сказываются отчасти те же тенденции к подчеркиванию или ослаблению иноязычной характерности, какие проявляются и в способах передачи реалий4 [4 Подробнее о принципах воепроизведерия имен и названий см. в статьях Л. В. Щербы: 1) «Транскрипция иностранных слов и собственных имен и фамилий» и 2) «Транслитерация латинскими, буквами русских фамилий и географических названий». - В кн.: Щерба Л. В. Избранные работы по языкознанию и фонетике. Л., 1958, т.1.].
По отношению к иностранным именам собственным — будь то имена или фамилии реальных или вымышленных лиц, географические названия и т. п. — большую важность представляет вопрос о звуковом оформлении их при переводе и — соответственно — об их написании. Чем больше расхождений в фонетическом строе двух языков, в составе и системе их фонем — тем острее этот вопрос.
При наличии общей системы алфавита в двух языках (как, например, в западноевропейских романских, германских и финно-угорских языках) от воспроизведения звуковой формы имен в переводах ив оригинальных текстах вообще отказываются, ограничиваясь лишь точным воспроизведением их написания — транслитерацией1 [1 Правда, от последней в ряде случаев отступают в сторону традиционного написания, имеющего еще менее общего с звуковой стороной иноязычного имени (ср. англ. "London" и франц. ,,Londres", немецкое ,,Munchen" и французское и английское "Munich"; немецкое „Koln", французское и английское, "Cologne"; итальянские „Milano" и „Venezia" и Немецкие „Mailand", „Venedig").]. В русской литературе — как переводной, так и оригинальной — существует (в пределах возможного) традиция передачи звукового облика иноязычных имен собственных. Конечно, при значительном фонетическом расхождении между двумя языками (как, например, между английским и русским) воспроизведение их фонетической стороны может быть только частичным и условным и обычно представляет известный компромисс между передачей звучания и написания.
Когда дело касается широко распространенных названий (больших городов, рек, известных исторических личностей) или употребительных имен, переводчик руководствуется традицией — независимо от возможности ближе подойти к подлинному звучанию, Мы напишем «Гамбург», а не «Хамбург», «Лейпциг», а не «Лайпциг», «Париж», а не «Пари», «Рим», а не «Рома» и т. д. Иногда традиционное русское написания бывает достаточно близким к точной фонетической форме иноязычного имени, например:
«Шиллер», «Байрон», «Данте», «Мекленбург», «Бранденбург» и т. п. В некоторых случаях традиция потребует для разных текстов разной передачи одного и того же имени, одного и того же языка: так, английское "George", как правило, транскрибируется в форме «Джордж», но когда это — имя короля, оно транслитерируется в форме «Георг». Ломка же установившейся традиции всегда затруднительна, так как легко может повести к непониманию того, что речь идет о названиях городов, рек, лиц, давно известных в другом написании (сравним, например, «Рейн» и «Раин», «Сена» и «Сэн», «Париж» и «Пари»). Инициатива переводчика может распространяться лишь на передачу фамилий вымышленных лиц или на имена, встречающиеся впервые или редко употребляемые. Правда, бывали и примеры отказа от старой и установившейся формы передачи того или иного имени в пользу новой, фонетически более точной (например, вместо «Гюи де Мопассан» — «Ги де Мопассан»), но в целом подобные случаи за последние десятилетия относительно редки.




ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА И ИХ ПЕРЕВОД

Фразеологические вопросы и общая проблема разной сочетаемости слов в разных языках чрезвычайно существенны как для практики, так и для теории перевода: они часто представляют большие практические трудности и возбуждают большой теоретический интерес, так как связаны с различием смысловых и стилистических функций, выполняемых в разных языках словами одинакового вещественного значения, и с различием сочетаний, в которые вступают такие слова в разных языках. Можно даже сказать, что именно при переводе и вскрывается свойственная данному языку специфичность сочетаний, которая иначе могла бы и не быть замечена.
К систематизации и классификации явлений фразеологии первым обратился выдающийся швейцарский лингвист Шарль Балли в книге «Французская стилистика» („Traite de stylistique francaise", первое изд. — 1909), построенной в значительной степени на сопоставлениях с немецким языком. Противопоставив область фразеологии свободным сочетаниям слов, он установил в ней два основных вида словесных комплексов (в порядке возрастающей степени спаянности компонентов) — фразеологические группы и фразеологические единства (с шестью подгруппами в пределах тех и других)1 [1 Балли Ш. Французская стилистика / Пер. К. А. Долинина. М., 1961.].
В дальнейшем изучение фразеологии широко развилось в советском языкознании в 1940-70-х годах на материале преимущественно русского языка, но также и целого ряда других. Пожалуй, ни одна другая лингвистическая дисциплина не разрабатывалась отечественными учеными так интенсивно. Литература предмета огромна. Дано множество как совместимых и дополняющих друг друга, так и противоречащих одно другому определений объекта изучения и его категорий и опытов классификации фразеологических единиц. Классификация фразеологических единиц русского языка, предложенная В. В. Виноградовым2 [2 Виноградов В. В. 1) Основные понятия русской фразеологии как лингвистической дисциплины; 2) Об основных типах фразеологических единиц в русском языке. - В кн.: Виноградов В. В. Избр. труды. Лексикология и лексикография. М., 1977 (первоначальные публикации - 1946 и 1947 гг.).], получившая в свое время особую популярность и впоследствии применявшаяся также к другим языкам, предусматривает, помимо свободных сочетаний, три основных типа фразеологических единиц в порядке убывающей степени тесноты связи между компонентами: фразеологические сращения, фразеологические единства и фразеологические (несвободные, иначе — устойчивые) сочетания.
В отличие от Балли и Виноградова, исходивших при определении и классификации фразеологизмов из современного состояния языка и отграничивавших их от свободных сочетаний, Б. А. Ларин подошел к материалу исторически, учитывая пути становления фразеологизма — от свободного сочетания к слитному и далее к неразложимому. Кроме того, имея в виду влияние традиции словоупотребления на свободные сочетания, большую или меньшую их ограниченность этой традицией, т. е. их далеко не полную свободу, Ларин обозначил их термином «переменные» и тоже ввел их в пределы своей классификации, которая тем самым охватила всю область языка. Эта классификация включает три рубрики (в порядке возрастающей слитности): 1) переменные словосочетания, в которые входят и устойчивые фразеологические сочетания (по терминологии Виноградова); 2) устойчивые метафорические словосочетания, отчетливо выделяющиеся «наличием стереотипичности, традиционности и метафорического переосмысления, отхода от первоначального значения, иносказательным применением», еще вполне понятным в современном языке; 3) идиомы, отличающиеся от предыдущей группы «более деформированным, сокращенным, далеким от первоначального составом (лексическим и грамматическим) и заметным ослаблением той семантической членораздельности, какая и обусловливает метафоричность»1 [1 Ларин Б. А. Очерки по фразеологии. - В кн.: Ларин Б. А. История русского языка и общее языкознание (Избранные работы). М., 1977, с. 148 (первоначальная публикация - 1956).], другими словами, мотивировка значения здесь утрачена. Вторая и третья рубрики близко соответствуют «фразеологическим единствам» и «фразеологическим сращениям» из классификации Виноградова.
Для теории перевода именно эти три классификации фразеологизмов, во многом существенно перекрещивающиеся или частично совпадающие, представляют особый интерес, так как они имеют общеязыковедческий характер, поскольку в основном опираются на семантический критерий, и тем самым применимы к широкому кругу языков — в отличие от ряда других концепций и классификаций, рассчитанных либо на один конкретный язык, либо на язык определенного морфологического типа (как, например, у А. И, Смирницкого2 [2 Смирницкий А.И. Лексикология английского языка. М., 1956, с. 203-230.] и Н. Н. Амосовой3 [3 Амосова Н. Н. Основы английской фразеологии. Л., 1963.], имеющих в виду английский язык или шире — язык аналитического строя — и заостряющих внимание на структурных особенностях фразеологизмов). С точки же зрения перевода исключительно важны такие черты фразеологических единиц, как степень смысловой слитности или раздельности их элементов, степень ясности или неясности мотивировки (наличие или утрата внутренней формы, образности), стилистическая окрашенность.

А) ПЕРЕВОД ИДИОМ (ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ СРАЩЕНИЙ)

Как на один из признаков идиом нередко указывают на их «непереводимость» или «непереводимость их в буквальном смысле». Указание это, однако, бьет мимо цели, поскольку «буквальный смысл», т. е. прямое, номинативное значение слов, входящих в состав идиом, уже не воспринимается носителями языка — вследствие утраты либо мотивировки (ср. русское «как пить дать», «съесть собаку на чем-либо», английское "cat my dogs", французское „faire four"), либо даже реалии, выражаемой словом (как в русских «бить баклуши», «точить лясы»). Словарное значение отдельно взятых слов, уже полностью растворившееся в составе идиомы, не выделимое из него, может смущать, вводить в заблуждение только иностранца или человека, недостаточно знающего родной язык. Для переводчика язык оригинала большей частью является иностранным (с родного на иностранный переводят относительно реже), и именно позицией иностранца, воспроизводящего прямой смысл компонентов идиомы, уже утративших его, объясняются буквалистские ляпсусы такого типа, как передача немецкого идиоматического восклицания, выражающего удивление: „Du heiliger Bimbam!" русским «Святой Бимбам!»1 [1 См.: Гауптман Г. Пьесы. М., 1959, т. 1, с. 139 (драма «Одинокие», действие 1).] (что вовсе не имеет смысла, причем субстантивированное немецкое звукоподражание превращено в собственное имя несуществующего «святого») или другой немецкий идиомы „Haare auf Zahnen haben" (со значением «быть острым на язык, зубастым, не лезть за словом в карман») русским сочетанием «иметь волосы на зубах», лишенным какого бы то ни было переносного смысла. Именно так фразу Гейне в «Записках господина фон-Шнабелевопского» (га. Ill): „...die schone Marianne hat ...jetzt noch alle ihre Zahne und nochimmer Haare darauf, namlich aufden Zahnen" перевел в свое время П. И. Вёйнберг: «прекрасная Марианна сохранила все свои зубы и волосы на них»2 [2 Гейне Г. Полн. собр. соч. / Под ред. П. И. Вейнберга, СПб., 1904, т. II, с. 529. Ср. это же место в переводе Е. Лундберга: «прекрасная же Марианна сохраняет пока еще все свои зубы и пускает их при случае в ход» (Гейне Г. Собр. соч. В 10 т. 1958, т. 5, с. 427).]. В обоих этих случаях непонятая идиома передана как сочетание переменное, и подобные примеры особенно ярко вскрывают различие между этими двумя типами фразеологических единиц. Ср. также изредка встречающуюся в переводах с русского ошибку при передаче идиомы «ваш брат» («наш брат», «свой брат»), понятой как обозначение реальной степени родства (т. е. так, как если бы речь действительно шла о чьем-либо брате). В подавляющем большинстве случаев, даже и в пределах узкого контекста перевода, сразу выявляется бессмысленность такого способа передачи.
Идиомам одного языка в другом языке могут соответствовать по своему значению целые идиомы, которые могут служить их верным переводом, не совпадая с ними, разумеется, по словарному смыслу отдельных компонентов (например, английское "cat my dogs!", немецкое „du heiliger Bimbam!", русское «вот те на!», «елки-палки»; или английское "it rains cats and dogs" и французское „il pleut des hallebardes" — о проливном дожде); далее - метафорические устойчивые сочетания, иначе -фразеологические единства (например, английское "It rains cats and dogs!" и русское «льет как из ведра», французское „il pleut a sceaux") и, наконец, переменное сочетание или слово в прямом значении (например, английское "cat my dogs!" и русское «вот поразительно!» «вот удивительно!», «вот так диво»; "it rains cats and dogs" и русское «идет проливной дождь»). Последняя возможность семантически закономерна постольку, поскольку каждой идиоме могут быть синонимичны и отдельные слова и переменные сочетания (ср. в русском языке «бить баклуши» и «бездельничать», «точить лясы» и «болтать», «зубоскалить»).
Не имеется точных статистических данных о процентном соотношении между разными категориями фразеологических единиц в отдельных языках и о сравнительной частоте применения тех или иных соответствий идиомам при переводе с одного языка на другой, но бесспорно, что в каждом языке идиом значительно меньше, чем фразеологических единиц меньшей степени слитности, т. е. устойчивых метафорических сочетаний и сочетаний переменных. Надо также иметь в виду, что между идиомами и устойчивыми метафорическими сочетаниями могут быть случаи промежуточного характера, представляющие меньшую степень слитности компонентов, чем «чистая» идиома, и большую, чем метафорическое сочетание.
Не случайно поэтому идиома (вернее — смысл идиомы) часто передается метафорическим устойчивым сочетанием, как в следующем примере из переводов современной французской прозы:

„Quand ca va, docker, et qu’on n’a pas les cotes en long, on vit". (A. Sti1. Le premier choc).
Когда в порту дело идет, есть работа, и себя не пожалеешь, —жить можно»1 [1 Стиль А. Первый удар / Пер. Л. Лунгиной и др. Л., 1953, с. 126-127.].
„Tirer son epingle du jeu ou se laisser embouscailler avec les autres". (L. Aragоn. Les communistes).
«Либо выходить из игры, либо дать себя зацапать вместе с другими»2 [2 Арагон Л. Коммунисты. М., 1953, т. 1, с. 116.].

Как показывают эти примеры, при невозможности воспроизвести прямое значение всех или некоторых слов, составляющих идиомы (ср. «avoir les cotes en long» - и буквальный перевод «иметь длинные бока», «tirer son epingle dujeu» — «вытащить свою булавку из игры»), возможно сохранение (более или менее полное) окраски просторечия, фамильярности или просто разговорной живости, свойственной и идиомам, и фразеологическим единицам меньшей степени слитности. Ср. еще: немецкое „das ist mir Wurst" — «все одно», «все едино», «все равно», „Krethi und Plethi" — «всякий сброд», французское „faire four" — «оконфузиться», «сесть в лужу», «сесть в калошу».
Синонимичность идиомы слову в номинативном значении или переменному сочетанию делает возможным ее применение в переводе там, где в оригинале дано слово, лишенное всякого оттенка идиоматичности, но где условия контекста дают ей место. Так, в испанском оригинале Хуана Гойтисоло один из персонажей говорит: „Desde cuando un caballero pasa el tiempo sin hacer jamas nada?" (букв.: «С каких пор настоящие кабальеро проводят время, ничего не делая?»), а в русском переводе использована идиома: «С каких это пор порядочные люди бьют баклуши?»1 [1 Гойтисоло X. Печаль в раю / Пер. с испанского Н. Трауберг. М., 1962, с. 130.].
Применение идиом, равно как и метафорических сочетаний, характерно для художественной литературы, где оно встречается и в речах действующих лиц и в авторском повествовании, но все же исключительным достоянием языка художественной литературы эти фразеологические средства признаны быть не могут: они широко используются и в публицистике, и в ораторских выступлениях и даже отчасти, хотя и реже, в научной и технической литературе (см. об этом ниже, в главе шестой - «Вводные замечания»). Ср., например, немецкое „alter Mann" в сочетаниях „alter Mann finden, erschlagen", которые в горнозаводском деле означают «напасть на старую оставленную выработку». Тем самым вопрос об идиоматике следует рассматривать как один из существенных общеязыковых вопросов перевода.

Б) ПЕРЕВОД УСТОЙЧИВЫХ МЕТАФОРИЧЕСКИХ СОЧЕТАНИЙ (ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИХ ЕДИНСТВ),
В ТОМ ЧИСЛЕ - ПОСЛОВИЦ И ПОГОВОРОК

Так как устойчивые метафорические сочетания могут представлять разную степень мотивированности, прозрачности внутренней формы и национальной специфичности, то часть их может требовать со стороны переводчика приблизительно такого же подхода, как идиомы, делая необходимым выбор соответствия, далекого по прямому смыслу слов, а часть допускает перевод, близкий к их прямым значениям.
Первый случай может быть иллюстрирован переводом фр. „U n'y avait que le chat" переменным сочетанием «никто не видал» или «свидетелей не было» при буквальном значении: «там (или: при этом) был только кот», англ. "the cat did it" - «ей богу, не я (это сделал)» при буквальном значении: «это сделал кот»; фр. „a bon chat bon rat" - «на ловца и зверь бежит» или «большому кораблю большое плаванье» (при буквальном значении: «хорошему коту хорошую крысу»); фр. „a mauvais rat mauvais chat" - «нашла коса на камень» (при буквальном значении: «на дурную крысу — дурного кота»); фр. „avoir le sac au dos" — «служить в армии» при буквальном значении: «носить мешок (или ранец) на спине»; „mettre sac au dos" — «отправиться в поход» при буквальном значении: «надеть мешок (или ранец) на спину» и т. п.
Примеры на второй случай: перевод фр. „acheter chat en poche" или нем. „die Katze im Sack kaufen" — «купить кота в мешке», фр. „garnir un sac" — «набить мешок (мошну)» или «avoir le sac bien garni» — «быть при деньгах» и т. п.
Во всех этих и им подобных случаях, как первого, так и второго типа, передача большого числа фразеологизмов оригинала облегчается наличием готовых соответствий в языке перевода; задача перевода заключается таким образом в нахождении имеющихся соответствий и выборе из их числа наиболее подходящих к данному контексту. В тех случаях, когда для определенной пары языков существуют переводные фразеологические словари или когда общий двуязычный словарь содержит богатый фразеологический материал, переводчик получает особо эффективную помощь1 [1 За последние десятилетия отечественная лексикография обогатилась тремя ценными двуязычными-фразеологическими словарями: англо-русским (составил А. В. Кунин) - М., 1955; 3-е изд., 1967; немецко-русским (составил Л. Э. Бинович) - М., 1956; французско-русским (под ред. Я. И. Рецкера) - М,, 1963. Большинство вышеприведенных примеров и их переводов (с отдельными модификациями) заимствовано из них.].
К устойчивым метафорическим сочетаниям относятся пословицы и поговорки, составляющие законченное высказывание и имеющие форму самостоятельных (часто эллиптических) предложений, тем самым образующих уже самостоятельную единицу контекста.
В отношении способов, какими пословицы и поговорки могут быть переданы на другом языке, возможна известная аналогия с переводом слов, выражающих специфические реалии. Во-первых, в ряде случаев, даже и при отсутствии традиционного соответствия в языке перевода, возможна близкая передача наново пословицы или поговорки, воспроизводящая вещественный смысл составляющих ее слов и вместе с тем вполне сохраняющая ее общий смысл и характер как определенной и единой формулы, как фразеологического целого. Советские переводы, особенно же переводы последних десятилетий показали, что в ряде случаев передача пословиц и поговорок с сохранением вещественно-образного значения слов оригинала возможна в довольно широких пределах, и притом именно с соблюдением характера пословицы, ее афористичности. Одна из цыганских пословиц, цитируемая Проспером Мериме в «Кармен» в цыганском оригинале (романи), а затем во французском переводе, так передана М. Лозинским:

„En vetudi panda nasti abela macha. En close bouche n’entre point mouche".
«В рот, закрытый глухо, не залетит муха»2 [2 Мериме П. Новеллы. М.-Л., 1947, с. 394.].

Смысл пословицы сохранен, и для читателя перевода понятно, какое обобщение должно быть сделано на ее основе. Вместе с тем передано каждое слово в его прямом смысле, воспроизведены и афористичность, и синтаксическое построение. Мериме во французской передаче пословицы усиливает роль ассонанса, примененного в ее цыганском оригинале, где совпадают только гласные („panda", „macha") и дает рифму („bouche", „mouche"). Русский переводчик воспроизводит рифму («глухо», «муха»).
Аналогичный пример - из принадлежащего Н. М. Любимову перевода книги А. Доде «Порт Тараскон» (последняя часть трилогии о Тартарене), где французской рифмованной поговорке создается очень близкое подобие:

„N’ayez peur... Vous savez le proverbe de la vieille: Au plus la vieille allait, - au plus elle apprenait, - et pour ce mourir ne voulait".
«He беспокойтесь ... Знаете, как говорят про одну старуху? „Чем больше старуха старела, тем больше старуха умнела - и помирать не хотела"1 [1 Доде А. Тартарен из Тараскона. М., 1957, с. 376.].

Создание подобия иноязычной пословице оказывается необходимым тогда, когда в ней упоминаются характерные исторические факты или географические названия, которые делают невозможным использование готового соответствия (даже если оно есть, но содержит упоминание о национальных реалиях). Так, фр. „Paris ne s’est pas fait en un jour" — требует перевода «Париж не один день строился», а испанское „No so gano Zamora en una hora" — «Самора не в один час была завоевана» и не допускают применения готовой русской пословицы «Москва не один день cтроилась», имеющей тот же иносказательный смысл, но противоречащей национальной обстановке оригинала.
Другой тип передачи пословиц и поговорок представляет известное видоизменение вещественного смысла отдельных составных частей словесной формулы подлинника, не приводящее еще к совпадению с уже существующей в языке перевода пословицей, поговоркой, оборотом, но вызывающее впечатление сходства с существующими речениями этой категории. Предложенный В. И. Лениным и приведенный уже выше (с. 112) перевод немецкой пословицы: „Man sieht nicht aufdie Goschen (d. h. Mund), sondem auf die Groschen" — «не так норовим, чтобы в рот, как чтобы в карман» ярко иллюстрирует этот случай творческой инициативы при воспроизведении фразеологического комплекса иностранного языка.
Этот вид передачи тоже постоянно наблюдается в работе советских переводчиков, проявляющих изобретательность и инициативу в передаче оригинала. (Напротив, реже всего это встречалось у переводчиков старого времени — XIX в., зачастую применявших или готовые русские пословицы и идиомы, или буквально переводивших подлинник.)
Третий способ — это использование в переводе пословиц, поговорок и вообще фразеологических единиц, действительно существующих в языке, на который делается перевод. Этот путь передачи отнюдь не всегда создает национальную — местную (бытовую или историческую) — окраску. Когда в пословицах, поговорках, идиомах, использованных в переводах, не упоминается ни о каких реалиях быта или истории народа, они не противоречат смыслу подлинника. Это прежде всего касается пословиц и поговорок, уже имеющих прочно установившиеся соответствия, которые первоначально могли возникнуть и в результате перевода. Ср. например, французское „la nuit tous les chats sont gris" (являющееся, по-видимому, первоисточником), русское «ночью все кошки серы», немецкое „bei Nacht sind alle Katzen grau", английское "all cats are grey in the dark" — (буквально «все кошки серы в темноте»). В таких разноязычных эквивалентах возможны и незначительные лексические различия, от которых не страдает одинаковость их общего иносказательного смысла: ср. французское „une hirondelle ne fait pas le printemps", русское «одна ласточка весны не делает» и испанское „una golondrina no hace el verano" (буквально «одна ласточка не делает лета»).
Этот вид перевода иногда играет существенную роль именно с точки зрения передачи фразеологической окраски текста. Ведь есть и такие пословицы, поговорки, дословный перевод которых не дает впечатления афористичности или разговорной живости, какое дают соответствующие слова оригинала. Для русского читателя совершенно безжизненна, даже противоестественна, такая формулировка, как, скажем: «Прекрасные умы встречаются» или даже «умники встречаются» (дословный перевод французской поговорки „Les beaux esprits se rencontrent") или: «Спеши с медленностью» (дословный перевод немецкого „Eile mit Weile").
В тех случаях, когда близкий по вещественному смыслу или приспосабливающий перевод (первый и второй типы передачи пословиц, поговорок и т. д.) не дают убедительного результата, необходимым оказывается использование уже существующих в языке речений; для немецкого „Eile mit Weile" — «Тише едешь -дальше будешь», «поспешишь — людей насмешишь»; для французского „Les beaux esprits se recontrent" — «Свой своему поневоле брат», как эту французскую пословицу перевел Ленин в составе заглавия статьи (см. выше, с. 112) и т. п.
В заключение следует констатировать, что в устойчивых метафорических сочетаниях, равно как в пословицах и поговорках, обобщающий иносказательный смысл главенствует над прямыми значениями отдельных слов, и даже если последние тесно связаны с какими-либо понятиями, характерными в национальном плане, стремление воспроизвести их в переводе передает лишь форму, затемняя смысл. В этой связи небезынтересны следующие наблюдения швейцарского теоретика перевода Ф. Гюттингера:

«Одной из своеобразных черт англичан является их пристрастие к чаю, и это пристрастие отразилось в различных оборотах речи. Где мы сказали бы:
„Это не по мне", англичанин говорит: "It isn't my cup of tea" (буквально «это не моя чашка чая» — А. Ф.), а то, что мы называем «бурей в стакане воды», по-английски будет "a storm in a tea-cup" (а в Соединенных Штатах — "a tempest in a tea-pot") — «буря в чашке чая»...
Когда англичанин имеет в виду, что нечто, на что он рассчитывал, еще не вполне обеспечено, он, может быть, скажет: "It isn't in the bag yet" — „дело еще не в шляпе", но может сказать также "I haven't seen my cup of tea yet" — «Я езде не видел своей чашки чая». В обоих случаях по-немецки должно было бы быть „Ich hab's noch nicht in der Tasche" («дело еще не в шляпе»), хотя бы и пострадало свойственное англичанам пристрастие к чаю (о котором в данной связи вовсе нет и речи). Если же оборот передается буквально («я еще не видел своей чашки чая»), фраза производит совсем особое впечатление; она еще, пожалуй, окажется понятной, но во всяком случае не будет чем-то само собой разумеющимся, как в английском»1 [1 GuttingerF. Zielsprache. Theorie und Technik des Ubersetzens. Zurich, 1963. S.14.].

В) ПЕРЕВОД ПЕРЕМЕННЫХ СОЧЕТАНИЙ И ВОПРОС
О РАЗНОЙ СОЧЕТАЕМОСТИ СЛОВ В ДВУХ ЯЗЫКАХ

Обширнейшую группу фразеологических единиц составляют переменные сочетания. Переводчик постоянно сталкивается с ними как в языке подлинника, так и в языке, на который он переводит.
Вопрос о норме сочетаемости слов того или иного языка — вопрос все еще новый и до сих пор относительно мало изученный. Он был поднят В. В. Виноградовым по отношению к тем фразеологическим единицам, которые он определил термином «фразеологические сочетания», и сформулирован так:

«...большая часть слов и значений слов ограничены в своих связях внутренними, семантическими отношениями самой языковой системы. Эти лексические значения могут проявляться лишь в связи с строго определенным кругом понятий и их словесных обозначений. При этом для такого ограничения как будто нет оснований в логической или вещной природе самих обозначаемых предметов, действий и явлений. Эти ограничения создаются присущими данному языку законами связи словесных значений. Например, слово «брать» в значении овладевать, подвергать своему влиянию, в применении к чувствам, настроениям - не сочетается свободно со всеми обозначениями эмоций, настроений. Говорится: «страх берет», «тоска берет», «досада берет», «злость (зло) берет», «ужас берет», «зависть берет», «смех берет»... Но нельзя сказать: «радость берет», «удовольствие берет», «наслаждение берет» и т. п. Таким образом, круг употребления глагола «брать» в связи с обозначениями чувств и настроений фразеологически замкнут»2 [2 Виноградов В. В. Основные понятия русской фразеологии как лингвистической дисциплины. - В кн.: Виноградов В, В. Избр. труды. Лексикология лексикография; М., 1977, с. 134. - См. также его статью «Основные типы лексических значений слова» в названной книге.].
Высказанное здесь наблюдение представляет большую важность и для теории перевода. Именно при переводе и при анализе, при оценке качества перевода (даже при условии правильной передачи смысла подлинника) постоянно возникает вопрос: можно ли так сказать? Может ли определенное слово сочетаться с теми или иными словами? Наряду с большим числом бесспорных случаев, когда бывает совершенно ясно, что то или иное сочетание слов, возникшее в результате перевода, допустимо, что оно имеет прецеденты в оригинальных текстах или хотя бы аналогично употребительным в них сочетаниям, или что оно, напротив, недопустимо, неприемлемо, — существует также обширнейший разряд случаев, когда получающееся сочетание сомнительно. Тогда и встает вопрос, можно ли так сказать? При этом оказывается, что подобный же вопрос может быть поставлен и по отношению к целому ряду переменных сочетаний, как бы выпадающих из нормы в пределах того или иного текста, что напрашивается замена их более устоявшимися сочетаниями и что, тем самым, граница между теми и другими является подвижной, зыбкой.
Хотя, казалось бы, возможности переменного сочетания слов не могут быть предусмотрены и по самому своему существу безграничны, однако, и им в ряде случаев ставятся пределы, во-первых, нормой сочетаемости данного языка и, во-вторых, общим характером системы того речевого (или также и индивидуально художественного) стиля, в котором они применены. При переводе это сказывается особенно ярко.
Вот заглавие передовой статьи газеты „Neues Deutschland" (14. X. 1952): „Die uberiegene Starke der deutschen Arbeiterklasse". Каждое из составляющих заглавие немецких слов (и притом в данной его грамматической форме) имеет точное и полное словарное соответствие в русском языке, однако сочетание слов: «Превосходящая сила немецкого рабочего класса» — неизбежно вызовет впечатление стилистической неестественности (по крайней мере, в газетном заглавии) и потребует перегруппировки хотя бы некоторых частей речи (например, «превосходящие силы немецкого рабочего класса» или «рабочего класса Германии»; «превосходство сил рабочего класса Германии»).
Первое предложение той же самой статьи „Deutschland steht an einem entscheidenden Wendepnnkt seiner Geschichte" не допускает дословного перевода (т. е. «Германия стоит (или «находится») на решающем переломном пункте (или «перепутье») своей истории»), просто потому, что так не говорят и не пишут. Перевести же можно так: «Германия переживает решающий момент своей истории» (или: «переживает переломный момент»). Характерно, что сочетание „entscheidender Wendepunkt", вполне нормальное по-немецки, вызывает при дословном переводе на русский язык фразеологически неестественное сочетание, воспринимаемое как тавтология (буквально: «решающий переломный пункт»). Или другой — притом простейший — случай перевода с немецкого на русский: словосочетание „schwere Gefahr" — требует передачи сочетанием «серьезная опасность», «большая опасность» и т. п., а соответствие дословное («тяжелая опасность») является невозможным ввиду несочетаемости данных слов. И таких случаев при переводе с любого языка на любой язык множество.
Или пример несколько иного типа, при котором возникающая трудность разрешается путем как лексической замены, так и грамматической перестройки- пример из текста французского классика (Бальзак- «Отец Горио»):

„Cette pension, connue sous le nom de la maison Vauquer, admet egalement des hommes, et des femmes, desjeunes gens et des vieillards, sans quejamais la medisance ait attaque les m?urs de ce respectable etablissement".

Дословный перевод отпадает по условиям фразеологической несочетаемости русских слов, буквально соответствующих французским (нельзя сказать: «Этот пансион... допускает одинаково мужчин и женщин, молодых людей и стариков»), сомнительно также, чтобы при переводе придаточного предложения можно было сказать: «злословие никогда не затрагивало (не нападало на) нравы этого почтенного заведения». Сравним два перевода:

«В комнаты эти, известные под названием «Дом Воке», пускают одинаково мужчин и женщин, молодежь и стариков, но злые языки не могли никогда сказать ничего худого о нравах этого почтенного заведения»1 [1 Бальзак О. Избр. соч. Л., 1949, с. 151.]. (Перевод под ред. А. Кулишер.)

«Пансион, под названием «Дом Воке», открыт для всех — для юношей и стариков, для женщин и мужчин, и все же нравы в этом почтенном заведении не вызывали нареканий». (Перевод Е. Корша)2 [2 Бальзак О. Избр. произв. М., 1949, с. 19.].

Переводы эти, из которых первый больше, чем второй, отступает от дословной точности (как в выборе лексики, так и по грамматическому оформлению), оба дают текст, бесспорный с точки зрения сочетаемости слов. Перевод же буквальный дал бы здесь в большинстве моментов или бесспорно неприемлемые сочетания (вроде «этот пансион допускает») или сочетания сомнительные.
Несовпадения в разных языках сочетаемости отдельных слов, соответствующих друг другу по словарному смыслу, отнюдь не служат препятствием для полноценного перевода; выход из положения достигается или путем замены слова, не сочетающегося с другим (например, «серьезная опасность» вместо буквального перевода «тяжелая опасность» для немецкого „schwere Gefahr" или «тяжелая рана» вместо «плохая рана» для английского "a bad wound"); или путем грамматической перестройки (как в примере из переводов повести Бальзака).
Разумеется, в практике работы путь к таким заменам не всегда легкий. Большие трудности возникают в особенности тогда, когда при переводе художественной литературы передаются переносные значения слов, часто связанные с необычным словоупотреблением, с необычным сочетанием переменного типа (об этом ниже, в главе шестой, разд. III).
Решение вопроса о выборе сочетания слов, допускаемого лексико-стилистической нормой, возможно, конечно, лишь применительно к тому или иному конкретному случаю в отдельности, ибо на данной стадии изучения все еще нет материала для более широких обобщений. Необходимо глубокое изучение допускаемых, реально встречающихся связей как можно более обширного круга слов, чтобы выносить оценочное суждение о приемлемости или неприемлемости при переводе тех или иных сочетаний. Вместе с тем не подлежит сомнению, что практика перевода и подробный анализ существующих переводов смогут выявить множество допустимых и недопустимых для отдельного слова сочетаний, которые иначе не были бы выявлены. При этом к требованиям лексико-стилистической нормы сочетаемости постоянно присоединяются и требования лексико-морфологического порядка.
Сравнивая переводы с подлинниками, постоянно приходится наблюдать вполне закономерные отступления от дословности, даже если она возможна по отношению к каждой из лексических единиц оригинала, взятых в отдельности: текст перевода то сужается, то расширяется, то перестраивается сравнительно с подлинником. Такие отступления бывают вызваны, с одной стороны, лексико-стилистическими требованиями (нормой сочетаемости) в языке перевода и, с другой стороны, необходимостью восполнять данные подлинника словами и словосочетаниями, выражающими факты той действительности, которая отражена иноязычным текстом.
Вот один такой случай, где, кроме того, приходится столкнуться с различием морфологических возможностей двух языков. Сравним немецкое предложение из учебника физики:

„Dieses Gesetz wird nach dem Namen seines Entdeckers das Ohm’sche genannt".

и русский его перевод:

«Этот закон называется законом Ома по имени ученого, открывшего его».

Немецкий язык допускает в более широких пределах, чем русский язык, образование с помощью соответствующего суффикса (-ег) имен существительных от того или иного глагола, которые обозначают производителя действия („erzeugen" - „Erzeuger", „erfinden"- „Erfinder", „siegen"- „Sieger", „entdecken"-„Entdecker"). И если в русском языке от целого ряда глаголов можно также образовать существительные со значением „nomen agentis" («изобретать» - «изобретатель», «производить» -«производитель»), то от других глаголов (как, например, и от глагола «открывать») удалось бы образовать лишь непривычный и неоправданный неологизм; последнее представило бы нарушение морфологической привычности соответствующего слова подлинника, употребленного в нейтральном научном тексте1 [1 Ср., однако, неологизм «первооткрыватель». По данному вопросу см. также: Бархударов Л. С. Язык и перевод, с. 196-197.]. Отсюда необходимость при переводе употребить другое существительное, с которым могло бы сочетаться причастие от глагола «открыть». Это существительное — «ученый»—может быть выбрано на основе знания того, кто был Ом, т. е. знания фактов, подразумеваемых самим текстом.
Этот простой случай — один из многих и так же, как и пример переводов из Бальзака, рассмотренный выше, говорит о том, что выбор слов в переводе, поиски соответствий словам подлинника, сокращение или расширение текста перевода зависит не только от знания фактов, стоящих за ним, не только от сочетаемости тех или иных слов самих по себе, но и от грамматических категорий, свойственных им, от синтаксических функций, которые они выполняют.
Это заставляет обратиться к специально грамматическим вопросам перевода.


II. ГРАММАТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА

РЕДКОСТЬ СЛУЧАЕВ ГРАММАТИЧЕСКОГО СОВПАДЕНИЯ В ПОДЛИННИКЕ И ПЕРЕВОДЕ

Грамматические явления того или иного языка, связанные с закономерностями его строя и ими обусловленные, в своей совокупности отличны от грамматических явлений другого языка, хотя и могут представлять в отдельных отношениях сходство или совпадать с ними. Отсюда и вытекают грамматические задачи перевода — в области как морфологии, так и синтаксиса; этим же определяется то особое место, которое в исследовании перевода принадлежит случаям расхождения грамматического строя языков. Это расхождение, особенно ярко дающее себя знать именно при переводе, является результатом своеобразия каждого из двух языков.
Разумеется, воспроизведение грамматической формы подлинника, как таковой, не может служить целью перевода. Целью является передача мысли в ее целом, — мысля, выражению которой в оригинале могут соответствовать иные формальные средства. И лишь в том случае, когда определенную стилистическую роль играют отдельные особенности грамматической формы оригинала, —например, ее краткость, параллелизм в построении словосочетаний или предложений, более частое использование той или иной части речи, — задачей перевода становится если не прямое воспроизведение этих черт, то воссоздание их функций путем использования аналогичных средств выражения своего языка.
Сразу же следует оговорить те грамматические особенности иностранных языков, которые могут представить значительные трудности при изучении этих языков, при усвоении смысла того или иного текста, но не при переводе, поскольку существует более или менее единообразный способ передачи таких особенностей, хотя бы и требующий существенной перестройки целого оборота. Таковы, например, имеющиеся в большинстве романских и германских языков сочетания прямого дополнения с инфинитивом (так называемый Accusativus cum hifinitivo) — типа фр. „Je le vois venir" — «Я вижу, как он идет», исп. „Nos ven llegar" — «Они видят, что мы подходим», нам. „Ich sah ihn arbeiten" — «Я видел, как он работал» (или «за работой»), англ. "I expected the travellers to be here by this time" — «Я ждал, что путешественники будут здесь к этому времени». Они, как правило, переводятся сложноподчиненными предложениями, где в качестве подлежащего придаточного предложения выступает существительное, соответствующее по смыслу прямому дополнению подлинника, а в качестве сказуемого — глагол, соответствующий по смыслу инфинитиву подлинника.
Сюда же относятся сочетания глаголов sembler, scheinen, to seem с инфинитивом, требующие чаще всего передачи таким предложением, где сказуемым (в спрягаемой форме) является глагол, соответствующий по значению инфинитиву, а спрягаемой части сказуемого подлинника соответствует по смыслу наречие или вводное слово «кажется» (или: «как кажется»), «по-видимому», «как будто».

„Diese Tatigkeit scheint ihm zu gefallen". „II semble etre content".
Эта деятельность, по-видимому (или: кажется), нравится ему». «Он, кажется, доволен (а не кажется довольным)».

Далее — это бессоюзные определительные придаточные предложения английского языка (типа: "the books I have been reading"), требующие использования подчиняющего «который» («книги, которые я прочел») при переводе их с помощью придаточного определительного или передаваемые причастным оборотом («книги, прочитанные мною»).
Для языковых особенностей этого типа характерно, что грамматическая перестройка, необходимая при переводе на другой язык, ограничивается обычно узкими рамками словосочетания.
Надо, однако, подчеркнуть: 1) что круг таких особенностей для каждого языка (по отношению к другому) всегда ограничен и 2) что при передаче подобных сочетаний, хотя бы в общей и единообразной для каждого из них, все же отнюдь не может быть полного стандарта, следования какому-то одному неизменному рецепту, и нисколько не исключается выбор между несколькими, хотя бы и близкими друг к другу возможностями; выбор варианта и здесь может зависеть от соотношения с соседними предложениями, от жанра и типа переводимого текста» от его стиля и т.п.
Все это тем более важно оговорить» что в литературе вопроса и особенно в учебниках того или другого иностранного языка существует тенденция преувеличивать стандартность возможных способов передачи подобных конструкций. Это, в частности и в особенности, касается конструкций, выражающих долженствование в немецком, английском, французском языках — сочетаний глаголов „haben" „to have", „avoir" „sein", „to be", „etre" с инфинитивом. В первой редакции настоящей книги также была допущена неверная формулировка, относящая эти сочетания к числу тех, которые переводятся однотипно1 [1 См.: Федоров А. В. Введение в теорию перевода. М., 1953, с. 150.]. Между тем, как показало исследование, специально посвященное этим сочетаниям в немецком языке и способам их перевода на русский, «удалось установить для перевода сочетаний sein + zu + инфинитив - 28, а для перевода haben + zu + инфинитив - 45 способов перевода на русский язык, не считая случаев так называемой полноценной замены»2 [2 Попова Н. В. Сочетания „haben + zu + инфинитив" и „sein + zu + инфинитив" в современном немецком языке и способы их перевода на русский язык. АКД. Л., 1954, с. 5.]. Хотя, разумеется, некоторые из этих способов перевода более или менее параллельны друг другу и образуют более или менее обширные однотипные группы, говорить о какой-либо стандартности передачи уже не приходится. Самое количество возможностей перевода, зависящих от разнообразных условий контекста, хотя и представляющих определенную закономерность, говорит о многозначности данной конструкции. Внимательное рассмотрение абсолютной конструкции в английском языке, проведенное в сопоставлении с русским, также показало чрезвычайное богатство и разнообразие способов, которыми она может переводиться на русский язык в зависимости от смысловых отношений, выражающихся в оригинале, и от особенностей контекста перевода3 [3 См.: Pецкep Я. И. 1) Пособие по переводу с английского языка на русский. Л., 1973, с. 66-72; 2) Теория перевода и переводческая практика; М, 1974, с. 104-422.].
Применительно к подобным случаям следует отказаться от понятия «однотипности» перевода. Конечной же задачей обобщения наблюдений над материалом переводов может быть установление наиболее частотных и типичных способов перевода и их вариантов.
Само собою разумеется, что при разработке вопросов перевода с одного определенного языка на другой подобные явления представляют собой большой интерес и дают чрезвычайно благодарный материал.
Что касается общей теории перевода, то в первую очередь встает вопрос: в какой мере возможно обобщение более сложных фактов, выявляемых на материале нескольких языков путем сопоставительного исследования тех грамматических соотношений, которые между ними возникают при переводе?
Не подлежит сомнению, что при исследовании вопросов перевода с одного конкретного языка на другой основное внимание должна привлекать именно область грамматических явлений, специфичных для каждого из них. Однако в тех случаях, когда несколько языков, в той или иной мере родственных, имеют между собой действительно общие особенности, общие черты, одинаковые элементы, отличающие их от другого языка — того языка,, на который делается перевод, — возникает почва для обобщения возможностей, какими последний располагает при их передаче. При этом, разумеется, должно учитываться своеобразие, с которым данные черты и особенности проявляются в каждом из них. Так, можно говорить о средствах, которыми, например, русский язык обладает для выражения значений, выражаемых во французском, немецком, английском, испанском и др. языках определенным и неопределенным артиклем или разветвленной системой форм прошедшего времени; также можно говорить о том, как используются русские видовые формы глагола для перевода с тех языков, где вид в качестве грамматической категории не существует. Отправным моментом при этом должны служить возможности одного конкретного языка (в нашем случае — русского) в их отношении к другому или нескольким языкам, особенности которых находят в нем известные соответствия. Надо, однако, иметь в виду особый, не узкоформальный характер этих соответствий. Так, различие грамматического строя часто вызывает необходимость при передаче значения, выраженного морфологическим средством языка подлинника, прибегать в переводе к средству синтаксического или лексического порядка. Связь между разными уровнями языка именно при переводе проявляется с особенной силой.
Разумеется, никакая теория, в том числе и теория перевода, не существует без обобщений, но самые обобщения различаются по масштабам материала, на основании которого они сделаны и к которому они приложимы. Всегда надо учитывать чрезвычайную специфичность каждого языка, с которого или на который может делаться перевод. Вот почему те немногие обобщающие положения, какие применимы ко всем случаям передачи грамматического строя ИЯ, предполагают максимально конкретную разработку тех частных случаев, в которых они находят свое выражение.
Одно из таких обобщений настолько, впрочем, бесспорно, что его нужно предпослать анализу конкретных грамматических вопросов перевода. Оно сводится к следующему: перевод точный в формально-грамматическом отношении часто бывает невозможен вообще из-за отсутствия формальных соответствий; часто он не отвечает норме словосочетаемости ПЯ, а в ряде случаев он и стилистически невозможен. Особенно же редки случаи, когда в составе сколько-нибудь распространенного предложения в переводе и в подлиннике совпадает порядок слови их число (даже считая за единицу существительное с его артиклем и аналитические формы глаголов), их грамматические категории и их основные словарные значения.
Приводим один из примеров того, насколько в пределах литературной нормы русского языка возможна формально-грамматическая точность передачи подлинника (понимая под последней совпадение порядка слов, их грамматических связей и их грамматических категорий в двух языках) — два предложения из английского научного текста и их перевод:

"The linguistic relations between the Germanic group and the other Indo-European branches are a corollary to their geographical location and spread. The actual starting-point of the Indo-Europeans, their original home („Urheimat"), is not known"1 [1 Prokosh Е. A. Comparative Germanic Grammar. Philadelphia, 1939, р. 21.].
«Языковые отношения между германскими языками и другими группами индоевропейских языков являются естественным следствием их географического расположения и распространения. Подлинное место зарождения индоевропейских языков, их первоначальная родина (по-немецки „Urheimat") неизвестна»2 [2 Прокош Э. Сравнительная грамматика германских языков / Пер. с английского Т. Н. Сергеевой / Под ред. и с предисловием В. Д. Звегинцева. М., 1954, с.9.].

Несмотря на довольно значительную точность в формально-грамматическом отношении, все же и здесь наблюдается ряд неизбежных расхождений. Русский текст несколько объемнее — и не только потому, что русские слова по числу слогов обычно длиннее английских, но и потому, что некоторые слова переданы сочетанием двух, как, например, "corollary" — «естественным следствием»3 [3 Передача слова "Indo-Europeans" сочетанием «индоевропейских языков» вызвана не формально-грамматическими или стилистическими требованиями, а преднамеренным изменением смыслового оттенка этого места, обусловленным, очевидно, соображениями общенаучного порядка: автор книги говорит о носителях группы языков («индоевропейцах»), хотя, может быть, метонимически имеет в виду самые языки, переводчик же и редактор перевода уточняют текст, лингвистический по всему своему содержанию, предпочитая понятию этническому (в данном случае - менее определенному) более принятое лингвистическое понятие.]. В одном случае глагольная связка ("are") передана русским полусвязочным глаголом «являются», а существительное (в составе именного сказуемого) соответственно приобретает форму творительного падежа; в другом случае связка ("is") не получает в переводе никакого отдельного соответствия, и сказуемое выражено с помощью прилагательного в краткой форме («неизвестна»). Одно из существительных первого предложения английского текста имеет форму единственного числа ("group"), а в русском переводе соответствующее по месту и по роли слово («языками») — форму множественного числа. Эти грамматические отклонения перевода от формы подлинника вызваны известными различиями и в характере научного стиля речи в английском и в русском языке: в первом она ближе по своей ориентации к речи разговорной; между тем, лексико-стилистическая норма русского языка не допускает той эллиптичности, какая возможна и привычна в английском, где слова "group" и "branches" не требуют для полноты смысла никакого добавления (например, "of languages"). Но порядок следования группы подлежащего и группы сказуемого и расположения в их пределах отдельных слов, соответствующих друг другу по смысловой роли и по синтаксической функции, почти совпадают. И это — случай не очень частый даже в переводе научного текста; возможен он только при условии относительной краткости предложения и при отсутствии необходимости перестраивать предложение по требованиям смысла. При переводе художественной литературы возможность таких совпадений еще меньше; самые задачи, которые возникают там, требуют, как правило, существенных грамматических перестроек.
Случаи изменения грамматических категорий слова в переводе, небольших перестановок или добавлений в пределах малых словосочетаний (вроде показанных выше) — постоянны при передаче любого текста; они типичны и для самого «точного» перевода.
Вместе с тем, они в известной степени и элементарны, т. е. служат лишь отправной точкой для решения более сложных задач, когда само наличие несовпадающей в двух языках грамматической категории создает переводческую трудность. К тому же и те самые грамматические категории, какие в разобранном примере переданы точным соответствием, в других контекстах и при других стилистических условиях могут оказаться вовсе не переданными. Другими словами, самая формальная точность в передаче грамматических категорий — нетипична, и вполне нормальными, неизбежными, необходимыми являются отступления от формально точного соответствия, не единичные и не случайные, а постоянные и закономерные.


ОСНОВНЫЕ СЛУЧАИ ГРАММАТИЧЕСКОГО РАСХОЖДЕНИЯ МЕЖДУ ИЯ И ПЯ

Могут быть указаны три основных типа грамматического расхождения между ИЯ и ПЯ.
Первый случай — когда в языке подлинника встречается элемент, которому нет формально-грамматического соответствия в языке перевода (например, наличие артикля и разница между определенным и неопределенным артиклем, аналитические формы прошедшего времени в ряде романских и германских языков — при отсутствии этих явлений в русском языке).
Второй случай — когда в ПЯ есть элементы, не имеющие формального соответствия в ИЯ, а между тем неизбежно применяемые в любого вида текстах (например, форма вида глагола, широко развитая флективная система, наличие причастий активной формы прошедшего времени и пассивной формы настоящего времени в русском языке — при отсутствии этих грамматических средств в тех или иных романских, германских и др. языках),
Третий случай — когда в ПЯ есть грамматические элементы, формально соответствующие элементам ИЯ, но отличающиеся от них по выполняемым функциям.
Какие же конкретные средства фактически используются в подобных случаях и какие выводы могут быть сделаны из практики перевода? Обратимся к некоторым примерам, не исчерпывающим, конечно, всего богатства и разнообразия материала, но типичным, практически существенным.


ПЕРЕДАЧА ФУНКЦИИ ГРАММАТИЧЕСКОГО ЭЛЕМЕНТА ИЯ, НЕ ИМЕЮЩЕГО ФОРМАЛЬНОГО СООТВЕТСТВИЯ В ПЯ

А) ПЕРЕДАЧА НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ ФУНКЦИИ АРТИКЛЯ

Отсутствие в русском языке артикля должно с точки зрения перевода учитываться прежде всего в связи с возможностью или невозможностью передать его функцию как средства, участвующего в актуальном членении предложения, т. е. выделении данного, предполагаемого известным, и нового, упоминаемого впервые в контексте, — тот смысл, который выражается в ИЯ благодаря различию между артиклем определенным и неопределенным (ведь роль артикля как принадлежности существительного и как приметы грамматического рода, передается флективными средствами русского языка, причем несоответствие в грамматическом роде слов, обозначающих одни и те же предметы и понятия, за исключением специальных и редких случаев, более существенных лишь в художественной литературе, не приводит к каким-либо смысловым расхождениям).
Разумеется, довольно часто встречается такое положение, когда функция артикля в условиях узкого замкнутого контекста, например, в заглавиях с их характерной краткостью, остается невоспроизведенной. Так, например, в заглавии романа Т. Драйзера "An American Tragedy" именно благодаря неопределенному артиклю подчеркивается типичность для Америки трагических событий, изображенных автором, подчеркивается то обстоятельство, что это - одна из многих таких же трагедий, постоянно разыгрывающихся в Америке, а русский перевод этого заглавия, пожалуй, стилистически единственно возможный, — «Американская трагедия»: то, что в подлиннике подчеркнуто уже заглавием, в переводе выявится только из содержания всего произведения в целом. Большинство русских переводов романа Мопассана „Une vie" озаглавлено «Жизнь», что передает краткость названия, конечно, стилистически тоже существенную, но вносит такой смысл, как будто дело идет о жизни в целом, может быть о жизни человечества, о жизни вообще, как будто в оригинале сказано „La vie", а между тем неопределенный артикль французского заглавия указывает на то, что речь идет об одной из человеческих жизней, об одной, пусть типичной, человеческой судьбе, и это может быть передано лишь более распространенным сочетанием слов «История одной жизни» (как и сделано в одном из новейших русских переводов).
Как видно из примера заглавия „Une vie" и его распространенного перевода, при передаче неопределенного артикля существует также возможность прибегнуть к помощи лексических добавлений, в частности, слова «один», «какой-то», «некий» и т. д.
Однако, кроме этой возможности, существует еще и другая— возможность грамматического, точнее, синтаксического порядка, применимая к переводу с разных .языков, обладающих категорией артикля. Сравним несколько аналогичных по составу предложений английского, немецкого, французского, испанского языков, где смысловая роль артикля в основном одинакова:

A man came round the comer.
An der Ecke erschien ein Mann.
Une femme sortit de la chambre.
Un joven salio del hotel.
Из-за угла вышел (появился) человек.

Из комнаты вышла женщина.
Из гостиницы вышел молодой человек.

В этих четырех случаях существительные сопровождаются неопределенным артиклем. Представим себе теперь ряд более или менее аналогичных фраз, отличающихся только тем, что в них применен артикль определенный:

The man still stood at the corner,
Der Mann stand immer noeh an der Ecke. La femme sortit de la chambre.
El joven salio del hotel.
Человек все еще стоял на углу.

Женщина вышла из комнаты.
Молодой человек вышел из гостиницы.

Передача различия в артикле определенном или неопределенном в данных случаях вряд ли осуществима с помощью лексических средств, с помощью каких-либо отдельных слов. Но смысловая роль неопределенного артикля может быть отображена по-русски путем постановки подлежащего в конце предложения, которая выступает как одно из средств его актуального членения. В первом случае сама постановка подлежащего после сказуемого здесь уже может служить указанием на известную неожиданность, а тем самым и неопределенность действующего лица, его новизну. А в предложении, где на первом месте стоит существительное, воспроизведение порядка слов подлинника является передачей значения определенности, известности, выраженного артиклем, как во втором случае — здесь имеются в виду лица, уже знакомые читателю по предыдущему изложению1 [1 Указание на это сделано впервые К. Г. Крушельницкой в статье «Смысловая функция порядка слов в немецком языке (сравнительно с русским)» в «Ученых записках» Военного института иностранных языков (М., 1948, т. 5) и развито в ее книге «Очерки по сопоставительной грамматике немецкого и русского языков». М., 1961, с. 46-61.].
Вот некоторые примеры из переводной литературы. В переводе с французского (Мериме, «Кармен»):

„A moi n'appartenait pas 1'honneur d'avoir decouvert un si beau lieu. Un homme s'y reposait deja, et sans doute dormait lorsquej'y penetrai".
«He мне принадлежала честь открытия столь красивых мест. Там уже отдыхал какой-то человек и, когда я появился, он, по-видимому, спал»2 [2 Мериме П. Избранные новеллы. М., 1953, с. 111.]. (Перевод М. Л. Лозинского)

Здесь русское существительное, находящееся в конце синтаксического отрезка, соответствует французскому существительному с неопределенным артиклем, стоящему в начале фразы, и вдобавок сопровождается еще местоимением «какой-то». Синтаксическое и лексическое средства здесь, таким образом, дополняют друг друга, усиливая оттенок неопределенности и неожиданности, связанный с появлением нового действующего лица.
Но когда в дальнейшем опять упоминается этот человек, все еще остающийся незнакомцем («inconnu»), еще не названный собственным именем, однако, уже представленный читателю, в оригинале употребляется определенный артикль, а в переводе соответствующее существительное в функции подлежащего занимает первое место в предложении:

„L’inconnu, toujours sans parier, fouilla dans sa poche, prit son briquet, et s’empressa de me faire du feu".
«Незнакомец, все так же молча, порылся у себя в кармане, достал огниво и поспешил высечь для меня огонь»3 [3 Там же, с. 112.].

Как показывает анализ переводов классических и современных произведений на русский язык, тот порядок русских слов, при котором подлежащее занимает первое место, а затем следует сказуемое, может быть признан типичным, максимально распространенным при передаче французских, немецких, английских, испанских и т.п. предложений, имеющих в начале подлежащее-существительное с определенным артиклем. Данный тип предложения является вообще, пожалуй, более частотным в этих языках, чем предложения с подлежащим-существительным, которому предшествует неопределенный артикль.
Еще несколько примеров синтаксической передачи роли неопределенного артикля при переводе с английского, немецкого и испанского языков:

"The son was returning with even more success than the community had hoped for".
"The women and children and old men had gone... The greeting was over till the evening..."
„Der Schulwart klingelte zum zweitenmal Mittag".
„Der Junge sagte ruhig..."
„Das Madchen sah ihn erstaunt an".

„El nino hu a gesticulando lo mismo que un diablo".
„Encuadernada en la puerta de la cocina aparecio una muchacha...".
«Сын возвращался на родину, преуспев даже больше, чем от него ждали»1 [1 Абрахамc П. Тропою грома / Пер. О. Холмской. Алма-Ата, 1955, с. 16, 24.].
«Женщины, дети и старики ушли... . Приветствия кончились - до вечера...»2 [2 Там же.].
«Эконом позвонил на обед во второй раз»3 [3 Зегерс А. Седьмой крест / Пер. В. О. Станевич. М., 1949, с. 43,131,231.].
«Мальчик сказал спокойно...»4 [4 Гойтисоло X. Печаль в раю / Пер: Н. Трауберг. М., 1962, с. 24, 64.].
«Девушка удивленно посмотрела на него»3.
«Мальчишка побежал, размахивая руками, как чертенок» 4 [5 Зегерс А. Седьмой крест. Цит. изд., с. 231.].
«В дверях кухни стояла девушка...» 4 [].

Надо, впрочем, сказать, что постановка подлежащего в начале предложения практикуется в переводе на русский язык часто и тогда, когда в подлиннике начальное существительное имеет артикль неопределенный, и тем самым как будто возникает противоречие сказанному выше о возможности синтаксической компенсаций смысловой роли артикля. В действительности противоречие часто оказывается мнимым, - если только наличие определения или определительного придаточного предложения, или связь с контекстом сообщает данному подлежащему большую конкретность, т.е. другими словами, ослабляется оттенок неопределенности, выраженный артиклем.
Сравним:

"Eine alte Frau in Nachtjacke offhete die gegenuberliegende Tur, fragte ihn, wen er suchte".
«Старуха в ночной кофте открыла противоположную дверь и спросила, кого ему нужно»5 [].


Наличие определительных словосочетаний делает возможным вынесение группы подлежащего в начало предложения, так как указание на конкретизирующие признаки уже содержится в ней.
С другой стороны, постановка подлежащего в конце предложения возможна и при передаче существительного с определенным артиклем, если оно означает нечто единственное, неповторимое. Так, одна и та же фраза Гейне — „Die Sonne ging auf" — в разных переводах воспроизводится с разным порядком слов: «Солнце взошло» (Полн. собр. соч. СПб., 1904, т. 1, с. 145) и «Взошло солнце» (Собр. соч. М., 1957, т. 4, с. 39). Само значение слова «солнце» таково, что при постановке в конце этого простого предложения оно исключает возможность воспринять его по аналогии с теми случаями, когда постпозиция передает значение неопределенности.
Все эти примеры говорят о том, что синтаксические средства одного языка (в данном случае — русского) открывают возможности для передачи смыслов, выраженных в других языках с помощью артикля (элемента, которому нет формального соответствия в русском языке). Разумеется, данная возможность перевода отнюдь не является универсальной, т. е. ни в какой степени, при всей закономерности в ее применении,, не является практическим «правилом без исключений». Но с точки зрения теории, перевода, опирающейся на анализ разных случаев соотношения между языками, существенно то, что для передачи морфологического средства одного языка, не имеющего формального соответствия в другом языке, оказываются применимыми средства другого уровня -не морфологические, а синтаксические. При этом существенно, что для передачи специфического элемента ИЯ (артикля) применяется специфическое же средство русского языка как ПЯ (более свободный порядок слов).
Рассмотренный синтаксический способ компенсации артикля оказывается применимым для перевода с разных языков, где функции артикля однотипны и устойчивы на протяжении огромного Хронологического периода. Обобщающие замечания о возможности перевода здесь, таким образом, основаны на общности особенностей, представляемых категорией артикля в разных языках.
Последнее, конечно, не исключает тот факт, что другие функции того же артикля не совпадают в разных языках. Так, например, в немецком языке развита демонстративно-выделительная функция определенного артикля при имени собственном (например, „der Peter", „die Sophie" и т. д.) и та же функция лишь слегка намечена в языке французском (употребление определенного артикля при именах некоторых известных артистов, — например, „La Malibran"). При переводе на русский язык эта функция артикля утрачивается, независимо от степени ее применения в языке подлинника и единственное, что в некоторых случаях хоть отчасти может быть воспроизведено дополнительными лексическими средствами - это стилистические оттенки, связанные с нею (например, оттенок фамильярно-бытового просторечия, обычно присущий демонстративно-выделительному употреблению немецкого определенного артикля).
Б) ПЕРЕВОД КОНСТРУКЦИЙ С НЕОПРЕДЕЛЕННО-ЛИЧНЫМ МЕСТОИМЕНИЕМ

Подобно тому, как смысловая функция артикля при переводе на русский язык воспроизводится с помощью синтаксических, а отчасти и лексических средств, так и неопределенно-личное местоимение, присущее ряду романских и германских языков (французское „on", немецкое „man", английские "one" и "they" в неопределенно-личном значении), требует выбора формально отличных элементов для передачи его функции по-русски (за отсутствием прямого грамматического соответствия). Практическая грамматика французского, немецкого или английского языка для русских учит тому, что основным соответствием этой форме в русском языке служит, как правило, глагол-сказуемое в третьем лице множественного числа при отсутствии подлежащего (т. е. „on dit", „man sagt", "they say" и т. п., с одной стороны, и «говорят», с другой). И в ряде случаев эта возможность, действительно, закономерно реализуется в переводах.
В других случаях для передача оборота с неопределенно-личным местоимением ИЯ применяется безличное предложение русского языка: „on errtendit", „man horte" - «было слышно», „on constata", „man stellte fest" - «было установлено», „on dit", „man sagt", "they say" - «говорится» и т. д. Как при использовании глагола в 3-м лице множественного числа в бесподлежащном предложении, так и при использовании безличного оборота, форме неопределенно-личного местоимения прямого соответствия в русском языке нет. К тому же в каждом из тех языков, где есть неопределенно-личное местоимение, оно обладает специфическими смысловыми, а отчасти стилистическими особенностями: так, во французском языке местоимение «on» употребляется в просторечии как замена 1-го лица множественного числа, и это отражается на некоторых случаях его применения и в литературном языке, в повествовании от лица рассказчика. В немецком языке местоимение „man" при ссылке на предыдущее изложение в научном тексте (например, в таком предложении, как „man hat gesehen") предполагает неопределенную совокупность действующих лиц, т. е. имеет значение, типичное для этого местоимения, но при переводе на русский язык исключается возможность употребить односоставное бесподлежащное предложение («видели») или предложение безличное («видано»), и практически остается лишь употребить местоимение «мы». Таким образом, несмотря на разные конкретные значения французского и немецкого неопределенно-личного местоимения, данный способ их передачи по-русски совпадает.
Подобные случаи говорят о том, что на материале переводов мы вполне закономерно встречаемся с использованием целого ряда других возможностей помимо тех, какие предусмотрены элементарной практической грамматикой.
В качестве примера тех разнообразных способов, какие используются по-русски для передачи значения французского неопределенно-личного местоимения в конкретном контексте, может быть приведен перевод следующего отрывка из II главы книги Анри Барбюса «Огонь»:

„On attend. On se fatigue d’etre assis; on se leve. Les articulations s’etirent avec des crissements de bois quijoue et de vieux gonds. L’humidite rouille les hommes comme les fusils, plus lentement mais plus a fond. Et on recommence, autrement, a attendre".
„On attend toujours, dans 1’etat de guerre. On est devenu des machines a attendre. Pour le moment c'est la soupe qu'on attend. Apres ce seront les lettres. Mais chaque chose en son temps: lorsqu'on en aura fini avec la soupe, on songera aux lettres. Ensuite on se mettra a attendre autre chose".
«Ждем. Надоедает видеть. Суставы вытягиваются и потрескивают, как дерево, как старые дверные петли. От сырости люди ржавеют словно ружья, медленней, но основательней. И сызнова, по-другому, принимаемся ждать». «На войне ждешь всегда. Превращаешься в машину ожидания. Сейчас мы ждем супа. Потом будем ждать писем. Но всему свое время: когда поедим супу, подумаем о письмах. Потом примемся ждать чего-нибудь другого»1 [1 Барбюс А. Огонь. Ясность. Письма с фронта. М., 1940, с. 52.]. (Пер. В. Парнаха)

Здесь для передачи неопределенно-личного местоимения использованы: 1) местоимение 1-го лица множественного числа «мы», 2) безличный оборот («надоедает сидеть») и 3) форма 2-го лица единственного числа в обобщенно-личном значении («встаешь», «ждешь», «превращаешься»). Выбор данных форм в этом примере, как показывает его анализ, не случаен и обусловливается контекстом, - образом всей солдатской массы, всего коллектива людей, о котором говорит Барбюс, ведущий, правда, повествование от своего имени, но все время мыслящий себя членом этого коллектива. Это и дает переводчику возможность переключать речь из формы единственного числа в форму числа множественного, попутно пользоваться и безличным оборотом и формой 2-го лица единственного числа, а эти формы приурочены здесь к выражению действий, относящихся к целой совокупности людей. Решающим в этих поисках и в нахождении требуемого соответствия явился смысл всего высказывания, говорящего об отношениях между носителями действий.
Разумеется, особую трудность для перевода представляет тот, правда редкий случай, когда в оригинале подчеркивается смысловое и стилистическое различие в употреблении специального неопределенно-личного местоимения и личного местоимения 2-го лица в обобщенном значении. Различие это является особенно резким в английском языке, где местоимение 2-го лица практически представлено только формой множественного числа ("you") - ввиду выпадения из системы современного языка формы единственного числа ("thou"). Поэтому противопоставление "one" и "you" и может выступить с особой силой. Именно такое противопоставление встречается в романе Джека Лондона «Мартин Иден», в VII главе - в диалоге, происходящем между героем романа и Руфью, которая обращает внимание на неправильности его речи:

"...What is bооze? You used it several times, you know".
"Oh, booze", he laughed. "It's slang. It means whiskey and beer - anything that will make you drunk".
"And another thing", she laughed back. "Don't use 'you' when you are impersonal. 'You' is very personal, and your use of it just now was not precisely what you meant". "I don't just see that".
"Why, you said just now to me 'whiskey and beer - anything that will make you drunk' - make me drunk, don't you see?"

Хотя в издании романа в составе собрания сочинений писателя (перевод под ред. E. Д. Калашниковой1 [1 См.: Лондон Дж. Сочинения. М., 1955, т. 5.]) это место и пропущено, как признанное, очевидно, непереводимым, перевести его с соблюдением известной разницы в стиле речи Мартина и Руфи все же было бы возможно:

«...Что такое пьянка? Знаете, вы несколько раз употребили это слово.
— О, пьянка, — засмеялся он, — это такое грубое словечко2 [2 В оригинале "slang", т. e. жаргон. Но русское «пьянка» к жаргонной речи не относится, поэтому в русском тексте может быть подчеркнут только известный налет просторечной грубости, выступающий, например, в сравнении с его более литературным синонимом «попойка». Возможен, впрочем, и более смелый вариант - вульгаризм «буза».]. Это — когда пьют и водку, и пиво — все такое, от чего вы можете запьянеть.
— И вот еще что, — засмеялась она в ответ. — Не употребляйте «вы», когда говорите в отвлеченном смысле. «Вы» — это нечто очень личное, и вы употребили его как раз не в том значении, какое имели в виду.
— Я этого что-то не понимаю.
— Ну, ведь вы же только что сказали: «водку и пиво — все такое, от чего вы можете запьянеть», т. e. такое, от чего я могу запьянеть. Понятно?».

Конечно, передать неопределенно-личное местоимение, которого нет в русском языке, каким-нибудь специальным словом русского языка — задача неисполнимая, но передать разницу между английским "one" и "you" с помощью безличного оборота, с одной стороны, и предложения обобщенно-личного, с другой, возможно. Кроме того — и это здесь тоже играет решающую роль — мы опираемся на более широкий контекст.
Как явствует из соотношения между примерами, верный по смыслу перевод того или иного предложения, содержащего неопределенно-личный оборот, вообще был бы невозможен вне контекста, хотя бы узкого, т. e. вне связи с предшествующим и последующим предложениями.
Как при передаче смысловой функции артикля, так и при передаче конструкций с неопределенно-личным местоимением, грамматическим особенностям языка подлинника прямого соответствия в русском языке не оказывается, и тем не менее находится возможность компенсировать функции этих элементов оригинала, воссоздать их смысловую роль с помощью других элементов грамматического строя и добавочных лексических средств.
Как видно было из примеров, специфические элементы грамматического строя языка, на который делается перевод, т. е. элементы, не имеющие прямого соответствия в ИЯ, играют особо активную роль (например, свободный порядок слов русского языка при передаче смысловой функции артикля). Следует обратиться именно к этой категории грамматических элементов.


ИСПОЛЬЗОВАНИЕ СПЕЦИФИЧЕСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ ГРАММАТИЧЕСКОГО СТРОЯ ЯЗЫКА,
НА КОТОРЫЙ ДЕЛАЕТСЯ ПЕРЕВОД

Вторая категория случаев грамматического расхождения между двумя языками, т. е. наличие в ПЯ специфических особенностей грамматики, которым нет прямого формального соответствия в ИЯ, ставит переводчика в особо благоприятные условия: он получает как бы добавочное средство для перевода иноязычного текста, играющее исключительную роль при передаче смысловой функции специфических элементов грамматики ИЯ, При этом возникает возможность более богатого выбора, естественно, вызывающая и некоторые трудности при взвешивании того, что именно требуется в данном случае и что более уместно по условиям русского контекста.

А) ИСПОЛЬЗОВАНИЕ КАТЕГОРИИ ВИДА В РУССКОМ ЯЗЫКЕ

Одним из специфических элементов грамматического строя русского языка, как и ряда других славянских языков, несомненно является категория вида глагола. Использование ее в переводе с германских и тех романских языков, где ее нет, связано прежде всего с передачей значения разных форм времени (простых и сложных). Однако соотношение между каждой из систем временных форм (например, французской или немецкой) с русскими видами слишком специфично (ср. например, разницу между разветвленной системой французских временных форм: imparfait, passe simple, passe compose и т. п., где имеются более постоянные соответствия русским видам, и формами Prateritum и Perfekt в литературном немецком языке, основное различие между которыми — стилистическое). Рассмотрение всех этих вопросов — необходимый раздел исследования, посвященного грамматическим соотношениям двух языков.
Здесь же должен быть затронут лишь один вопрос, общий для всех случаев перевода на русский язык, а именно — использование видовых форм для достижения перевода, полноценного с точки зрения русского языка, т. е. перевода, применяющего весь арсенал существующих языковых средств.
Грамматическая категория вида глагола, как специфическая особенность русского (и других славянских языков), издавна привлекала и привлекает сейчас внимание исследователей как отечественных, так и зарубежных.
Форма вида русского глагола является важнейшим средством передачи значений, выражаемых во многих других языках различием временных форм. Но кроме того, форма вида выполняет и особую роль, служа для различения того, что в подлиннике никак не разграничено. Другими словами, переводчику на русский язык часто приходится выбирать между двумя возможностями, которые непосредственно не диктуются подлинником, так сказать, не «вписаны» в него. Это бывает, в частности, тогда, когда переводится глагол, данный в неличной форме, будь то герундий (для английского языка) или инфинитив.
Вот, например, последний абзац книги Дефо «Приключения Робинзона Крузо»:

"And here I resolved to prepare for a longer journey than all these, having lived a life of infinite variety seventy-two years and learnt sufficiently to know the value of retirement, and the blessing of ending our days in peace".
«И здесь, порешив не утомлять себя больше странствованиями, я готовлюсь в более далекий путь, чем описанные в этой книге, имея за плечами 72 года жизни, полной разнообразия, и научившись ценить уединение и счастье кончать дни свои в покое"1 [1 Дефо Д. Робинзон Крузо. Перевод / Под ред. А. А. Франтовского, М.-Л., 1934, с. 774.].

В переводе обращает на себя внимание несовершенный вид глагола «кончать», как соответствие английскому герундию "ending". Казалось бы, привычнее и «глаже» в данном сочетании слов была бы форма совершенного вида — «кончить». Однако автор имел в виду не смерть героя, а промежуток времени (и притом, по-видимому, довольно длительный), охватываемый последними его годами. И замечание о счастье относится, конечно, не к тому, что ему предстоит «кончить жизнь», а к тому, что он кончает ее благополучно и спокойно. Несмотря на необычность и неожиданность именно этой формы вида, нельзя не согласиться с переводчиком и редактором, которые преодолели трудность задачи, на вид легкой и простой, взяв за основу смысл контекста, подсказавший нужное решение.
Наличие в русском языке форм вида, которых нет в ИЯ, может создавать в переводе специальные трудности: последние возникают, когда надо передать подряд несколько глаголов в инфинитиве, требующих, при переводе раскрытия выражаемых ими степеней длительности, которые могут оказаться ив противоречии ,друг с другом. Для примера — начало первой главы новеллы Флобера «Простое сердце»:

„Pendant an demi-siecle, les bourgeoises de Pont-l'Eveque envierent a Mme Aubain servante Felicite.
Pour cent francs par an, elle faisait la cuisine et le menage, cousait, lavait, repassait, savait brider un cheval, engraisser les volailles, Battre le beurre, et resta fidele a sa maitresse, - qui cependant n'etait pas иве personne agreable".

Трудность применения видовых форм здесь — не столько в отношении глаголов подлинника, выступающих в спрягаемой форме, сколько в отношении глаголов, которые по-французски даны в инфинитиве:
Ср. перевод П. С. Нейман:

«В продолжение целого полувека Фелиситэ, служанка г-жи Обэн, была предметом зависти понлэвекских обывательниц.
За сто франков в год она стряпала, убирала комнаты, шила, стирала, гладила, умела взнуздать лошадь, откармливать домашнюю птицу, сбивать масло и при этом была неизменно предана своей хозяйке, особе далеко не из приятных»1 [1 Флобер Г. Простая душа. М., 1934, с. 3.].

Внутреннее противоречие (и смысловое, и формально-грамматическое) наступает в том месте перевода, где сталкиваются рядом два инфинитива разной формы — «взнуздать» и «откармливать», причем глагол-сказуемое к которому они относятся («...умела») продолжает общую линию предложения («за сто франков в год она стряпала, убирала...») — так, как будто «за Сто франков в год она... умела взнуздать лошадь, откармливать домашнюю птицу...» и прочее: ведь смысл обстоятельственного сочетания «за сто франков в год» распространяется и на всю дальнейшую часть предложения.
Практически выход из противоречия может быть достигнут с помощью более решительного приема, а именно – разбивки предложения:
«В продолжении целого полувека служанка г-жи Обен Фелисите была предметом зависти понлэвекских дам.
За сто франков в год она стряпала, убирала комнаты, шила, стирала, гладила; она умела запрягать лошадь, откармливать птицу, сбивать масло, и оставалась верна своей хозяйке, хотя та была особа не из приятных». (Перевод Н. Соболева)2 [2 Флобер Г. Избр. соч. М., 1947, с. 508.].

В обоих рассмотренных переводах разные временные формы . спрягаемых глаголов (faisait.., cousait, lavait, repassait... et resta fidele) переданы одной и той же видовой формой [«стряпала...», «шила...», «была предана» (оставалась верна)], которая оказывается вполне достаточной для передачи разных видовременных оттенков.
Необходимость выбора в русском переводе одной из двух видовых форм глагола заставляет до конца раскрыть характер действия, обозначаемый иноязычным глаголом и в пределах контекста подлинника не вызывающий какого-либо сомнения. Это показывает, между прочим, следующий пример - начало одного из эпизодов «Путешествия по Гарцу» Гейне:

„Die Sonne ging auf. Die Nebel flehen wie Gespenster beim drittea Hahnenschrei. Ich stieg wieder bergauf und bergab, und vor mir schwebte die schone Sonne, immer neue Schonheiten beleuchtend".

Отрывок непосредственно не связан с предыдущей нитью повествования: это только начало нового фрагмента в общей цепи путевых впечатлений поэта. Таким образом, предшествующее ничего не говорит читателю и переводчику о том, в какой момент — во время ли восхода солнца или уже после него — мы застаем повествователя. Однако в существующих русских переводах, естественно, оказывается выбранным вполне определенный видовой вариант, а именно форма совершенного вида. Ср. четыре перевода:
«Солнце взошло. Туман рассеялся, точно привидения после третьего крика петуха. Снова пошел я вниз и вверх по горам, а предо мною катилось прекрасное солнце, освещая каждую минуту новые красоты». (Перевод П. И. Вейнберга)1 [1 Гейне Г. Полн. собр. соч. 1 Под. ред. П. И. Вейнберга. 2-е изд. СПб., 1904. т. 1, с. 145.].
«Взошло солнце. Туманы бежали, как призраки при третьем крике петуха. Я опять шел то в гору, то под гору, и передо мною плыло прекрасное солнце, освещая все новые и новые красоты». (Перевод М. Л. Михайлова)2 [2 Русский вестник, 1859, т. XX, март, кн. 2, с. 274.].
«Взошло солнце. Туманы рассеялись, как призраки при третьем крике петуха. Я снова стал взбираться на горы и спускаться с гор, а передо мною плыло прекрасное солнце, освещая все новые и новые красоты». (Перевод В. А. Зоргенфрея)3 [3 Гейне Г. Собр. соч. Т. 4, 1957, с. 39.].
«Солнце взошло. Туманы рассеялись, как призраки, когда третий раз прокричал петух. Я снова шел с горы на гору, а передо мною парило прекрасное солнце, озаряя все новые красоты». (Перевод В. О. Станевич)4 [4 Гейне Г. Избр. произв. М., 1950, с. 683.].
Различен в разных переводах порядок слов в начальной фразе («солнце взошло» и «взошло солнце»), но не случайна одинаковость вида глагола, на которую наталкивается дальнейший контекст — образ рассеивающегося тумана, вызывающего мысль о быстроте, мгновенности обозначенного здесь действия; эта мгновенность подчеркивается и сравнением с исчезающими или бегущими призраками; оттенок этой быстроты, мгновенности распространяется задним числом и на первое предложение и только отсюда — возможность выбрать нужную переводчику видовую форму. В результате учета смысловых связей с контекстом никакой неясности, неопределенности не остается, хотя видовой оттенок и не «вписан» в ту или иную глагольную форму подлинника1 [1 По данному вопросу см. также: Бархударов Л. С. Язык и перевод, с.145-146.].

Б) БОЛЬШЕЕ РАЗНООБРАЗИЕ ПРИЧАСТНЫХ ФОРМ
В РУССКОМ ЯЗЫКЕ ПО СРАВНЕНИЮ С РОМАНСКИМИ
И ГЕРМАНСКИМИ ЯЗЫКАМИ

Система русских причастных форм, складывающаяся из причастий как настоящего, так и прошедшего времени действительного и страдательного залогов совершенного и несовершенного вида, гораздо богаче, чем совокупность причастных форм английского, французского и, в особенности, немецкого языка. Если к этому добавить наличие в русском языке деепричастия, неполным и непостоянным соответствием которого в романских и германских языках является причастие в краткой форме, то станет очевидным, насколько русский язык в данном случае богаче формами для выражения того, что в других языках выражается с помощью более узкого круга средств или вовсе без привлечения данной грамматической категории. Так, русское причастие действительного залога прошедшего времени может быть использовано для передачи определительного придаточного предложения языка подлинника, где активное действие в прошедшем времени может быть выражено с помощью спрягаемой формы глагола. Ср.:

"... the past of Gorki was the path of the working class which made the revolution possible".
«... прошлое Горького - это путь рабочего класса, сделавший революцию возможной»2 [2 Фокс Р. Роман и народ. Л., 1939, с. 224. Конечно, кроме причастного построения, здесь мог бы быть применен формально более близкий перевод- с помощью придаточного же предложения («который сделал возможной»). Однако, если в известных условиях это было бы вполне закономерно, То в данном случае, имея в виду краткость всего предложения, такой способ перевода слишком выделил бы момент действия, а относительное местоимение («который») могло бы быть понято, как связанное с последним существительным главного предложения («класс»), а не со словом «путь».].

Аналогичные случаи соотношения придаточного определительного предложения и русского причастного оборота могли бы быть приведены из переводов также с французского и немецкого языков.
Русское деепричастие, помимо своей роли, как средства передачи причастий в краткой форме, может применяться в переводах и для передачи обстоятельственных придаточных предложений времени или образа действия. Ср.:

«„Store mich nicht!" - rief er ihr entgegen, indem er den Kranz auffing». (W. Goethe, Die Wahlverwandschaften)
«„He мешай мне!" - крикнул он ей в ответ, подхватывая венок»1 [1 Гёте И. В. Избирательное сродство / Пер. А. В. Федорова. - В кн.: Гёте И. В. Собр. соч. М., 1978, т. 6, с. 390.].

Или - перевод театральной ремарки, построенной как обстоятельственное (образа действия) придаточное предложение:

„Der Prinz (indem er nur eben von dem Bilde wegblickt)". (G. E. Lessing, Emilia Galotti).
«Принц (оторвавшись только в этот момент от портрета)»2 [2 Лессинг Г. Э. Избр. произв. М., 1953, с. 113.].

Русское деепричастие нередко служит и для передачи инфинитивных сочетаний, сопровождаемых отрицанием, например:

„Du mochtest ihn toten lassen," — erklarte Henri, ohne sich zu ihnen hinzusetzen. (H. Mann, Die Jugend des Konigs Henri IV}.
«Тебе хотелось бы его убить», — сказал Анри, не садясь к ним.

Дословный вариант («без того, чтобы сесть к ним»), разумеется, отпадает по своей искусственности и полной стилистической неприемлемости.

В) ПРИМЕНЕНИЕ УМЕНЬШИТЕЛЬНЫХ СУФФИКСОВ
И СУФФИКСОВ СУБЪЕКТИВНОЙ ОЦЕНКИ ПРИ ПЕРЕВОДЕ НА РУССКИЙ ЯЗЫК

Отличительной морфологической особенностью русского языка (по сравнению с целым рядом других языков, в частности, с французским, английским, немецким и мн. др.) является широко развитая система суффиксов, выражающих количественную степень или субъективную оценку и связанных как с категорией существительных, так и с категорией прилагательных. Наличие этих суффиксов у прилагательных особенно характерно, так как в названных западноевропейских языках они в прилагательных отсутствуют; что же касается существительных, то в немецком языке имеется лишь суффикс уменьшительный, во французском тот же суффикс применяется лишь к очень ограниченному числу имен существительных, в английских же существительных он почти вовсе отсутствует. То, что выражается по-русски суффиксами, в этих языках может быть выражено, главным образом, специальным лексическим добавлением — прилагательным, указывающим на размер („klein", „gro?", „ein wenig", „petit", „grand", „un peu"; "little", "big" и т. п.), на ласкательное отношение говорящего к лицу или предмету („lieb", „nett", „cher", Joli"; "dear", "pretty" и т. д.) или может быть и вовсе не выражено, лишь подразумеваясь или выражаясь широким контекстом. В переводе же при передаче существительных и прилагательных (реже наречий) подлинника возникает возможность, если в контексте есть для этого условия, воспользоваться данной специфической чертой морфологии русского языка, способной выразить иногда важный смысловой оттенок слова. Примеры применения этого приема в переводах с французского:
„Elle avait unjupon rouge fort court qui laissait voir des has de soie blancs avec plus d'un trou, et des souliers mi-:gnons de maroquin rouge..."

„Une robe r paillettes, des souliers bleus a paillettes aussi, des fleurs et des galons partout..."
„Tout cela, il fallut encore que je le portasse dans des sacs de papier..."

„— Sais-tu, mon fils, que je crois queje t'aime un-peu?"

„Elle trouvait plaisante, maintenant, sans doute, cette insistance, car elle riait par petits rires brefs, saccades".
„Et il se sentit remue par cet aveu sflencieux, repris d'un brusque begum pour cette petite bourgeoise boheme et bon enfant..."
«На ней была очень короткая красная юбка, позволявшая видеть белые шелковые чулки, довольно дырявые, и хорошенькие туфельки красного сафьяна...»1 [1 Мериме П. Избранные новеллы. М., 1953, с. 129.].
«Платье с блестками, голубые туфельки тоже с блестками, всюду цветы и шитье...».
«Все это я опять должен был нести в бумажных мешочках...».
«Знаешь, сынок, мне кажется, что я тебя немножко люблю»2 [2 Там же, с. 136,138,139.]. (Перевод М. Л. Лозинского)
Мадлену, видимо, забавляло его упорство, - на это указывал ее короткий и нервный смешок»3 [3 Мопассан Г. Милый друг. Полн. собр. соч. М., 1947, т. VI, с. 204.].
«И, взволнованный этим молчаливым признанием, он вдруг почувствовал, что его опять потянуло к этой взбалмошной и добродушной мещаночке...»4 [4 Там же. с. 208.]. (Перевод H. М. Любимова)

Во всех приведенных примерах перевода, совершенно обыкновенных, чуждых всякого элемента непривычности, применена морфологическая особенность, которая отсутствует в ИЯ: ни одно из существительных, переведенных на русский язык с использованием уменьшительной формы- „soulier", „sac", „fils", „bourgeoise", „rire" — не допускает во французском языке применения уменьшительной формы. В некоторых случаях, как видим, лексическим средством выражения значения уменьшительности во французском тексте выступает прилагательное („petit", „mignon").
Иногда лексическое значение прилагательного вызывает в переводе применение уменьшительного суффикса как в существительном, так и в прилагательном („souliers mignons" — хорошенькие туфельки). Наличие уменьшительного суффикса в существительном подлинника может также вызвать применение соответствующего суффикса и в прилагательном перевода в порядке экспрессивного морфологического согласования, вызывающего усиление стилистической окраски, которая присуща суффиксу.
Во всех приведенных выше примерах использование русского суффикса при переводе не вызывает сомнений, так как вполне соответствует как предметному значению слов подлинника, так и стилистической окраске текста. Надо, впрочем, сказать, что русские переводчики XIX века, в том числе и выдающиеся, несколько злоупотребляли этим специфическим элементом русской морфологии как средством подчеркивания или сгущения стилистической окраски (особенно при переводе с немецкого). Вот один из таких, во всяком случае, спорных по результату примеров применения суффикса субъективной оценки (усиленного) в структуре наречия:

„Oder was es einjunger Liebender, der in den Armen seiner Geliebten jenen Unsterblichkeitsgedanken dachte, und ihn dachte, weil er ihn fuhlte, und weil er nichts anderes fuhlen und denken konnte! - Liebe! Unster-blichkeit! - In meiner Brust ward es plotzlich so heifi da? ich glaubte, die Geographen batten den Aquator verlegt, und er laufejetzt gerade durch mein Herz".
«Или родилась эта идея бессмертия у юного любовника, в объятиях его милой, и думал он об этой идее, потому что чувствовал ее, и ничего другого не мог ни думать, ни чувствовать! Любовь! Бессмертие! У меня в груди стало вдруг так жарко, что я поневоле подумал: уж не промахнулись ли географы и не пролегает ли экватор прямёхонько через мое сердце»1 [1 Гейне Г. Гарц. «Русский вестник», 1859, т. XX, март, кн. 2, с. 265. (Перевод М. Л. Михайлова).].

Итак, в практике переводческой работы при использовании русских суффиксов также нет и не может быть стандарта. Если при одних условиях они закономерно используются там, где в подлиннике ничего формально соответствующего им нет, то при других условиях они в переводе оказываются спорными (или полностью неуместными) даже независимо от наличия формального основания в иноязычном тексте.
Целесообразность применения русских суффиксов (или отказа от них) при переводе определяется, таким образом: 1) соотношением смысловых функций соответствующего лексического элемента подлинника и русского слова с суффиксом субъективной оценки и 2) смысловыми и стилистическими факторами того более обширного целого (предложения, иногда абзаца или цепи абзацев), в котором находятся соотносительные элементы подлинника и перевода.
Само собою разумеется, что при переводе с русского на такие языки, где суффиксы субъективной оценки употребительны в меньшей степени или не представлены вовсе, возникает особая задача, решаемая путем применения добавочных лексических средств1 [1 См.: Бархударов Л. С. Язык и перевод, с. 121.].


ОТКАЗ ОТ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ГРАММАТИЧЕСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ ПЯ, ФОРМАЛЬНО СОВПАДАЮЩИХ
С ЭЛЕМЕНТАМИ ИЯ, НО ОТЛИЧНЫХ ОТ НИХ
ПО ФУНКЦИИ

<< Пред. стр.

страница 4
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign