LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 3
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Вообще весь последний период в развитии советской переводной литературы (с середины 1950-х годов) был временем непрерывно повышавшихся требований к качеству переводов. Огромное разнообразие переводимого материала (классического и современного, зарубежного и национального) предполагало, конечно, соответствующее разнообразие и изобретательность в конкретных средствах, применяемых в зависимости от характера подлинника. Но в общих принципах перевода, в подходе к задаче, в методе наблюдается значительно большее единство, чем раньше. Это большее единство становится возможным благодаря тому, что постепенно изживались и изживаются такие распространенные прежде (особенно в 1920-1930-е гг.) пороки перевода, как субъективный произвол, искажавший и форму, и содержание произведения, как случаи языковой небрежности, как стилистическая робость, как формализм и буквализм. Проявления последнего встречаются все реже. Опыт же перевода необыкновенно обогатился Это и позволяет концентрировать все внимание на достижении основной цели перевода — правдивой передаче оригинала с помощью широко варьируемых приемов (в пределах смысловой и стилистической верности подлиннику). Можно сказать, что наше время в Истории перевода — время возросшего мастерства, более свободного владения средствами перевода и недогматического отношения к делу.
Знаменательно, что благодаря плодотворному развитию переводной литературы (на русском языке), всегда отвечающей большому читательскому интересу, стало возможно и необходимо вернуться к грандиозному горьковскому плану объединения лучших произведений мировой классики в одном обширном собрании книг. Эту задачу выполнила серия «Библиотека всемирной литературы», выпущенная Издательством «Художественная литература» (200 объемистых томов) и увенчанная по ее завершении Государственной премией СССР. Состав серии явился отнюдь не прямым повторением плана издательства «Всемирной литературы», в котором, в соответствии с замыслом Горького, упор делался на период истории литературы с конца XVIII до начала XX вв. (от Первой Французской революции до революции Октябрьской): в изданной ныне серии представлен мировой литературный процесс от глубокой древности до наших дней. Идее же Горького в этом издании отвечают основные принципы — огромная широта масштаба, планомерность отбора произведений и высокое качество переводов и научного аппарата. Выпуск серии стал как бы смотром выдающихся достижений и переводчиков и ученых-литературоведов (авторов вступительных статей и комментариев).
Для полноты картины надо отметить, что в работе по переводу с национальных языков на русский имелся и не преодолен до сих пор один существенный недостаток. Это — то обстоятельство, что часто, из-за незнания переводчиком языка подлинника, переводы и делались, и делаются с помощью подстрочников, которые к тому же иногда неудовлетворительны, и переводчик оказывается таким образом во власти русского прозаического текста, сквозь который ему приходится угадывать подлинник. Подстрочник — своеобразное, нередко уродливое явление, в котором требуется совместить и стремление к дословности (поскольку переводящий должен знать все элементы текста), и смысл; часто это не удается, так как одно исключает другое. Союзом писателей СССР было организовано несколько совещаний о переводах (в 1950-70-х гг.), на которых был осужден метод работы по подстрочнику (хотя и была признана невозможность сразу же отказаться от него, а тем самым — необходимость улучшить подстрочники) и поставлена перед переводчиками задача изучать национальные языки братских народов СССР. Сейчас эта задача выполняется, к сожалению, лишь в известной степени: ряд переводчиков (и прозаиков, и поэтов) специализируется в отдельных языках, а при переводе на русский язык с таких близкородственных языков, как украинский или белорусский, от подстрочников в принципе отказались. Но при переводе с языков грузинского, армянского, нередко — с тюркских языков, а также с некоторых зарубежных языков (Азии и Африки) перевод с помощью подстрочника практикуется еще постоянно. Нечего и говорить, какие преимущества дает переводчику — и поэту, и прозаику — владение языком оригинала и знание культуры народа, когда оно соединяется с переводческим дарованием и профессиональным мастерством, как, например, в деятельности С. Иванова, В. Ганиева, Э. Ананиашвили и ряда поэтов-переводчиков с тюркских языков, украинского, белорусского.
Подводя итоги сказанному, можно вкратце сформулировать характерные особенности советского искусства перевода и принципы издательской деятельности в этой области. Эти особенности:
1) Широта и разнообразие переводимого материала.
2) Принципиальность и плановость отбора переводимых произведений.
3) Общий высокий уровень мастерства, основанный на идейно-смысловой верности перевода и сохранении художественного своеобразия подлинника, т. е. на правдивости перевода, условиями для которого являются: а) высокое качество родного языка, предполагающее полное преодоление буквализма, тенденций к какому бы то ни было насилию над родной речью и б) разнообразие средств, применяемых в отдельных конкретных случаях.
4) Творческое отношение к переводу и отсутствие догматизма в самих принципах перевода, допускающих большую свободу и гибкость в их применении.
5) Наличие научной основы в организации работы по переводу, по редактированию, по выпуску в свет переводной литературы. Характерно, что в советских издательствах (начиная с деятельности издательства «Всемирная литература») выработался особый тип издания — научного издания классических произведений иностранных и братских национальных литератур. Господствующим стад тот принцип, что работе переводчика должен предшествовать выбор наиболее достоверного и авторитетного текста подлинника — с учетом существующих редакций и вариантов, последней авторской воли, отдавшей предпочтение тому или иному из них, с учетом работы комментаторов-текстологов и существующих реальных комментариев.


КРАТКИЙ ОБЗОР НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
ПО ВОПРОСАМ ПЕРЕВОДА

А) ПЕРИОД С 1919 ПО 1941 ГОД В СССР

Практический интерес к переводу, вызванный интенсивным развитием переводной литературы, вскоре уже стал перерастать в интерес теоретический. Параллельно с развитием советской художественной литературы в течение первых двух десятилетий ее истории не переставали появляться — сперва редко, а в дальнейшем всё чаще — посвященные переводу работы, в том числе и историко-литературные: статьи в журналах и сборниках, немногочисленные еще книги — учебники или учебные руководства, монографии. Материал переводов художественной литературы по самому своему существу вызывает наиболее сложные вопросы (по сравнению с другими видами перевода) и наиболее острую их постановку.
При исследовании этих вопросов отечественными филологами благоприятную роль всегда играла тесная связь между практикой и теорией, т. е. в данном случае — между современной переводной литературой и филологической мыслью. С принципиальными соображениями об искусстве перевода выступали его выдающиеся мастера (К. И. Чуковский, М. Л. Лозинский, М. М. Морозов, И. А. Кашкин и др.). Большинство работ, появившихся в течение данного периода, строится на материале переводов новых и современных, дает критическую их оценку или разбор метода работы в тем или ином переводе. Иногда это - критический разбор определенного перевода или автокомментарий переводчика к своей работе в форме предисловия или послесловия, т. е. в той или иной степени обобщение своих переводческих принципов.
Начало изучения перевода в нашей стране восходит еще к деятельности издательства «Всемирная литература». В брошюре «Принципы художественного перевода», выпущенной этим издательством в 1919 г., была опубликована статья К. И. Чуковского «Переводы прозаические», впоследствии развитая им в целую книгу, которая неоднократно дополнялась и перерабатывалась им. Статья эта имела то огромное достоинство, что вопрос о всякой трудности перевода автор стремился разрешить конструктивно, опираясь при этом на практику, и что он все время исходил из интересов живого литературно-полнокровного русского языка и из требования воспроизвести художественное своеобразие подлинника. Так же, как и последующие издания его книг о переводе («Искусство перевода», 1936; «Высокое искусство», 1941, 1964 и др.), сыгравшие большую роль в развитии и переводческого искусства, и переводческой науки, она написана чрезвычайно живо, доступно и способна заинтересовать широкого читателя своей темой, несмотря на ее специальный характер.
В статье Ф. Д. Батюшкова, помещенной во 2-м расширенном издании той же брошюры («Задачи художественных переводов»), формулируется, что «принцип настоящего художественного перевода — один: стремление к адекватности. Условия его достижения различны. Переводчик находится в зависимости не только от своего умения пользоваться средствами родного языка, но и от общего характера этого языка, его гибкости и общих свойств нации»1 [1 Принципы художественного перевода. 2-е изд. Пг., 1920, с. 12.].

Считая, что «никакой, даже самый совершенный, перевод не, может вполне заменить чтение художественного произведения в подлиннике»2 [2 Там же, с. 10.], Ф. Д. Батюшков из этого положения отнюдь не делал пессимистического вывода о невозможности и бесцельности перевода. В соответствии с задачами и духом нового издательства, рассчитанного на интересы нового читателя, в глазах которого перевод должен был заменять оригинал, он далее писал:

«Всех языков знать нельзя, а поверхностное знакомство с иностранным языком... не. вводит нас в понимание его сущности. Отсюда можно вывести другое положение, что лучше пользоваться хорошим переводом, чем читать произведения иностранной литературы в подлиннике при несовершенном знании чужого языка»3 [3 Там же, с. 11.].

И затем уже указывались условия, которым должен удовлетворять хороший перевод. Статья. Ф. Д. Батюшкова ныне существенно устарела, но для своего времени содержала новые и полезные положения.
Многие недостатки старых переводов, с которыми сразу же столкнулось в своей работе издательство «Всемирная литература», были столь элементарны и вместе с тем многочисленны (вставки и пропуски, сделанные переводчиком по своему усмотрению, погрешности против русского языка), а преодоление их являлось делом настолько реальным, что самая задача хорошего перевода представлялась, может быть, несколько упрощенно. Очень большое внимание в первое время было обращено на соблюдение формальных особенностей подлинника - размера и ритма в стихах, количества повторений в прозе, прямого вещественного смысла отдельных образов и т. п.
Между тем, в литературной критике, в теоретических работах начала 1920-х годов еще весьма живучи были давние представления о переводе, как о задаче, невыполнимой по самому, своему существу, поскольку недостижима абсолютная или «идеальная» точность. Под этой «идеальной» точностью подразумевалось воспроизведение совокупности всех формальных элементов подлинника при сохранении их смысловой и стилистической роли, так сказать — «перевод переводов»1 [1 См., например, предисловие Андрея Белого к переводу «Песни о любви и смерти корнета Кристофа Рильке». Р. М. Рильке. - Альманак «Свисток», №3. М.,1924.]. Такое понимание точности, естественно, становилось тормозом для развития как практики, так и теории перевода: являясь нереальным, как противоречащее стилистическим возможностям живого языка, оно, разумеется, дезориентировало и самих переводчиков и теоретиков. Для того, чтобы приблизить работы о переводе к реальным требованиям литературы, необходимо было, таким образом, преодолеть понимание перевода как невыполнимой задачи, с одной стороны, и разрушить догматическое понятие абсолютной или «идеальной» точности, с другой. Необходимо было также выдвинуть в теории такой критерий, который давал бы возможность объективно характеризовать степень соответствия между оригиналом и переводом.
В русской литературоведческой науке 1920-х годов Ю. Н. Тыняновым было предложено новое и методологически важное понятие конструктивной функции элемента литературного произведения как системы, функции, определяемой его соотнесенностью с другими элементами и тем самым со всей системой в целом2 [2 Тынянов Ю. Н. О литературной эволюции. - В кн.: Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977, с. 171 (названная статья впервые опубликована в 1927 г.). В некоторых историко-литературных статьях (в частности - «Тютчев и Гейне» - см. названную книгу) Ю. Н. Тынянов специально затрагивал тему перевода.]. Этим понятием охватывались, естественно, и элементы языка литературного произведения. Для исследования переводов в их соотношении с оригиналами различение конкретного элемента языковой формы, с одной стороны, и его смысловой и художественной функции, с другой, обещало быть плодотворным - тем более, что с этим совмещалась возможность и такого положения, когда формально различные элементы оказываются носителями одинаковой функции. Мысль об этом автор настоящей книги попытался развить в одной из своих ранних статей, где, полемизируя с нормативным представлением об «идеальной точности», он предлагал рассматривать его в исторической обусловленности и где впервые было применено понятие «теория переводов»3 [3 См.: Федоров А. В. Проблема стихотворного перевода. - В кн.: Поэтика. П. Л.,1927.].
Отечественные филологи, литературные критики и сами переводчики, писавшие о переводе в течение 1920 - 1930-х годов и также возражавшие против применения нереального понятия «идеальной точности», прошли, однако, неровный и непрямой путь, ибо в их воззрениях на перевод были как противоречия, так и ошибки, обусловленные формалистическими взглядами. Но во всяком случае критика представления об «идеальном переводе» вызывала тот положительный результат, что внимание сосредоточивалось на изучении формальных отклонений перевода от подлинника, с помощью которых только и может быть в ряде случаев достигнуто функциональное соответствие. Эта возможность подтверждалась и данными истории литературы. Тем самым существенное значение приобретал момент выбора между разными возможностями перевода — момент творческий.
Проявившаяся в переводах 1930-х годов тенденция к формально точному воспроизведению подлинника (см. предыдущий раздел главы) основывалась на преувеличенном представлении о роли каждого отдельного элемента в системе целого; целое при этом мыслилось не как система, а как совокупность слагаемых, каждое из которых должно быть по возможности передано для того, чтобы в результате получилось достойное подобие целого. Чисто языковые особенности подлинника тем самым нередко приравнивались к стилистическим, и вместо исполнимой задачи-воспроизведения стилистических функций тех или иных элементов оригинала — возникала нереальная в целом задача формального копирования его языковых особенностей. Естественно, что такое понимание задачи заводило в тупик и практику перевода, и его изучение. И для того, чтобы вывести изучение перевода из этого тупика, нужно было перенести внимание на литературное произведение, как на целое, на тесную функциональную взаимосвязанность всех его составных частей и особенностей, всех его языковых элементов в их единстве с содержанием — на их смысловую и художественную роль в системе целого и на неизбежность творческого отбора определенных элементов. Возможность механического переноса всех особенностей оригинала на почву другого языка должна была быть категорически отвергнута.
Указания на роль целого для понимания и передачи отдельного элемента в произведении, на связь произведения со всем творчеством автора, на необходимость для переводчика учитывать эту связь и на недопустимость Механического подхода К решению задачи содержатся, в частности, в заметках А. М. Горького о переводе, Относящихся ко времени его руководства издательством «Всемирная литература» и опубликованных К. И. Чуковским:

«Мне кажется, — пишет Горький, — что в большинстве случаев переводчик начинает работу перевода сразу, как только книга попала ему в руки, не прочитав ее предварительно и не имея представления об ее особенностях. Но и по одной книге, даже в том случае, если она хорошо прочитана, нельзя получить должного знакомства со всей сложностью технических приемов автора и его словесных капризов, с его музыкальными симпатиями и характером его фразы, — со всеми приемами его творчества.
...Необходимо иметь возможно точное представление не только о том, что любит автор и о чем он говорит охотно, но и о том, что ему ненавистно и чуждо, о чем он предпочитает молчать. Следует читать все, что написано данным автором или же по крайней мере — хотя бы все его книги, признанные лучшими... Переводчик должен знать не только историю литературы, но также историю развития творческой личности автора, — только тогда он воспроизведет более или менее точно дух каждой книги в формах русской речи»1 [1 См.: Чуковский К. И. Высокое искусство. М., 1964, с. 349-350 (Приложения).].

Высказанная здесь Горьким мысль о важности широкой историко-литературной подготовки для переводчика в дальнейшем многократно развивалась в журнальных и газетных статьях о переводе (в течение 30-х годов), причем требования, предъявляемые к подготовке переводчика, значительно расширялись: речь шла о необходимости специально языковедческих знаний.
В некоторых работах о переводе, появившихся в начале 1930-х годов, упор был сделан на многообразие форм и методов перевода, известных из истории литературы, на богатство и разнообразие средств, используемых в том или ином случае, на действительные возможности в передаче подлинника, на закономерность отклонений от «буквы оригинала» и на роль исторических условий в формировании понятия «точного» перевода.
Эти вопросы выдвигали в своих работах К. И. Чуковский2 [2 Чуковский К. И. Принципы художественного перевода. - В кн.: Чуковский К., Федоров А. Искусство перевода. Л., 1930, с. 24-28.] и М. П. Алексеев. Статья последнего3 [3 Алексеев М. П. Проблема художественного перевода, цит. изд., с. 157-173.] содержит сжатый и насыщенный богатыми фактическими данными очерк развития перевода в Западной Европе и в России, обзор основной научной литературы и разносторонний анализ проблемы художественного перевода. В результате этого анализа, взвесив различные воззрения на перевод, автор констатировал:
«Как ни велики и разнообразны трудности перевода, стоящие перед человекам, серьезно относящимся к своей задаче, — перевод, как одно из орудий культуры, неизбежен и необходим»4 [4 Там же, с. 163.].
Важнейшим событием для изучения перевода явилось опубликование той части наследия Маркса и Энгельса, где они говорят о переводе, а именно - писем Маркса к Бракке о переводе книги Лиссагаре, статьи Энгельса о книге Карлейля, статьи Энгельса «Как не следует переводить Маркса» и др.5 [5 Подробнее об этом - см. в главе третьей.] Первой работой, представляющей попытку применения принципов марксистско-ленинской методологии к изучению перевода, является статья А. А. Смирнова «Перевод» в «Литературной энциклопедии», т. 8 (1934). В этой статье намечено также одно из основных конструктивных понятий теории перевода — «адекватность», в определение которого введено указание на возможность не только прямых соответствий оригиналу, но и замен (по терминологии А. А. Смирнова — «субститутов»), т. е. использования соответствий более отдаленных (не по форме, а по функции - в связи с общим характером переводимого произведения).
В применении к художественному переводу понятие адекватности означает соответствие подлиннику по эстетической функции; другими словами, оно означает, что перевод сам по себе, как произведение слова, становится носителем художественной ценности — ибо и подлинник обладает ею. М. Л. Лозинский в докладе «Искусство стихотворного перевода», прочитанном на первом Всесоюзном совещании переводчиков в январе 1936 г., следующим образом определял общую задачу переводчика-поэта:

«Он должен стремиться к тому. чтобы его перевод: произвел ото же впечатление, что и подлинник, чтобы он был ему эстетически равноценен. А для этого его перевод должен обладать внутренней эстетической ценностью, самоценностью. Это должны быть хорошие стихи, убеждающие сами по себе. Они должны быть вкладом в свою поэзию» (курсив мой — А. Ф.)1 [1 Дружба народов, 1955, № 7, с. 166.].

Сказанное здесь о переводе стихов может быть отнесено и к переводу любого художественного произведения: принцип адекватности предполагает способность перевода выполнять ту же роль, какую играет оригинал, - быть источником художественного наслаждения. Из этого положения вытекает и понимание роли языка в любом переводе — будь то перевод стихов, художественной прозы, общественно-политического текста: язык перевода должен быть убедителен сам по себе как язык оригинального произведения. Таким образом, определение принципа переводимости и понятия адекватности вырисовывалось и в литературном, и в языковом плане.
Специальному рассмотрению понятий переводимости и непереводимости и положительному решению вопроса о возможности перевода посвящена статья А. М. Финкеля «О некоторых вопросах теории перевода»2 [2 Научные записки Харьковского государственного педагогического института иностранных языков. 1939, т. I, с. 59-82.]. В ней критически разобран обширный материал философско-лингвистических высказываний. Ход методологических рассуждении автора не вызывает возражений, однако следует пожалеть о том, что подробно обоснованный автором (в теоретическом плане) тезис о переводимости мало подкреплен конкретными языковыми примерами из практики перевода.
Другая попытка обосновать идею переводимости и возможность ее применения была предпринята — преимущественно эмпирическим путем, т. е. с помощью примера успешных результатов в преодолении больших формальных трудностей- в моей книге «О художественном переводе» (Л., 1941), где, как ее автору представляется теперь, была проявлена излишняя прямолинейность в подходе к сложнейшей теоретической задаче, требующей гораздо большего внимания к воспроизведению оригинала в его целом, к соотношению целого и деталей, к неизбежности отдельных утрат и к их компенсации.
Деятельность отечественных исследователей и критиков перевода за 1920-1930-е годы объединяет одна общая черта — комплексный подход к постановке вопросов и к анализу рассматриваемых явлений, сочетание лингвистических и литературоведческих интересов, точнее — отсутствие попыток разграничить их, направить по раздельным руслам. Лингвистическую основу и вполне лингвистический характер имели только учебники и учебные пособия по переводу научной и научно-технической литературы (с английского и немецкого языка на русский).
Традиция изучения особенностей, задач и средств научного и научно-технического перевода восходит к началу 1930-х годов. Уже был взят курс на индустриализацию страны, осуществлялась уже первая пятилетка, и тогда, наряду с лозунгом «технику в массы», был актуален и популярен еще другой — «иностранные языки в массы». Тогда же впервые стал закладываться прочный, методически надежный фундамент преподавания иностранных языков в технической высшей школе — на основе тех принципов методики, которые ранее — еще в 1920-х годах — в связи с основными целями преподавания иностранных языков разрабатывал Л. В. Щерба.
Это преподавание — в пределах отпущенного числа учебных часов — велось в основном целесообразно, с установкой на реально доступную цель, т. е. на чтение, понимание и перевод специальных текстов. Несколько позднее — с середины 1930-х годов — стали появляться первые учебники и учебные пособия по переводу научной и технической литературы. Надо подчеркнуть, что в досоветское время ничего подобного — даже и в таких относительно скромных размерах — не предпринималось.
В 1930-е годы это были еще разрозненные, но уже целенаправленные усилия отдельных преподавателей высших учебных заведений или переводчиков специальной литературы, заинтересованных в обобщении накопленного педагогического или переводческого опыта и в передаче его ученикам или коллегам по профессии. Первыми по времени были небольшая книжка Я. И. Рецкера «Методика технического перевода» (М., 1934), растянувшийся на ряд лет курс лекций (в 12 выпусках) М. М. Морозова для заочников «Техника перевода научной и технической литературы с английского языка на русский» (М., 1932-1938) и такой же курс автора этой книги «Теория и практика перевода немецкой научной и технической литературы на русский язык» (М., 1932-1936, 2-е изд. — 1937-1941).
К концу 1930-х годов число таких работ существенно увеличилось. Строились они на материале английского и немецкого языков. Основным результатом было выявление определенных достаточно устойчивых лексических и грамматических признаков стиля научных и технических текстов (термин «функциональный стиль» тогда еще не был принят) и установление возможности давать практические указания, рекомендации, советы — как решать систематически возникающие в конкретных случаях повторяющиеся, параллельные полностью или частично переводческие задачи. А за этими рекомендациями и советами, выводившимися эмпирически, стояло уже и нечто большее, хотя и улавливавшееся только приблизительно — понятие объективно существующих закономерностей в соотношении между языками и их функциональными стилями.
Оглядываясь на путь, пройденный с 1919 г. по 1941 г. теоретической мыслью отечественных переводчиков, ученых-филологов, критиков, естественно задаться вопросом: была ли за это время построена не нормативная концепция перевода, а цельная и определенная его теория как научная дисциплина, как система точных (или более или менее точных) определений основного предмета рассмотрения, его компонентов, метода исследования и тех категорий, в которых оно осуществлялось бы? Дать однозначно утвердительный ответ на поставленный вопрос, думается, нельзя. Когда уже много позднее, в 1950-х годах И. А. Кашкин водной из своих статей1 [1 Кашкин. И. А. В борьбе за реалистический перевод. - В кн.: Вопросы художественного перевода. М., 1955, с. 148.] сделал попытку оценить — в очень общей форме и в строго не оговоренных временных рамках, но явно в широкой хронологической перспективе, т. е. и с учетом всего предшествующего периода - различные взгляды на перевод, он ни в одной концепции не признал наличия убедительно обоснованной последовательно построенной теории. Так, книгу К. И. Чуковского «Высокое искусство» (1941 г.) он нашел слишком фрагментарной, хотя и высказал согласие с ее основной установкой, моя же книга «О художественном переводе» вызвала у него принципиальные возражения, как посвященная слишком сложным и исключительным случаям («изыскам и редкостям») в переводческой работе. Других конкретных имен критик не назвал. Хотя ход его рассуждений не был методологически безукоризненным и понятие теории представлено зыбко (причем практические результаты в ряде характеристик явно приняты за теоретическую точку зрения, т. е. теория от практики не была отграничена), критик был прав в одном: теория перевода (в данном случае — художественного), которая исчерпывала бы предмет во всей его многогранности, не впадая в противоречия с многообразием фактов, и достаточно аргументировала бы определяющие положения, не ограничиваясь только их иллюстрацией, еще не сложилась. Для этого был ряд причин.
Объектом изучения являлся перевод художественной литературы — вне сопоставления его с переводом других видов материала, которое могло существенно уточнить и конкретизировать его специфику как сложнейшего и ответственнейшего по своим задачам2 [2 Подобные сопоставления проводились в некоторых теоретически направленных руководствах по научно-техническому переводу для показа его особенностей по сравнению с переводом художественным (см.: Морозов М. М. Техияка перевода научной и научно-технической литературы с английского языка на русский. Вып. VIII-XI. М., 1933-1935; Федоров А. В. Теория и практика перевода немецкой научной и научно-технической литературы на русский язык. Вып. IX-X. М., 1935), но делалось это по неизбежности на весьма ограниченном материале.]. Сложность предмета изучения, как требующего не только комплексного применения языковедческих и литературоведческих методов, но и специальной углубленной работы по их раздельным руслам, не была осознана. Работы о художественном переводе, будь то статьи или книги, писались преимущественно (и нередко пишутся ныне) не в форме филологических исследований, а в жанре литературно-критических эссе (как, например, книга К. И. Чуковского, имеющая тем не менее глубокое принципиально-теоретическое содержание, или статьи И. А. Кашкина). Принцип связи теории и практики понимался главным образом недифференцированно: если полностью оправдало себя постоянное использование данных переводческой практики как материала исследования, если правомерен был расчет на пользу теоретических положений для дальнейшей практики, то сама формулировка этих положений чрезвычайно часто принимала характер прямолинейных советов и рекомендаций (категорического признания допустимости или недопустимости тех или иных приемов перевода); происходило смешение целей учебно-практических и собственно теоретических. Все это не создавало еще условий для перехода к обобщениям большого масштаба.
Однако сказанное отнюдь не означает, что теоретическая работа не двигалась вперед. Напротив, были прочно установлены такие важные понятия, как факт идеологической обусловленности методов и приемов перевода, как необходимость разграничивать форму и функцию стилистических средств, были предложены классификации приемов перевода, поставленные в связь с характером данного оригинала, с задачами, осуществляемыми переводчиком, с эстетическими требованиями эпохи, и тем самым углублен принцип историзма в применении к истории и теории перевода; наконец, доказательной филологической и философской критике была подвергнута мысль о непереводимости и сделаны попытки обосновать идею переводимости с помощью понятия функциональных соответствий как между разными языками, так и между системами разных литератур. И это было существенно ново в развитии теоретических взглядов на перевод в сравнении с воззрениями предоктябрьского периода в России, а также с содержанием работы над проблемами перевода в течение 1920-1930-х годов на Западе.








Б) ПЕРИОД С СЕРЕДИНЫ ВЕКА ПО НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ -В СССР И НА ЗАПАДЕ

Этот более чем тридцатилетний отрезок времени не представляет, конечно, картины единства, в его пределах происходило интенсивное движение мысли и столкновение мнений, тенденций, принципов, предлагались разные концепции, но ряд важных отличий от прошлого позволяет говорить об этом периоде, как о некоем целом, хотя и требующем деления на два этапа, но имеющем свое лицо. Общая его характерная черта — постепенный отход от традиционных направлений исследования.
Черта эта определилась не сразу.
В первые послевоенные годы (конец 1940-х годов) темы перевода редко затрагивались в отечественной печати (отдельные статьи по частным поводам). Если не считать одного — двух практических учебных руководств к переводу специальных текстов, то в качестве единственной работы о принципах перевода можно назвать книгу Г. П. Сердюченко «Очерки по вопросам перевода» (Нальчик, 1948). В ней дается краткий содержательный обзор взглядов Маркса, Энгельса, Ленина и классиков русской революционной демократической критики на перевод; конкретным же переводческим приемам в ней посвящена глава, построенная на материале переводов политической литературы и деловых текстов на языки народов Северного Кавказа.
В начале 1950-х годов, после известной языковедческой дискуссии, прошедшей на страницах «Правды» (май — июнь 1950 г.), произошло явное оживление филологической мысли, и в связи с ним усилился интерес к проблемам перевода. Помимо большого числа статей в журналах, газетах, в «Ученых записках» разных высших учебных заведений, кандидатских диссертаций, где ставились как лингвистические, так и литературоведческие вопросы перевода, стали появляться и книги о переводе (в том числе сборники статей), в которых довольно скоро обнаружилась и четко наметилась тенденция — сперва к разграничению, затем и к противопоставлению лингвистического и литературоведческого направлений.
Значительную роль в развитии общей теории перевода сыграли несколько работ, помещенных в сборнике «Вопросы теории и методики учебного перевода» (М., 1950), содержание которых оказалось более ёмким, чем предполагалось его заглавием. Статья И. Р. Гальперина «Перевод и стилистика» освещала в сопоставительном плане на материале «Отелло» Шекспира и его прозаического русского перевода, принадлежащего М. М. Морозову (с привлечением также стихотворного перевода Б. Л. Пастернака), общность и различия смысловых и эстетических функций в средствах двух языков. В статье Л. Н. Соболева «О мере точности в переводе» была в общих чертах намечена классификация основных видов переводимого материала, в дальнейшем получившая широкое применение и подвергшаяся уточнению и детализации в других работах. Я. И. Рецкер в статье «О закономерных соответствиях при переводе на родной язык» установил три основных типа возможных соотношений между элементами языка оригинала (преимущественно лексико-семантическими) и средствами языка перевода, повторяющихся в зависимости от характера исходных данных и постоянно подтверждаемых наблюдениями над материалами переводов, т.е. представляющих определенную закономерность. Я. И. Рецкером были установлены три категории закономерных соответствий: перевод при помощи эквивалентов, аналогов и адекватных замен. Отмечая, что эти виды соответствий «являются различными путями, ведущими к одной цели — к достижению адекватности перевода, автор констатировал и характерность каждого из них для перевода одной определенной разновидности материала. Так, «в научно-техническом переводе решающее значение имеет значение терминологических эквивалентов» — т. е. постоянных равнозначащих соответствий, которые для определенного времени и места уже не зависят от контекста (например, — "House of Commons" – всегда «палата общин», a "House of Lords" — «палата лордов»). «В переводе общественно-политического текста преобладает метод нахождения аналогов» (а «аналог — это результат перевода по аналогии посредством выбора одного из нескольких возможных синонимов»). И, наконец, «при переводе художественного текста широко применяется метод адекватных замен», состоящий в том, что «для точной передачи мысли переводчик должен оторваться от буквы подлинника, от словарных и фразовых соответствий, исходя из целого: из содержания, идейной направленности и стиля подлинника»1 [1 Вопросы теорий и методики учебного перевода. Сб. статей. М., 1950, с.158.].
Эти констатации следует понимать, конечно, лишь как указывающие на факт преобладания того или иного вида соответствий в определенном виде переводческой деятельности2 [2 Особенно оправдало себя понятие эквивалента в применении к опытам машинного перевода, где однозначность и твердость соответствий исключительно важна практически.]. Разумеется, грубой ошибкой было бы думать, что тот или иной вид соответствия всецело относится только к одному какому-либо виду переводимого материала. Подобно тому, как в переводе художественной литературы может потребоваться применение эквивалентов (для терминов науки или общественной жизни, или для ряда общеупотребительных слов), так и в переводе научного или публицистического текста может потребоваться «аналог» или «адекватная замена».
К этой классификации закономерных соответствий ее автор в течение всего дальнейшего времени неоднократно возвращался, уточняя ее категории, детализируя ее рубрики, конкретизируя их сущность (понятие эквивалентности расчленено на разновидности, получившие свои терминологические обозначения, термин «аналог» заменен термином «вариантное соответствие», вместо понятия «адекватная замена», имевшего вначале весьма общее определение и выборочно представленного отдельными случаями его реализации, введено разветвленное понятие различных подробно описанных трансформаций данных оригинала). Как само понятие закономерных соответствий, так и их классификация пользуются сейчас широким признанием в теории перевода и могут рассматриваться как своего рода открытие в этой области.
Наряду с этими успешными шагами в изучении перевода вскоре в одной журнальной статье была предпринята попытка отвергнуть самую возможность построить какую-либо самостоятельную науку о переводе на том основании, что ее объектом выступает слишком сложное и многостороннее явление (как будто науке свойственно отступать перед трудностями, вызываемыми ее предметом). При этом, однако, была высказана справедливая мысль о пользе лингвистики для исследования любого вида перевода1 [1 Реформатский А. А. Лингвистические вопросы перевода. - Иностранные языки в школе, 1952, № 6.].
Изданное вскоре же «Пособие по переводу с русского языка на французский» Л. Н. Соболева (М., 1953) явилось методически интересным и добротным учебным руководством с оригинальным подбором текстов для упражнений; пафос вводной главы направлен был на утверждение идеологической ответственности переводчика и против буквализма как едва ли не главной угрозы для смысла и идейного содержания оригинала.
Все теоретические публикации, в том числе и та, в которой отрицалась возможность науки о переводе, не послужили основанием для какой-либо полемики или дискуссии. Повод для последней дало 1-е издание настоящей книги («Введение в теорию перевода», М., 1953), о чем уже шла речь в предисловии к данной работе (с. 5). Выбор лингвистического направления исследования определялся в ней потребностью углубить специальную разработку важных вопросов, ранее затрагивавшихся обычно лишь в общих чертах, и тем самым восполнить имевшийся пробел, задача же рассмотрения и сопоставления разных видов перевода могла решаться только путем анализа их языковых особенностей как единственного существенного критерия, позволяющего и сравнивать их, и выявлять своеобразие каждого из них. Но именно это и вызывало наиболее ожесточенные возражения, так как в самой постановке задачи критики книги усматривали умаление достоинства художественного перевода и чуть ли не угрозу творческим правам переводчика, как художника, якобы ограничиваемым фактом объективного установления межъязыковых соответствий. Возможность идти в исследовании по новому пути, точнее сказать, до сих пор не испытанному, и возможность разграничения разных путей была отвергнута; вопрос был поставлен альтернативно, в форме противопоставления принципов.
В некоторых статьях, помещенных в сборнике «Вопросы художественного перевода» (М., 1955) и «Мастерство перевода» (М., 1959), фактически утверждалась плодотворность и правомерность только литературоведческого подхода к проблеме, и отрицалось либо всемерно ограничивалось значение ее лингвистического аспекта — с тем, чтобы в теории перевода можно было обойтись без применения языковедческих категорий1 [1 Как пример одного из таких утверждений и его аргументации, можно привести цитату из статьи И. А. Кашкина «Вопросы перевода»: «Лингвистическая теория перевода по необходимости ограничена рамками соотношения двух анализируемых языков, тогда как литературоведческий подход к теории художественного перевода позволяет выдвинуть те критерии, которые могут обобщить любые литературные переводы с любого языка на любой язык, подчиняя их общим литературным закономерностям и вводя их в общий литературный процесс...». И далее: «Вместо разработанной лингвистической терминологии, которой пользуются сторонники языковедческой точки зрения, приходится, конечно, просматривать под литературоведческим углом все основные вопросы художественного перевода». Кошкин И. А. Для читателя-современника. М., 1968, с. 453; первоначально в сб.: В братском единстве. М., 1954.]. Предлагалось концентрировать внимание на передаче «образов» подлинника как таковых, будто они существуют в литературе вне своего языкового воплощения2 [2 Показательно в этом смысле заглавие статьи Л. Н. Соболева «О переводе образа образом» (сборник «Вопросы художественного перевода», М., 1959) как противопоставление «образа» какой-либо единице языка.]. В самом изучении языковых средств перевода усматривалась опасность формализма и с лингвистическим направлением исследования был поставлен в связь переводческий формализм и буквализм на практике, что, конечно, было свидетельством методологической наивности, поскольку в основе этих опасений лежало смешение теоретических принципов с возможными практическими результатами3 [3 Такое смешение явно дает о себе знать в другом месте цитированной в примечании той же статьи И. А. Кашкина: «...сторонники этого метода [лингвостилистического] предлагают уже сейчас сдать художественный перевод в ведение лингвостилистам, с тем, чтобы те изучили пока еще неизученные случаи лингвистических соответствий. А переводчикам предлагается ждать готовых решений, которыми и руководствоваться, что вовсе не соответствует запросам художественного перевода, который ждет от теоретиков не штампованных рецептов готовых языковых решений, а глубокого изучения основных проблем поэтики художественного перевода» (Кашкин И. А. Для читателя-современника. М., 1968, с. 449). Во избежание неясностей для читателя настоящего издания моей книги, может быть, нелишне подчеркнуть, что никто из теоретиков-«лингвостилистов» не собирался предлагать какие-либо готовые «рецепты», а задача теории понималась и мною, и моими единомышленниками как изучение объективно существующих закономерностей в соотношении между языками (причем дело могло ограничиваться не только двумя) и стилистическими системами подлинника и перевода.]. Подобные опасения и настроения противников лингвистической ориентации в теории перевода могли в известной мере питаться и поддерживаться той обстановкой, которая сложилась в мировом языкознании к началу и середине 50-х годов, т. е. бурным развитием структурной лингвистики, опытами формализации, распространявшимися и на язык художественной литературы, и первыми опытами машинного перевода (1954 г.), которые тогда же стали проводиться и в нашей стране. Что касается теоретической проблематики перевода, то на ее исследование за рубежом все эти факты оказали влияние и вызвали в нем реакцию несколько позднее — и в явной связи с борьбой мнений в советской теории и критике перевода.
В течение 1940-х годов переводческая мысль на Западе развивалась еще по прежним руслам и прежними темпами. Некоторый элемент нового внесла первая работа по сопоставительной стилистике (французского и немецкого языков) Альфреда Мальблана (1944). Более существенный сдвиг обозначился в начале 1950-х годов: он выразился в общем усилении интереса к переводу, в осознании его возрастающего социально-культурного значения, которое привело к созданию национальных переводческих организаций в отдельных странах, к образованию в 1954 г. объединяющей их Международной Федерации перевода (Federation internationale de la traduction — сокращенно FIT), к проведению ею периодических Международных конгрессов и к появлению во многих странах журналов, специально посвященных как практической стороне работы переводчиков, так и освещению теоретических проблем разных видов перевода (официально-делового, технического, научного, художественного)1 [1 Это прежде всего орган Федерации (FIT), издаваемый при содействии ЮНЕСКО четыре раза в год, журнал - «Babel» («Вавилон»), где статьи публикуются на языках французском, английском, русском, немецком. К настоящему времени выходит целый ряд изданий, выпускаемых переводческими объединениями - членами Федерации, например, в Австрии, Болгарии, Бразилии, Италии, США, Франции, ФРГ, Швейцарии.], наконец, к более частому появлению книг о переводе.
Во многих журналах и издающих их организациях объединены (по большей части) переводчики книг (литературно-художественных, научных, научно-технических) и переводчики устные (interpretes, interpreti, Dolrrietscher, что соответствует значению ныне неупотребительного у нас слова «толмач»); некоторые из этих объединений имеют творческий или профессиональный профиль, либо сочетают тот и другой.
Что же касается зарубежных работ 1950-х годов о художественном переводе, то в них также применялись и литературоведческий, и лингвостилистический подход к проблеме: первый был наиболее значительно представлен книгой Эдмона Кари «La traduction dans le monde modeme» (Geneve, 1956), второй - книгой Жоржа Мунена «Les belles infideles» (Paris, 1956), но различие в принципе или методе не принимало формы столь резко полемического противопоставления, как это было в отечественных работах того же времени. Даже в пределах одного сборника — например, американского "On Translation" (Cambridge, Massachusetts, 1959) — сочетались статьи литературоведческой и лингвистической ориентации. Но наша полемика о принципах построения художественного перевода вызвала известный отклик и у зарубежных ученых, высказавшихся в пользу той или иной точки зрения2 [2 Так, Э. Кари В статье «Les theories sovietiques de la tradnction» («Babel», vol. III, 1957, n° 4) высказался за литературоведческий принцип. Он же, однако, в несколько более поздней статье (Introduction a une Theorie de la Traduction. - Babel, vol. V, 1959, n° 1) признал и возможность непротиворечивого сочетания обоих принципов.].
В странах социалистического содружества в 1940-50-х годах также наметился определенный интерес к теоретической проблематике перевода, преимущественно художественного — первоначально в традиционных рамках и без полемических ситуаций1 [1 В Болгарии - Огнянов-Ризор Л. Основи на преводаческото изкуство. София, 1947; в ЧСР - Kniha о prekladani. Prispevky k otazkam prekladu z rustiny. Praha, 1950.], в дальнейшем — с откликами на «спор литературоведов и лингвистов» (как назвал полемику 1950-х годов между советскими теоретиками Э. Кари)/
Возвращаясь к развитию этого спора, надо подчеркнуть, что его участники не довольствовались одной полемикой и взаимной критикой, но искали и конструктивных решений, которые, однако, находились не легко и не сразу. Автор этой книги во 2-м ее издании подчеркнул необходимость и вместе с тем недостаточность лингвистического принципа в исследовании художественного перевода и постарался возможно более ясно изложить свою позицию (см. также предисловие, с. 5). С другой стороны, для более совершенной разработки вопроса о переводе И. А. Кашкиным было выдвинуто требование «построения теории художественного перевода как дисциплины в широком смысле филологической»2 [2 Кашкин И. А. О методе и школе советского художественного перевода. - Знамя, 1954, №10, с. 152.], т. е. сочетающей рассмотрение и языковых, и литературных вопросов перевода. Такая формулировка конечной задачи не вызывала, конечно, возражений применительно к проблеме художественного перевода, но решение ее было возможно только при условии одинакового внимания к обеим сторонам проблемы, требуя высокой общефилологической (т.е. литературоведческой и лингвистической) культуры и предполагая большую предварительную работу также и по раздельным специальным руслам (в особенности — по языковедческому, поскольку в этом направлении до сих пор сделано было меньше и поскольку проблема передачи содержания в любом случае приобретает форму вопроса о конкретных языковых средствах выражения, используемых для этого). Между тем приверженцы литературоведческой или даже «филологической в широком смысле» теории перевода в собственных статьях 1950-х годов ограничивались декларативными утверждениями и общим положением о том, каким должен быть перевод и как следует создавать его теорию, давая лишь иллюстрации к отдельным положениям.
Именно в связи с творческой практикой советских переводчиков художественной литературы и на основе опыта лучших мастеров этого искусства как современности, так и прошлого И. А. Кашкин предложил идею «реалистического перевода». Последний мыслился им и как теоретическое понятие, выражающее особый — наиболее совершенный — метод перевода, и вместе с тем как нормативный принцип, которому должна отвечать деятельность советских переводчиков, и на основе которого она должна оцениваться. Задача, решаемая методом реалистического перевода, обрисовывалась так: «...Переводчику, который в подлиннике сразу же наталкивается на чужой грамматический строй, особенно важно прорваться сквозь этот заслон к первоначальной свежести непосредственного авторского восприятия действительности. Только тогда он сможет найти настолько же сильное свежее языковое перевыражение. Советский переводчик старается увидеть за словами подлинника явления, мысли, вещи, действия и состояния, пережить их, и верно, целостно и конкретно воспроизвести эту реальность авторского видения... такой подход поможет переводчику и читателю различить за словесным выражением отраженную социальную сущность, ее противоречия, ее динамику»1 [1 Кашкин И. А. В борьбе за реалистический перевод. - Вопросы художественного перевода. М., 1955, с. 126-127.].
По мысли автора, высказанной в другом месте, реалистический метод перевода является в этой сфере творчества соответствием методу социалистического реализма, осуществляемому в советской оригинальной литературе.
Предложенное И. А. Кашкиным понятие вызвало интерес, но также обсуждение и споры.
Некоторые теоретики перевода приняли его «на вооружение», как нечто окончательно проясненное, и стали широко применять его. Другие отнеслись к нему критически, подвергнув его более пристальному анализу, внеся в него свои поправки и иное содержание, либо откликнувшись на него скептически и полемически.
В приведенной только что формулировке сущности реалистического перевода прежде всего обращает на себя внимание явная недооценка роли подлинника как текста, как системы языковых средств выражения, а слова о «чужом грамматическом строе» как о «заслоне», сквозь который переводчик должен «прорваться... к первоначальной свежести авторского восприятия», вызывают недоумение: ведь грамматический строй, как и лексика чужого языка, может оказаться заслоном и преградой только для человека, недостаточно знающего этот язык, либо для переводчика, находящегося во власти наивного и ложного представления, будто чужой грамматический строй и лексико-семантическую систему можно механически скопировать. На самом же деле вся словесная ткань оригинала — и лексика, и грамматический строй — для переводчика, в полной мере владеющего языком оригинала и верно оценивающего его соотношение с родным, служит не «заслоном», а широко распахнутой дверью в ту художественную действительность, которая открывается в подлиннике и которую И. А. Кашкин предлагает искать не в нем, а как бы через него, за ним, за его текстом1 [1 Сказанное И. А. Кашкиным о тексте подлинника, как о заслоне, скорее могло бы быть отнесено к подстрочнику как основе для перевода, осуществляемого человеком, незнакомым с языком подлинника.].
Этот момент в предложенном И. А. Кашкиным принципе был наиболее уязвим. И конструктивно развивая идею реалистического перевода, Г. Р. Гачечиладзе внес существеннейшую поправку в понимание соотношения между текстом подлинника и отраженной в нем действительностью, а тем самым и в постановку задачи перевода. Вот его точка зрения:

«...И. Кашкин исходит из общего положения о том, что перевод должен реалистически и точно отражать действительность, отраженную в подлиннике. Специфика же перевода, по нашему мнению, заключается в том, что для переводчика непосредственным объектом отражения является сам подлинник, т. е. его художественная действительность, а не непосредственно та конкретная действительность, которая в свое время была отражена и опосредована оригиналом»2 [2 Гачечиладзе Г. Р. Вопросы теории художественного перевода. Авторизованный перевод с грузинского. Тбилиси, 1964, с. 129.].

Тем самым в своих правах было восстановлено значение текста как формы выражения автором видения действительности и как наиболее надежного пути к нему.
Сильную сторону работы Г. Р. Гачечиладзе составляет то, что Свою концепцию реалистического перевода он обосновал философски, опираясь на ленинскую теорию отражения. Эту концепцию он убедительно развил на основании разнообразных примеров перевода из литературы прошлого и современности, уделив большое внимание конкретным художественным особенностям отдельных произведений, остановившись и на целом ряде языковых моментов переводческой работы, за которыми он, впрочем, в связи с общим литературоведческим характером своей книги признал лишь второстепенное значение технических средств.
Во избежание неясностей, необходимо вслед за самим автором концепции оговорить, что термин «реалистический перевод» в его понимании (как и в представлении И. А. Кашкина) не претендует на выражение историко-литературного содержания, так как реалистический метод передачи оригинала, с его точки зрения, возможен и в деятельности переводчиков, непосредственно не связанных с реализмом как литературным направлением, или работавших в дореалистический период развития литературы. Эта внеисторичность понятия «реалистический перевод» методологически снижает значимость концепции, внося в нее своего рода нормативную оценочность. В целом же, являясь несомненным шагом вперед в развитии теории перевода по литературоведческому руслу, концепция Г. Р. Гачечиладзе не преодолевает основного препятствия на пути к решению общефилологической задачи. Это препятствие — недооценка языковой стороны вопроса.
Язык в любом переводе (в том числе в художественном) — отнюдь не только вспомогательное средство работы. Всякая задача, возникающая в переводе (идейно-познавательная — применительно к научной литературе, идейно-эстетическая — применительно к литературе художественной), решается только языковыми средствами. Разумеется, идейно правильное истолкование подлинника, проникновение в его художественное своеобразие, высокая культура переводчика — все это необходимые предпосылки для решения задачи, но средство ее решения (не самоцель, конечно) — это язык. Пусть он будет подчинен определенному художественному и идейному замыслу, но сам по себе он представляет материал чрезвычайно богатый и сложный. И поскольку в переводе, в отличие от оригинального литературного произведения, не встают такие задачи, как поиски темы и героя, как создание сюжета, как композиционное построение и т. п., постольку работа над языком становится основной и единственной сферой, в которой развертывается творчество переводчика как истолкователя и выразителя авторского замысла. Образы подлинника, выраженные определенными языковыми средствами, могут быть переданы, «перевыражены» в переводе только с помощью определенных же (в очень многих случаях формально далеких) средств другого языка. Тем самым не только для практики перевода, но, тем более, и для теории его является необходимостью лингвистическая основа, строгий учет закономерностей, существующих между определенными языками1 [1 Глубокую и интересную аргументацию в пользу лингвистического подхода к проблеме дал Жорж Мунен (Georges Mounin) в своей книге «Les problemes theoriques de la traduction» (Paris, 1963). (См. первую часть, с. 5-17, озаглавленную «Языкознание и перевод».) Область языкознания автор представляет широко, включая в неё стилистику и отнюдь не ограничивая ее кругом явлений, поддающихся формализации: в полной вдере учитывается роль, которую для языка играют его отношения с фактами действительности.].
Это — чрезвычайно важно. Если же в течение 1950-х — начале 1960-х годов теоретическая работа по проблемам перевода продолжала в основном вестись по двум уже наметившимся и разграничившимся руслам, то это вызывалось и требованиями специализации, сосредоточения внимания на той или иной стороне проблемы и исследования богатейшего материала фактов, относящихся и к тому, и к другому ее аспекту. Но забывать о конечной задаче — о построении общефилологической теории, о синтезе — было нельзя. И постепенно делалось все более ясным, что настаивать на правомерности только литературоведческого или только лингвистического пути в исследовании художественного перевода было бы делом и не современным, и не прогрессивным. Наше время — время невиданного в прошлом тесного сотрудничества наук, порою даже Весьма далеких (как языкознание и математика), а между тем в филологии разобщение между столь близкими ее ветвями как литературоведение и языкознание еще далеко не изжито. Но расхождение не вызывается какой-либо роковой неизбежностью, а реальная возможность преодолеть его, т. е. совместить две линии изучения перевода, подтверждается на практике все более частым появлением работ, успешно сочетающих лингвистический и литературоведческий принцип (много статей, показывающих в этом отношении пример, опубликовано в ежегодниках «Мастерство перевода» и «Тетрадях переводчика» за последние двадцать лет).
Еще в пору продолжавшейся полемики вышел в свет сборник статей «Теория и критика перевода» (Л., 1962), объединивший авторов как с лингвистическими, так и с литературоведческими интересами. В статье-предисловии к нему под заглавием «Наши задачи» Б. А. Ларин выступил, как лингвист, с утверждением необходимости строить теорию художественного перевода на двуединой основе наук о языке и о литературе. Обсуждая «спор о том, в какое «ведомство» отнести теорию перевода — в лингвистическое или литературоведческое», он писал: «Как филология или стилистика, так и теория перевода немыслима без органического соединения лингвистических и литературоведческих методов»1 [1 Теория и критика перевода. Л., 1962, с. 3.]. И далее: «Всякий перевод должен начинаться с филологического анализа текста, сделанного во всеоружии лингвистической подготовки, и завершаться литературным творчеством. Этот последний момент вне спора, как и первый. Есть и раздельные задачи для литературоведов и лингвистов в просторном плане теории перевода»2 [2 Там же, с. 3.]. К числу первых автор статьи отнес критику художественного перевода — с оговоркой, однако, о том, что невозможно довести ее до успешного результата без лингвистического анализа соотношений оригинала с переводом, ибо основой критики художественного перевода является не вкус, не талант литератора, а строгая теория художественного перевода как высшей разновидности билингвизма и как разновидности литературной работы»3 [3 Там же, с. 5.].
Дальнейший ход развития науки о переводе в общем подтвердил правоту этих утверждений. Если в работах по истории перевода, в частности, в трудах о судьбе творческого наследия того или иного зарубежного писателя на почве русской литературы, дело могло обходиться без привлечения лингвистических данных, то в работах о методах перевода, о деятельности того или иного переводчика анализ материала не мог (как, впрочем, и ранее — притом даже в работах противников языковедческой трактовки вопроса) обходиться без проведения конкретного анализа языковых фактов. Сейчас вся эта полемика уже утратила свою остроту, хотя отголоски ее раздавались еще и в начале 1970-х годов4 [4 Еще более радикальная точка зрения, согласно которой наука о переводе есть самостоятельная наука, выходящая за рамки лингвистики и литературоведения, представлена в кн.: Маньер-Белоручева Р. К. Общая теория перевода и устный перевод. М., 1980.].
В дальнейшем, как будет показано ниже, разработка лингвистической проблематики пошла преимущественно в русле общей теории перевода и в основном на базе материала нехудожественного. Наиболее же значительным явлением в области теории художественного перевода стала книга чешского филолога Иржи Левого (1927-1967) «Искусство перевода», вариант которой, подготовленный автором специально для международной публикации, появился в русском переводе в 1974 г.1 [1 Левый И. Искусство перевода / Пер. с чешского и предисловие Вл. Россельса. М., 1974.] Автор — выдающийся литературовед с разносторонними интересами, в том числе стиховедческими, сторонник литературоведческой теории перевода; литературоведческим же является и замысел книги, но реализация замысла оказалась подлинно широкой и пошла в направлении как философско-эстетическом на марксистско-ленинской основе, так и общефилологическом, включая глубокое рассмотрение языковых вопросов перевода. Базой для этого послужила конкретная методология Пражского лингвистического кружка - известной группы чешских структуралистов. В книге И. Левого для постановки и решения теоретических вопросов оригинально и успешно использованы выработанные пражской лингвистической школой категории, основанные на функциональном подходе к языковым явлениям и к фактам языка литературы.
Проблематика художественного перевода охвачена в книге исчерпывающим образом. Первая часть посвящена общетеоретическим задачам — таким, как оценка состояния теоретической мысли в области перевода, рассмотрение процесса перевода и эстетических проблем перевода («творческое воспроизведение», «перевод как литература и языкотворчество», «верность воспроизведения»), некоторых общих и частных вопросов теории перевода, одной из жанровых проблем («перевод пьес») и, наконец, переводу как историко-литературиой проблеме. Вторая часть книги — стиховедческая: в ней трактуются и общие, и частные вопросы сопоставительного стиховедения и основные категории стихотворного перевода.
Материал этого «международного варианта» книги — в отличие от ее чешского издания — обширен и разнообразен и почерпнут из различных переводов с западноевропейских языков на славянские, в том числе на русский, и со славянских на западноевропейские. Картина, изображающая общее состояние искусства перевода (преимущественно современного), получилась весьма полной.
В связи с тем, что И. Левый высоко оценивал достижения теоретической мысли советских исследователей перевода и плодотворно применял их, в своем предисловии к книге В. М. Россельскак их итог формулирует «...выдвинутые в работах теоретиков нашей школы постулаты: принципиальная переводимость любого художественного текста; необходимость для переводчика ставить себе писательскую задачу, то есть изучать не только подлинник, но и самое жизнь; примат литературных аспектов, художественных аспектов художественного перевода над лингвистическими; наконец, сквозной принцип функциональности, установление которого положило предел извечному спору о переводе "точном" и "вольном"...»1 [1 Россельс В. М. Опыт теории художественного перевода. - В кн.: Левый Я. Искусство перевода, с. 24.]
Представляется возможным принять эту обобщающую формулировку- с одним только изменением, касающимся ее третьего пункта, который возвращает к старому спору: следует говорить не о примате какого-либо аспекта над другим, а о синтезе обоих аспектов, их органическом соединении, которое не исключало бы того, что в ряде случаев — в зависимости от изучаемого материала и от задач изучения — соотношение их могло бы меняться то в пользу одного, то в пользу другого, вплоть до превалирующей роли того или иного. Ведь и сама книга И. Левого — блестящий пример именно синтеза методов.
Труд И. Левого в его международном варианте сделался достоянием читателей позднее своего создания (немецкий перевод вышел в ФРГ в 1969 г.), когда в теории перевода уже ставились и решались задачи, требовавшие привлечения иного материала. Уже успел начаться новый — второй в послевоенном периоде — этап развития науки о переводе.
В связи с этим необходимо вернуться к вопросам того вида перевода, который, являясь менее сложным по своему характеру, не вызывал и таких споров, как перевод художественный, но всё же послужил основой для постановки и решения специфических проблем. Как в послевоенные годы, так и в начале 1950-х годов не переставали выходить учебники и руководства по технике чтения и перевода научно-технических текстов, а проблематика, связанная с последними — преимущественно в терминологическом плане — находила отражение и в некоторых диссертациях на эти темы.
Начало нового этапа в изучении научно-технического перевода может быть датировано серединой 1950-х годов, когда в отечественном языкознании стали интенсивно применяться структурные принципы, и стали все активнее использоваться точные методы количественного анализа языковых фактов, когда были проведены и первые опыты машинного перевода, на который тогда возлагались огромные надежды. Последние, правда, не оправдались; если машинный перевод не принес до сих пор ощутимых практических результатов, то выросшая вокруг него теория сыграла плодотворную роль именно для исследования функционального стиля научной и технической литературы и вопросов ее перевода в практической и теоретической плоскости. Именно в силу определенного единообразия в лексическом составе ее языка, где безусловно преобладают термины и нейтральные общеупотребительные слова, а синтаксис отвечает четким условиям логической композиции, стиль научной и технической литературы позволяет не только констатировать устойчиво действующие тенденции построения текста, но и найти строгие закономерности, подтверждаемые данными статистического характера и путем применения более сложных математических принципов.
В то же время и методы традиционной лингвистики, нисколько не устаревшие и, в частности, положения и категории общей теории перевода продолжали применяться к стилю научной и технической литературы и приносить отнюдь не меньшую пользу; интересным показал себя также их синтез с принципами структурного языкознания, как это подтвердили и книги И. И. Ревзина и В. Ю. Розенцвейга «Основы общего и машинного перевода» (М., 1964) и Н. Д. Андреева «Статистико-комбинаторные методы в теоретическом и прикладном языкознании» (М.; Л., 1967). Несколько подробнее о первой из них: эта книга значительна, прежде всего, как первый в мировой научной литературе опыт синтеза понятий и положений той теории перевода, которую авторы называют «традиционной» (т.е. общей теории перевода), и категорий структурного языкознания. Свою задачу авторы формулируют как

«.. .попытку изложить проблематику традиционной теории перевода в терминах, принятых в структурной лингвистике. Такое переложение традиционной теории необходимо потому, что в том виде, как эта теория излагалась до сих пор, она представлялась специалистам в области прикладной лингвистики малосодержательной и вообще не применимой на практике... Нам хотелось, однако, показать, что в традиционной теории перевода имеется ряд ценных и достаточно легко формализуемых понятий»1 [1 Ревзин И. И., Розенцвейг В. Ю. Основы общего и машинного перевода, М.,1964, с.3.].

И далее:

«...несмотря на стремление авторов остаться в рамках чистого переформулирования традиционной теории, им пришлось ввести ряд новых понятий... и в некоторых местах изменять эту теорию по существу... По-видимому, другого пути здесь нет, и любой контакт с практикой машинного перевода, а так же рассмотрение теории перевода в общем контексте структурной лингвистики не может не менять этой теории»2 [2 Там же, с. 4.].

Это — лишнее подтверждение интенсивности интереса к разнообразным аспектам перевода, многообразия направлений, в которых развивается этот интерес, а вместе с тем и столь быстрого развития в разработке всего круга вопросов, относящихся к переводу, что потребовалось и неожиданное, казалось бы, сочетание методов из весьма различных областей науки о языке. Показательно и то, что теория перевода — эта едва ли не самая молодая дисциплина, возникшая в русле традиционной филологии, на фоне которой она еще совсем недавно выглядела весьма нетрадиционно и не всеми лингвистическими авторитетами признавалась, получает от авторов название «традиционной». В то же время самая постановка вопроса о ней в их книге говорит об актуальности и жизнеспособности этой «традиционной» теории в том виде, как она, излагалась раньше для более широкой аудитории. При этом естественно, что в ходе осуществляемого авторами синтеза положений и категорий, относящихся к одному объекту (переводу), но заимствованных из различных сфер, им приходится вступать и в полемику против «традиционной» общей теории перевода.
Из арсенала средств лингвистической общей теории перевода особенно оправдало себя относительно возможностей перевода научных и технических текстов понятие закономерных соответствий перевода, выдвинутое Я. И. Рецкером в статье 1950 года и потом развившееся и уточнявшееся им в позднейших работах (1956,1968,1973 и 1974гг.). При этом, как уже указывалось выше, особенно полезное применение в теории и практике научно-технического перевода получило понятие эквивалента как соответствия, не зависящего от условий контекста в пределах материала определенной отраслевой тематики. С помощью эквивалентов передаются прежде всего термины — и простые, и составные, т. е. те элементы, которые в научной и технической литературе занимают столь значительное место. Применимы они и для передачи многих служебных элементов — связочных и полусвязочных глаголов, нередко — для устойчивых оборотов и т.п.
В отличие от публицистических текстов и в особенности от произведений художественной литературы, в языке которых огромный перевес на стороне индивидуального начала и эстетического принципа, функциональный стиль литературы научной и технической подчинен принципу формально логической организации речи и заставляет говорить о господстве в нем коллективного начала, т. е. черт, постоянно свойственных огромному множеству текстов определенного типа, постоянно повторяющихся в них (положение, четко сформулированное в свое время А. Л. Пумпянским1 [1 Пумпянский А. Л. Введение в практику перевода научной технической литературы на английский язык. М., 1965, с. II. Подробнее об этом же — ниже, с.278.]). Именно отсюда — возможность гораздо более широких обобщений в характеристике особенностей этого стиля и выведения гораздо более четких и строгих принципов перевода (вплоть до прямых рекомендаций), основанных на закономерностях в соотношении языков.
Относительно четкий и строгий характер закономерностей, присущих стилю научных и технических текстов и способов их перевода отнюдь не означает, однако, отсутствия сложностей в этой области. Нет, сложности сами по себе (т.е. безотносительно к переводу текстов другого рода — художественных и публицистических) часто очень велики, и неслучайно то обстоятельство, что проведенные до сих пор опыты автоматического перевода продемонстрировали возможность доверить машине лишь относительно простой, даже элементарный материал и необходимость большой дополнительной человеческой работы - так называемой постредактуры. Бесспорно, что в сфере научного и технического перевода для творческой деятельности человека — широчайшее поле приложения. Так, важной и ответственной, требующей постоянного внимания задачей остаются здесь поиски соответствий для непрерывно рождающихся иноязычных терминов самого различного типа, которые еще не зарегистрированы ни в каких словарях и с которыми переводчик встречается впервые. Кстати, ведь и те эквиваленты, которыми сейчас, как готовым материалом, постоянно пользуются в переводах, появились не сами собой, а тоже были созданы людьми, авторство которых осталось, впрочем, не отмеченным. К тому же многие термины омонимичны в пределах разных сфер науки и техники. Задачи нахождения соответствий решаются, как известно, разными путями — часто по аналогии (хотя бы частичной) с имеющимися уже прецедентами, но нередко и в зависимости от более сложных факторов того или иного конкретного случая, требующих изобретательности, гибкости и точного учета языкового окружения термина, т. е. вовсе не по стандарту. А так как с развитием науки и техники неизменно возрастает количество наименований для все время возникающих новых понятий, то и необходимость в нахождении эквивалентов для них и учета особого характера употребления термина никогда не отпадает. Другими, словами: и перед переводчиком, и перед лексикографом, и перед исследователем будет стоять эта задача — углубленное изучение вопроса об эквивалентах.
Можно назвать и другую своеобразную задачу научно-технического перевода. Это — забота о высоком качестве переводного научно-технического текста — независимо от того, предназначается ли он для печати или для использования в стенах учреждения. А это предполагает не только полное отсутствие ошибок по содержанию и нарушений нормы данного стиля, но и ясность, точность, строгость изложения, которые должны делать содержание легким для понимания и уж во всяком случае не усложнять текст. В научно-техническом тексте есть своя эстетика, та эстетика, о которой теперь часто говорят и пишут в связи с промышленным и жилищным строительством, с планировкой, устройством и оформлением цехов и других помещений, с внешним видом и функционированием машин. Это эстетика целесообразности, четкости, продуманности формы. А в тех более редких случаях, когда в произведении научной литературы на фоне общих формально-логических норм стиля выступают черты индивидуального мастерства, выражающиеся в средствах образности или в использовании иронии для целей полемики, встают и такие эстетические задачи, которые не чужды и переводу художественной литературы.
Задачи лингвистического обеспечения научно-технической революции сложны, богаты возможностями, разнообразны. Очень опасна недооценка их. Технику у нас уважают, порой боготворят, а то, что связано с языком и тем более — с его теорией, нередко считают чем-то подсобным, вспомогательным, т. е. второстепенным или третьестепенным, и потому не заслуживающим внимания. Не может быть ничего ошибочнее и вреднее такого отношения к делу, идущего вразрез с ленинским определением языка, как «важнейшего средства человеческого общения» (о нем уместно напомнить именно в этой связи). Как на войне для самого лучшего офицера штаба или самого талантливого военачальника, если они не знают языка противника, даже и ценнейшие трофейные документы мертвы без помощи переводчика, так и важнейшая научно-техническая информация на иностранном языке бесплодна для самых способных инженеров и руководителей, если они лишены помощи переводчика, а данным языком не владеют. И не только Переводчик-практик, но и лингвист-теоретик — сейчас отнюдь не кабинетная фигура, а активный и необходимый деятель научно-технического прогресса1 [1 Уже в течение довольно длительного времени (с 1960-х годов) переводчиков, работающих над научно-техническим материалом, объединяют в СССР специально созданные организации при научно-техничесжих обществах разного профиля (электротехническом, химическом, и др.); объединенный совет этих организаций периодически проводит семинары, симпозиумы, конференции для обсуждения актуальных тем и издает бюллетень.]. Неслучайно стало актуальным и положение: «лучшая практика — это лучшая теория», идущее, конечно, от общепризнанной истины, что лучшей проверкой теории всегда служит практика.
Изучение перевода в течение последнего периода (начиная со 2-й половины 1960-х годов) и в СССР, и за рубежом пошло в значительной степени по линии общей теории перевода, т. е. по лингвистическому пути. Причина тому — все растущая в современном мире актуальность исследования всех видов перевода (включая и художественный) и связанная с этим потребность в обобщении итогов, получаемых в результате этой работы. При этом дает себя знать и тот интерес, который у современных языковедов вызывает перевод как особый объект для собственно лингвистических исследований, как материал для постановки вопросов, связанных с соотношением языков. Возникло специальное ответвление языковедческой науки, которое вполне точно можно обозначить как «лингвистику перевода»2 [2 Показательно в этом смысле заглавие недавно вышедшей книги: Комиссаров В. Н. Лингвистика перевода. М., 1981. Данной проблематике посвящен был и ряд статей её автора.].
Выше уже говорилось о том особом месте, которое во многих современных работах заняло понятие процесса перевода. Обращение к этому понятию вызвано стремлением 1) определить в комплексе все условия, определяющие переход от ИЯ к ПЯ, и в зависимости от них — характер результата, т. е. структуры речевого произведения на ПЯ, и 2) тем самым получить возможность обобщить факторы — лингвистические и экстралингвистические, которые воздействуют на процесс и его результат, выясняя при этом а) различные стороны данных факторов и б) - через них — специфику различных форм переводческой работы. При этом понятие процесса перевода оказывается удобным и для более широкого использования принципа формализации (и схематизации) как хода самого анализа, так и его итоговых данных. При осуществлении названной задачи полностью сохраняет значение понятие функции языковых средств в многообразии их речевых проявлений.
Общей чертой, находящей то более, то менее резкое выражение в работах этого типа, должна быть признана тенденция к возможно большей точности и строгости способа изложения, к максимальной терминологической дифференциации понятий, фактически приводящая и к известной (иногда большой) его сложности, «закодированности», которая не всегда оправдывается степенью сложности предмета. Неслучайно при этом особое внимание уделяется определениям как основных, так и производных категорий. Большое место при формализованном подходе к проблеме уделяется схемам, условным буквенным обозначениям и т. п.
Названная тенденция сложилась под бесспорным воздействием такой современной отрасли знания как теория информации, обращенная к естественным и точным наукам, с одной стороны, и к гуманитарным, с другой. Одним из частных проявлений этой же тенденции оказывается и большая степень распространения, которую ныне получил термин «информация» даже в работах о художественном переводе, где он используется для обозначения и таких трудно поддающихся точному учету элементов текста (или отдельных его отрезков), как эмоциональное содержание. Следует констатировать и сказывающуюся во всем этом тягу не только к обычному обобщению, но и к абстракции, признаки отказа от эмпирической конкретности и далее — преобладание принципа дедукции над принципом индукции.
В новейших зарубежных (западноевропейских и американских) работах по общей лингвистической теории перевода названные черты выступают очень четко. В книге «Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике» под общей редакцией и со вступительной статьей В. Н. Комиссарова (М., 1978) достаточно полно и объективно отражены различные аспекты науки о переводе, представленные тщательно отобранными главами из книг и отдельными статьями четырнадцати авторов, за два с лишним десятилетия.
Выделение главных аспектов, по которым и сгруппирован материал в сборнике, обосновано в содержательной статье редактора. Прежде всего подчеркивается органическая взаимосвязь между современным теоретическим (общим) языкознанием и теорией (общей) перевода, значение их друг для друга, интерес и важность перевода как материала и метода для постановки и решения языковедческих задач и необходимость лингвистической теории для углубления в сущность перевода. Эти темы и составили содержание I раздела книги.
Второй аспект - эквивалентность перевода. Необходимо оговорить, что В. Н. Комиссаров в своей оригинальной книге «Слово о переводе» (М., 1973) придает этому понятию огромное значение во всей своей теоретической концепции перевода и трактует его (в отличие от Я. И. Рецкера) не как определенную разновидность закономерных соответствий, т. е. не как постоянно реализуемое однозначное соответствие между определенными единицами ИЯ и ПЯ, а как нечто гораздо более общее — как равноценность в целом, как объективно прослеживаемую взаимосоответственность между оригиналом и переводом (это понятие приближается к понятию адекватности). Как показывает смысл помещённых во II разделе сборника глав и отрывков из книг, в основу понятия эквивалентности кладется критерий функционального соотношения между оригиналом и переводом.
Третий аспект — и соответственно заглавие III раздела — процесс перевода, понимаемый здесь в узком смысле, т. е. и как применение «технических приемов перевода», легко выводимых из соотношения между элементами речевых произведений на ИЯ и, ПЯ, и как творческий акт человеческого сознания, членимый на отдельные этапы.
Последний, IV раздел книги озаглавлен «Прагматика и стилистика перевода». Этот аспект включает два круга вопросов: сложные и многосторонние отношения между характером переводимого высказывания (его формальной структурой и семантикой,, отражающей объективную реальность) и говорящим, и зависимость методов перевода от стилистического типа текста.
Не вдаваясь в анализ и критику положений, выдвинутых отдельными авторами, надо констатировать, что небольшой по объему сборник дает достаточно представительную картину современного состояния лингвистической теории перевода на Западе и позволяет судить, с одной стороны, о разнообразии и многообразии в направлениях и оттенках мысли, о различиях в трактовке проблем и материала, о конкретных принципах характеристики рассматриваемых фактов, и, с другой, о тех основных общих чертах, которые нашли выражение в материале книги. Это — то большое место, которое во всех работах, в целом представляющих теоретико-переводческую мысль за рубежом, занимает категория процесса перевода в широком смысле, т. е. не как применение частных переводческих приемов, а как проявление акта коммуникации (не случайно именно этому понятию как центральному, посвящена известная статья Отто Каде, помещенная в I разделе книги). Тем самым следует подчеркнуть, что одной из важнейших тем в современной зарубежной лингвистической теории перевода служит акт коммуникации в целом и как одно из его осуществлении — процесс перевода. Другой принципиально важный момент, который необходимо оттенить — это то, что идея переводимости никем фактически не отрицается, имплицитно допускается, а целым рядом авторитетных исследователей доказывается и эксплицитно — как данными практики, так и некоторыми дедуктивными соображениями. В этом отношении особенно показательна позиция Жоржа Мунена (выраженная, правда, за пределами опубликованной в сборнике главы).
Для верного понимания принципа переводимости недостаточно учитывать формальное соотношение двух языков как таковых; осуществление этого принципа предполагает и такие условия, как наличие у переводчиков и у читателей перевода знаний о жизни той страны, на языке которой создан оригинал, как наличие контактов между данными двумя народами и, наконец, как существование переводов с одного языка на другой, их количество и их характер. Именно об этом говорит Жорж Мунен:
«Исследование вопроса о переводимости с русского на французский должно или должно будет считаться с сопоставительной типологией обоих языков (в плане чисто описательной лингвистики); но оно уже должно будет принимать во внимание и всю историю контактов между этими двумя языками: переводить с русского на французский в 1960 году — совсем не то, что переводить с русского на французский в 1760 (или даже в 1860) году, когда не было еще и первого французско-русского словаря (1786), когда контакты были редки. Начиная с XVIII века каждый новый перевод с русского, каждое путешествие, каждый рассказ о путешествии приносят новую ситуацию, общую для русского и французского, каждый новый контакт помогает осветить последующие, пока, наконец, не достигает апогея популярность Тургенева, Толстого, Достоевского во Франции, когда контакты охватывают уже миллионы французских читателей, а тем самым всякий раз уменьшается степень расхождения и между необщими ситуациями (как языковыми, так и внеязыковыми)»1 [1 Mounin G. Les problemes theoriques de la traduction. Paris, 1963, p. 277. В дальнейшем Ж. Мунен и уточнял, и отчасти ограничивал свое понимание переводимости, дифференцируя его по отношению к разным видам переводимого материала (см.: Mounin G. Linguistique et traduction. Bruxelles, 1976).].

Жорж Мунен в своей книге четко формулирует динамическое или (как он его называет) диалектическое понимание переводи-мости, которая отнюдь не является чем-то раз и навсегда данным и установленным, всегда находится в движении - вместе с развитием внеязыковой действительности, самих языков и контактов между ними2 [2 Примечательно, что близкую к этому мысль высказал за несколько лет до Мунена Н. И. Конрад - в устном выступлении 1959 г., которое в печати появилось лишь 14 лет спустя: «...при соприкосновении языков разных уровней (т. е. разной степени развитости) перевод бывает могущественным средством пополнения лексики языка, на который переводят; средством обогащения его новыми возможностями выражения; средством освоения новых стилистических приемов; в художественной литературе средством освоения нового литературного факта. Этим путем язык и справляется с трудностями перевода» (Конрад Н. И. Системы языкового выражения и теория перевода. - Мастерство перевода. Сб. девятый. М., 1973, с. 471).]. Такая точка зрения в высшей степени плодотворна.
Идея переводимости не может рассматриваться безотносительно к конкретным историческим условиям. Так, при переводе с языка, обладающего богатой лексикой, на язык, не обладающий еще достаточными словарными средствами для выражения тех или иных понятий, для выражения смысловых и образных оттенков, не приходится ожидать полноценного воспроизведения любого подлинника. История культуры знает много случаев, когда при переводе с языка одного народа, более развитого в экономическом, политическом и культурном отношении, на язык народа, еще не достигшего такого уровня, возникали препятствия, но в ходе истории они постепенно преодолевались. И вообще можно признать исторической закономерностью тот факт, что вместе с экономическим, политическим и культурным развитием народа, с обогащением его словаря, с появлением и ростом переводной литературы создаются все более благоприятные условия для полноценного перевода на данный язык, для более полной реализации принципа переводимости в отношении к нему.
Выше было отмечено, что для современных работ по теории перевода характерна тенденция к строгости и точности описания, к эксплицитному изложению формулировок и определений исходных понятий, к построению, по возможности, формализованных или полуформализованных моделей переводческого процесса. Это, однако, отнюдь не означает, что современные теории перевода строятся исключительно на формально-лингвистической основе, без учета внешних по отношению к языку, но существенных, а порой и определяющих по отношению к процессу перевода социологических, психологических и культурно-исторических факторов. В этом отношении показательна статья известного специалиста в области теории перевода из ГДР проф. О. Каде (1927-1980), напечатанная в сборнике «Тетради переводчика» (вып. 16. М., 1979). В статье, озаглавленной «К вопросу о предмете лингвистической теории перевода», утверждается, что семиотическое и микролингвистическое исследование перевода должно стать частью более широкого подхода, который автор называет «макролингвистическим» и который должен учитывать взаимодействие языковых и неязыковых факторов в процессе перевода, в частности, социальные аспекты этого вида речевой деятельности, и их влияние на результат, то есть на перевод как речевое произведение. Совершенно аналогичный вывод — о «макролингвистическом» (можно было бы, используя современную терминологию, сказать «социолингвистическом», хотя это понятие в целом, безусловно, уже, чем понятие «макролингвистики») характере теории перевода как науки в соответствии с самим процессом перевода был сделан ранее Л. С. Бархударовым в его монографии «Язык и перевод» (М., 1975)1 [1 Немецкий перевод этой книги под заглавием „Sprache und Ubersetzung" выпущен в свет издательством «Прогресс» в 1979 г.; в немецком варианте, в дополнение к русским и английским материалам, даны также примеры из немецкого языка.].
Работы отечественных исследователей, за тот же период имеют много общего с работами их зарубежных коллег, но также и черты отличия. Общее - в интересе ряда теоретиков к процессу перевода и к его моделям как обобщающему отражению различного сочетания условий, определяющих его, включая и речевую ситуацию, и вообще прагматические (внеязыковые) факторы (см. в особенности книги А. Д. Швейцера «Перевод и лингвистика» (М., 1973) и упомянутую выше работу Л. С. Бархударова «Язык и перевод»). Так же широко, как и у зарубежных авторов, но в соответствии с давно установившейся отечественной традицией, применяется понятие функции и вообще — функциональный принцип в подходе к проблеме. Близкой к работам отечественных авторов как по направлению интересов, так и по методологическим принципам, является книга болгарской исследовательницы Анны Лиловой «Увод в общаята теория на перевода» (София, 1980).
В трудах названных авторов может быть отмечено большое (в целом) внимание к конкретностям, к эмпирическому материалу, более ярко выраженное сочетание теоретических интересов с практическими, ориентация на прямое использование полученных научных результатов для практических целей. Характерно в этом отношении заглавие последней по времени книги Я. И. Рецкера «Теория перевода и переводческая практика», а также членение названных книг А. Д. Швейцера и Л. С. Бархударова и книги В. Н. Крупнова «В творческой лаборатории переводчика. Очерки по профессиональному переводу» (М., 1978) на части, в которых концентрируется с одной стороны, теоретическая проблематика, с другой - постановка и решение практических задач (в свете общетеоретических предпосылок). В понимании процесса перевода обнаруживаются также некоторые черты, восходящие к отечественной филологической традиции: так, А. Д. Швейцер в статье «К проблеме лингвистического изучения процесса перевода» охарактеризовал процесс поиска оптимального решения при переводе как применение «метода проб и ошибок»1 [1 См.: Вопросы языкознания, 1970, № 4, с. 41.], что близко к идее стилистического эксперимента, предложенной пол века тому назад А. М. Пешковским, как это уже отмечал и автор этих строк2 [2 Федоров А. В. О соотношении отдельного и целого в процессе перевода как творчества. — Вопросы языкознания, 1970, № 6, с. 34-35.]. Наконец, в литературе вопроса предложено и такое понимание процесса перевода, при котором он убедительно рассматривается как последовательность трех конкретных этапов реальной работы переводчика — анализа текста оригинала, поисков необходимых соответствий в своем языке, синтеза, а также самокритической проверки достигнутого результата3 [3 Коптилов В. В. Этапы работы переводчика. - В сб.: Вопросы художественного перевода. М., 1971.].
В практике советских исследователей перевода представлен (в рамках рассматриваемого периода) и традиционный оправдывающий себя метод, основанный на анализе соотношения текстов перевода и оригинала как в их целом, так и в деталях (названные книги Я. И. Рецкера 1975 г., А. Д. Швейцера и Л. С. Бархударова; В. Н. Крупнова — в разделах, посвященных практическим задачам; книга В. С. Виноградова «Лексические вопросы перевода художественной прозы», 1978; третье издание настоящей книги, 1968). В тесной связи с этой последней задачей теории перевода находится и сопоставительное изучение конкретной пары языков в целом или на определенном уровне их иерархии. Эта ветвь филологии также охватывается деятельностью советских языковедов.
Пожалуй, одной из основных проблем, интересующих авторов современных работ по общей теории перевода, является по-новому ставящаяся проблема эквивалентности. О самом термине «эквивалент» речь пойдет ниже; здесь же необходимо отметить, что само по себе понятие перевода предполагает установление соответствий между единицами исходного текста и создаваемого на его базе текста перевода, иначе говоря, единицами двух разных языков. На какой же основе строятся эти межъязыковые соответствия? Более традиционная точка зрения, согласно которой эти соответствия устанавливаются на основе тождества значения (семантики) единиц двух языков — ИЯ и ПЯ, представлена в уже упомянутой выше книге Л. С. Бархударова «Язык и перевод», в которой автор, исходя из принадлежности семантически тождественных единиц ИЯ и ПЯ к тому или иному уровню языковой иерархии, говорит о существовании системы уровней перевода — перевод на уровне фонем или графем, на уровне морфем, на уровне слов, уровне словосочетаний, уровне предложений и на уровне всего текста как такового (см. гл. 4 указанной книги). Иначе решается вопрос в работе В. Н. Комиссарова «Слово о переводе» (М., 1973), где автор выдвигает свою оригинальную концепцию «уровней эквивалентности». Согласно этой концепции, смысловая структура текста представляет собой сложный комплекс, в котором можно выделить несколько основных уровней плана содержания, а именно, уровень языковых знаков, уровень высказывания, уровень структуры сообщения, уровень описания ситуации и уровень цели коммуникации (см. гл. II книги). В процессе перевода, по мнению В. Н. Комиссарова, эквивалентность перевода подлиннику может быть, в принципе, установлена на любом из этих уровней, причем эквивалентность на низшем уровне, разумеется, автоматически предполагает эквивалентность на более высоких уровнях (но не наоборот),
Развитие каждой научной дисциплины вызывает потребность в новых понятиях и обозначающих их терминах. Так, за последний период в отечественных работах по теории перевода появилось очень важное (особенно при изучении перевода художественной я общественно-политической литературы, а также публицистики) понятие фоновых знаний (т.е. реальных сведений б действительности иной страны, иного народа, сведений, необходимых как изучающему тот или иной язык, так и переводчику и читателю переводов для верного и полного осмысления того, что открывается в тексте). Подробнее об этом понятии — в следующей главе.
Происходят также и изменения в значении и употреблении терминов. Это более всего относится к уже упоминавшемуся выше термину «эквивалент». В работах как по теории перевода, так и по многим другим лингвистическим и вообще филологическим вопросам этот термин, первоначально предложенный в качестве обозначения для постоянного и однозначного соответствия между единицами ИЯ и ПЯ и долгое время употреблявшийся в этом значении, в дальнейшем стал все чаще применяться как синоним любого соответствия. В настоящее время можно констатировать существенное расширение значения данного термина. Кроме того, распространение получил (как уже указывалось) этимологически связанный с ним термин «эквивалентность», выражающий более общее понятие равноценности в соотношении оригинала и перевода1 [1 См. также определение этого термина в данном значении в кн.: Попович А. Проблемы художественного перевода. М., 1980, с. 196-197 - в перечне терминов.]. А так как само понятие постоянного однозначного соответствия остается необходимым для исчерпывающей классификации средств перевода и требует ясного обозначения, то фактически на смену ему — во избежание путаницы -приходит понятие и термин «константное соответствие», удачно использованное, например, в названной книге В. С. Виноградова. По-видимому, будущее принадлежит этому термину как исключающему двузначность, противопоказанную в науке. А само понятие и термин нужны при исследовании всех видов перевода — ввиду распространенности обозначаемого явления.
Проблематика художественного перевода входит, естественно, тоже в состав общей теории как охватывающей все виды перевода, хотя и сохраняет свою автономию, связанную со спецификой объекта. Все охарактеризованные выше работы - и зарубежные, и отечественные — строятся на разнообразном материале, в том числе и на материале текстов художественных. Понятие процесса и модели перевода находит применение и здесь (ср. работы словацкого филолога А. Поповича)2 [2 Там же.] — разумеется, с модификациями, вызываемыми сложностью самого объекта, который требует внимания и к такому важному фактору, как индивидуальность и индивидуальный стиль переводчика. Надо сказать, что в советских работах этот вопрос неоднократно и успешно, хоть и эпизодически, уже рассматривался (в книге К. И. Чуковского, отдельных статьях Ю. Н. Тынянова и др.). Но именно за последнее десятилетие индивидуальный стиль переводчика, то созвучный со стилем автора оригинала, то трудно совместимый с ним или несовместимый вовсе, стал предметом специального изучения. Здесь должны быть названы работы М. А. Новиковой, ставшие значительным шагом вперед на пути исследования сложного и актуального для художественного перевода явления во всей его литературной и языковой конкретности3 [3 См. в частности статью: Новикова М. А. Ките - Маршак - Пастернак (Заметки об индивидуальном переводческом стиле). - Мастерство перевода. Сб. восьмой. М., 1971.].
И, наконец, проблема переводимости, актуальная и для общей теории перевода, но всегда особенно острая для теории перевода художественного. С этой проблемой органически связывалось и определение адекватности перевода. Нельзя не отметить, что изучение этой проблемы составляло уже с 1930-х годов, может быть, наиболее оригинальную и сильную сторону отечественных работ о переводе.





УТОЧНЕНИЕ ВОПРОСА О ПЕРЕВОДИМОСТИ
И ПОНЯТИЕ ПОЛНОЦЕННОГО (АДЕКВАТНОГО) ПЕРЕВОДА

Каждый высокоразвитый язык является средством достаточно могущественным для того, чтобы передать содержание, выраженное на другом языке в его единстве с формой. При этом стилистические средства языка, на который делается перевод, служат не для копирования формальных особенностей языка оригинала, а для передачи стилистических функций, выполняемых элементами подлинника — часто при всей их формальной разности.
То, что невозможно в отношении отдельного элемента, возможно в отношении сложного целого — на основе выявления и передачи смысловых и художественных функций отдельных единиц, не поддающихся узкоформальному воспроизведению; уловить же и передать эти функции возможно на основе тех смысловых связей, какие существуют между отдельными элементами в системе целого.
Реальность, осуществимость принципа переводимости доказывается практикой. Спрашивается, однако, нет ли исключений из принципа переводимости, случаев, к которым он был бы неприменим и которые тем самым ограничивали бы его значение именно как принципа?
Сторонники идеи непереводимости в качестве одного из основных аргументов выдвигали всегда те трудные случаи, когда один язык беднее другого в словарном отношении или когда невозможно воспроизвести ту или иную формальную особенность подлинника, или сочетания этих особенностей, или специфику какого-либо семантического оттенка. Такие непередаваемые особенности действительно есть. Но это не те специфические для одного языка элементы, которым нет прямого формального соответствия в другом языке и которые тем не менее могут быть переданы, компенсированы с помощью определенных грамматических или лексических средств, способных воспроизвести их роль в системе контекста. Действительно непереводимыми являются лишь те отдельные элементы языка подлинника, которые представляют отклонения от общей нормы языка, ощутимые по отношению именно к этому языку, т. е. в основном диалектизмы и те слова социальных жаргонов, которые имеют ярко выраженную местную окраску. Функция их, как слов местных, в переводе пропадает. Правда, язык располагает мощными средствами, с помощью которых воссоздаются другие функции таких слов — или функция просторечия, нелитературная окраска, свойственная диалектизму, или использование особых этимологических связей, соединяющих арготизм, или жаргонизм с корнями общенародного языка. Примером решения трудной задачи воспроизведения стилистических функций подобных элементов лексики может служить воссоздание в русском переводе Н. Г. Яковлевой слов воровского жаргона, широко употребляемых в IV части романа Бальзака «Блеск и нищета куртизанок» и лингвистически комментируемых автором как слов французского языка. В ряде случаев, самых простых, переводчица исходит из тех же перифрастически употребленных вещественно-образных значений слов, на основе которых возник французский арготизм и, например, „orange a cochon" (картофель) переводится ею как «свинячий апельсин». Но вот случай другого — сложного — характера.

„On invente les billets de banque, le bagne les appelle des fafiots garates, du nom de Garat, le caissier qui les signe, Fafiot! n'entendez-vous pas le bruissement du papier de soie ? Le billet de mille francs estun fafiot male, le billet de cinq cents un fafiot femelle".
«Выдумают ли банковые билеты, каторга назовет их гарачьи шуршики,
по имени Гарa, кассира, который их подписывал. Шуршит! Разве не слышите вы шелеста шелковистой бумаги? Билет в тысячу франков - шуршень, билет в пятьсот франков — шуршеница»1 [1 Бальзак О. Собр. соч. В 15 т. М., 1954, т. 9, с. 416.].

Неологизм (отчасти звукоподражательный), каким является французский арготизм «fafiot», передан новообразованием на основе корня звукоподражательного слова, глагола «шуршать», путем чисто русской суффиксации - «шуршики», «шуршень», «шуршеница». Относительное прилагательное от собственного имени Гара произведено тоже путем чисто русской суффиксации «гарачьи» (срав. «свинячьи», «собачьи», «кошачьи» и т. п.). При всем остроумии и изобретательности в решении переводческой задачи ощущается все же, пусть не очень резкое, но неизбежное противоречие более широкому контексту этой части романа, где речь идет о французских корнях и этимологиях, где, таким образом, элементы французского языка выступают как непосредственный объект и материал рассуждении Бальзака.
Тем самым на этом примере и ему подобным (притом отнюдь не единичным в практике современного перевода) можно установить известное ограничение принципа переводимости в тех случаях, когда оригинал дает более или менее сильное отклонение от нормы языка, как языка определенного народа, в сторону местных (территориальных) его черт или элементов речи узкой деклассированной. группы (арготизмы). Правда, и в этих случаях речь идет не об исключении из принципа переводимости, а лишь об ограничении его: перевод и здесь остается возможным, но только не в полном объеме, а лишь в пределах одной из функций элемента оригинала, например, функции просторечия (когда дело касается диалектизма), или ценою некоторого противоречия подлиннику (когда дело идет об использовании этимологических аналогий при передаче арготизмов и т. п.). Другими словами, принцип переводимости в полной мере применим при передаче материала, соответствующего норме языка подлинника (в самом широком смысле).
В практике перевода встречается ряд случаев, когда не воспроизводится совсем или заменяется формально далеким тот или иной элемент подлинника, пропускается то или иное слово, словосочетание и т. п., но невозможность передать отдельный элемент, отдельную особенность оригинала также не противоречит принципу переводимости, поскольку последний относится к произведению, как к целому. Конечно, целое существует не как какое-то абстрактное понятие, — оно состоит из конкретных элементов, которые, однако, существенны не каждый в отдельности и не в механической своей совокупности, а в системе, образуемой их сочетанием и составляющей единство с содержанием произведения. Отсюда возможность замен и компенсаций в системе целого, открывающей для этого разнообразные пути; таким образом, утрата отдельного элемента, не играющего организующей роли, может не ощущаться на фоне обширного целого, он как бы растворяется в целом или заменяется другими элементами, иногда и не заданными оригиналом.
Отправным моментом для определения роли отдельного элемента в подлиннике и необходимости его точной передачи, а также возможности или закономерности его пропуска или замены является соотношение содержания и формы в их единстве. Это единство служит также условием и предпосылкой переводимости в том смысле, что она осуществима только по отношению к произведениям, представляющим такое единство. Это означает, что принцип переводимости не может распространяться на различные формалистические эксперименты и трюки, лишенные содержания или нарочито затемняющие его предполагаемый смысл, на различную заумь, на произведения, представляющие распад формы.
Сформулированные ограничения принципа переводимости вытекают, таким образом, из характера языка как «важнейшего средства человеческого общения» (Ленин), с одной стороны, и из определяющего принципа диалектико-материалистической методологии — принципа единства содержания и формы, с другой.
Сейчас, на основе накопившегося практического и методологического опыта переводческой работы, возникает необходимость пересмотреть определения некоторых основных понятий перевода, в частности, понятия «адекватности». В этой же связи нелишним представляется уточнение вопроса о «формализме» в переводе. Последнее понятие в области перевода чаще всего применялось к случаям буквально точной, дословной передачи иностранного текста.
Буквализм всегда нарушает либо смысл подлинника, либо правильность языка, на который делается перевод, или же и то, и другое вместе. Понятие формализма здесь вполне применимо, но оно, как понятие отрыва формы от содержания, гораздо шире и может быть применено ко всем тем случаям, когда, стремясь передать определенные элементы формы сами по себе, т. е. вне их функции, переводчик не обращает внимания на содержание целого и на другие элементы формы, т. е. воспроизводит форму в отрыве от содержания или одни элементы формы в отрыве от других и в отрыве от содержания в целом. Проявлением формализма в переводе могут быть признаны те случаи, когда — независимо от характера целого, от его стилистических функций — подчеркиваются лишь определенные особенности оригинала, когда архаизмы во что бы то ни стало передаются архаизмами, варваризмы- варваризмами и т. п. Из этих определений явствует, что формализмом ни в коей мере не является сознательная забота о передаче формы как средства раскрытия содержания в соответствии со стилистическими возможностями языка перевода.
Опыт перевода в его удачах и неудачах служит постоянным доказательством его диалектического характера. Стилистическая и смысловая верность оригиналу достигается, как правило, не путем формально-дословной точности; стилистическая и смысловая неточность (если только она получается не вследствие ошибки — незнания или непонимания) постоянно бывает результатом слишком близкого следования подлиннику, некритического воспроизведения его словарно-смысловых и формально-грамматических элементов. Правдивый перевод (даже не особенно сложного текста) по существу представляет разрешение задачи, неосуществимой с точки зрения формальной точности.
В целом ряде работ по теории перевода усиленно подчеркивалась относительность понятия «точности». Понятие это было взято под сомнение. Даже слово «точность» в применении к художественному переводу стало все реже употребляться в нашей теоретической литературе последних десятилетий. В этом нашел выражение верный в своей основе принцип отказа от попыток устанавливать какие-либо абсолютные соответствия между разноязычными текстами, оперировать какими-либо величинами, взвешивать и измерять. Вместо слова «точность» и выдвинулся термин «адекватность», означающий «соответствие», «соответственность», «соразмерность». Есть, однако, возможность заменить этот иностранный термин и русским словом «полноценность», которое в применении к переводу означает: 1) соответствие подлиннику по функции (полноценность передачи) и 2) оправданность выбора средств в переводе.
Методологическая важность проблемы полноценности перевода заключается в том, что ее постановка неизбежно затрагивает вопрос о возможности верно и полноценно выразить вообще то или иное содержание. Вопрос о соотношении между смысловыми возможностями одного языка и определенным содержанием, выраженным на другом, становится частным случаем более общего вопроса о соотношении между средством выражения и выражаемым. Вот почему большой интерес представляет уже и история самого определения полноценности перевода.
Статья А. А. Смирнова «Перевод» содержала такую формулировку этого понятия (обозначаемого им словом «адекватность»):

«Адекватным мы должны признать такой перевод, в котором переданы все намерения автора (как продуманные им, так и бессознательные) в смысле определенного идейно-эмоционального художественного воздействия на читателя, с соблюдением по мере возможности [путем точных эквивалентов или удовлетворительных субститутов (подстановок)] всех применяемых автором ресурсов образности, колорита, ритма и т. п.; последние должны рассматриваться, однако, не как самоцель, а только как средство для достижения общего эффекта. Несомненно, что при этом приходится кое-чем жертвовать, выбирая менее существенные элементы текста»1 [1 См.: Литературная энциклопедия, 1934, т. 8, с. 527.].

Это определение дает обстоятельный перечень признаков адекватности, охватывая даже и такой субъективно-психологический фактор, как «намерения автора» (в том числе и «бессознательные»), и результат намерений, т. е. идейно-эмоциональное воздействие на читателя», и литературные средства, служащие для последнего («ресурсы образности, колорита, ритма и т. д.»). Вполне справедливо оговаривается подчиненное значение этих средств по отношению к основной задаче - «общему эффекту», т. е. правильно ограничивается роль частного элемента в системе целого. И все же формулировка А. А. Смирнова оставляет чувство неудовлетворенности, не только в силу неопределенности указания на «намерения» автора (в том числе бессознательные), но главным образом вследствие известной половинчатости в вопросе о переводимости. Последняя фраза цитаты - «Несомненно, что при этом приходится кое-чем жертвовать» — имеет компромиссный характер и приходит в столкновение с большой категоричностью предыдущих указаний на «все намерения автора», «на соблюдение по мере возможности, всех применяемых ресурсов»... Недостаточность определения, даваемого А. А. Смирновым, проявляется в том, что отклонение от оригинала, необходимость «кое-чем жертвовать» упоминается в порядке оговорки, как бы исключения из правила, хотя до этого применяются такие принципиально важные термины, как «эквивалент» и «субститут», говорящие о широком понимании «адекватности».
Это упоминание о «жертвах» в форме такой оговорки тем менее удачно, что они, в действительности, не противоречат принципу полноценности, а прямо предполагаются им. Перевод — это не простое механическое воспроизведение всей совокупности элементов подлинника, а сложный сознательный отбор различных возможностей их передачи. Таким образом, исходной точкой должно считать целое, представляемое оригиналом, а не отдельные его элементы. Могут встретиться и такие случаи, когда переводчик, стремясь воспроизвести все элементы подлинника, утратит главнейшее, а от сложения всех элементов не получится целого и для передачи его потребуются именно сознательные жертвы, даже и за счет существенных черт оригинала, что, однако, поможет воспроизвести его как целое. Другими словами, мастерство перевода предполагает умение не только сохранять, но и жертвовать чем-либо — именно ради более близкого соответствия подлиннику. Самая же необходимость жертвовать тем или иным отдельным элементом как таковым может вызываться языковыми условиями, например, отсутствием слова или фразеологического оборота, соответствующего слову или словосочетанию оригинала как по смыслу, так и по стилистической окраске, расхождением в смысловых отношениях и т. п. Тем самым более целесообразным представляется следующее определение полноценности (адекватности) перевода:
Полноценность перевода означает исчерпывающую передачу смыслового содержания подлинника и полноценное функционально-стилистическое соответствие ему.
Полноценность перевода состоит в передаче специфического для подлинника соотношения содержания и формы путем воспроизведения особенностей последней (если это возможно по языковым условиям) или создания функциональных соответствий этим особенностям. Это предполагает использование таких языковых средств, которые, часто и не совпадая по своему формальному характеру с элементами подлинника, выполняли бы аналогичную смысловую и художественную функцию в системе целого. Для понятия полноценности особенно существенной является передача того соотношения, в котором часть, отдельный элемент или отрезок текста находится к целому.
Полноценный перевод предполагает определенное равновесие между целым и отдельным и, в частности, между передачей общего характера произведения и степенью близости к оригиналу в передаче отдельного его отрезка: ведь те или иные изменения в нем неравноценны друг другу по своему весу в системе целого; короче говоря - одни важнее, чем другие, и степень приближения к оригиналу и отклонения от него в том или ином его месте неизбежно соотносится с ролью этого места, может быть даже с большей или меньшей значимостью отдельного слова. Это значит, что полноценность может не требовать одинаковой степени словесной близости к оригиналу на всем протяжении перевода.
Отношение целого и отдельного так важно потому, что им определяется специфика произведения в единстве содержания и формы. Детально точная передача отдельных элементов, взятых порознь, не означает еще полноценной передачи целого, поскольку последнее не является простой суммой этих элементов, а представляет собой определенную систему. Воссоздание общего содержания и облика произведения, игнорирующее характерные частности, может привести к утрате его индивидуальной окраски и к тому, что по вызываемому впечатлению оно будет совпадать с каким-либо другим, пусть близким, но все же не тождественным произведением литературы. И только отношение между произведением, взятым в целом, и отдельным моментом в нем или частной его особенностью характеризует его индивидуальное своеобразие — как с идейно-смысловой, так и с формальной точки зрения.
Изложенное выше понимание полноценности перевода не претендует на универсальное значение как применимое к любым историческим условиям. Оно, прежде всего, не нормативно: оно говорит не о том, каким в любой стране и в любое время должен быть перевод любого произведения любой страны и эпохи, но о том, что следует считать полноценностью перевода; о том же, что сами возможности перевода и представления о них эволюционировали в истории, речь уже была выше.
Такое понимание принципа переводимости и определение адекватности сохраняет силу и на нынешнем этапе развития теоретической мысли. И ему не противоречит, а скорее вытекает из него обозначившийся ныне обостренный интерес к «непереводимому» как в художественном, так и в других видах перевода. Этот интерес, однако, отнюдь не есть возврат к старому пессимистическому взгляду на перевод, к отрицанию переводимости. Авторское предисловие к книге С. Влахова и С. Флорина «Непереводимое в переводе» (М., 1980) озаглавлено «И непереводимое переводимое», а вся книга — не что иное, как поиски (притом большей частью успешные) и систематизация реально возможных (как в словаре, так и в тексте перевода) соответствий «непереводимым» единицам другого языка — будь то названия специфических для жизни иного народа предметов и явлений (так называемых реалий, о которых см. в следующей главе), национально специфические фразеологизмы, обращения, звукоподражания и междометия, каламбуры и т. п. Такой же направленностью отличаются и другие статьи, перечисленные ниже.
Это можно считать свидетельством того, что изучение перевода достигло за последние годы более высокой ступени, на которой становится своевременным и целесообразным анализ сугубо специфических элементов другого языка, считавшихся наиболее трудными для перевода или прямо непереводимыми. А значение, которое они представляют для исследователя, характеризуется афоризмом Гёте, выбранным С. Влаховым и С. Флориным в качестве эпиграфа их книги: «При переводе следует добираться до непереводимого, только тогда можно по-настоящему познать чужой народ, чужой язык». Мысли, выраженной здесь, отвечает и упомянутое уже актуальное для теории перевода понятие фоновых знаний.
По отношению к художественному переводу вопрос стоит еще более сложно, так как дело в нем не ограничивается — с точки зрения переводимости — только что перечисленными национально специфическими языковыми единицами. Левон Мкртчян, автор ряда книг, посвященных, главным образом, переводам поэзии, в одной из своих статей указал, в частности, на то, что «слова в разных языках по-разному окрашены», и также подчеркнул противоречие между переводимостью и непереводимым:
«Мы, теоретики перевода, любим говорить об адекватности перевода оригиналу, но мы не хотим говорить о том, чем перевод отличается от оригинала, чем он не может не отличаться. Другой язык! Не значит ли это, что переведенная книга (хотим мы того или нет) становится несколько иной, другой?
Надо об этом писать, а не делать вид, что книги (и слова в этих книгах) существуют автономно от культуры данного языка в целом. Таких книг нет. И всецело отстаивая принцип переводимости, мы не должны делать вид, будто всё переводимо»1 [1 Мкртчян Л. Слова в семье слов. - Литературная газета, 1976, № 35, 1 сентября, с. 4.].

Противоречия тут, однако, нет. Последняя фраза цитаты содержит достаточно острую формулировку, но ее еще можно было бы заострить, сказав: концепция переводимости достигла сейчас такой степени зрелости, что актуальнейшей задачей сделался анализ явлений непереводимости и что от результатов этого анализа во многом, зависит дальнейшее развитие теории и возможность получения положительных результатов.
Какие могут быть подведены итоги проведенному обзору теоретической работы за последний период?
Прежде всего следует констатировать еще большее разнообразие опубликованных работ — как по тематике и проблематике, так и по их жанровому характеру (причем среди жанровых форм продолжает сохраняться и форма эссе, традиционная для опытов критики художественного перевода). Однако несомненно преобладание более точных и строгих, чем прежде, принципов рассмотрения материала (всех разновидностей перевода, включая и художественный) и проблематики - как с применением метода формализации, так и без него.
Тем самым прежнее противопоставление литературоведческого и лингвистического принципа подхода к основной исследовательской задаче уступает место другому — противопоставлению традиционного обще филологического и формализационного принципов, причем для последнего характерно систематическое использование понятия процесса перевода. Произошло также уточнение некоторых категорий (в частности, соотношение переводимого и «непереводимого») и определилась тенденция к замене некоторых терминов (по-видимому, место термина «эквивалент» как обозначения постоянного однозначного межъязыкового соответствия может занять двучленный термин «константное соответствие» как не допускающий омонимических недоразумений)2 [2 Другой предложенный термин «моноэквивалент» см.: Катцер Ю., Кунин А. Письменный перевод с русского языка на английский. М., 1964, с. 96.].
Не только сохранили свою роль, но приобрели еще большее значение понятия функции и функциональный аспект теории перевода. Это понятие и этот аспект- основа идеи переводимости как в прошлом, так и в современном ее состоянии. Все более широкое признание этой идеи (в форме как эксплицитной, так и имплицитной) составляет прочный фундамент для научной теории перевода, которая, естественно, была бы невозможна с точки зрения противоположной идеи (поскольку невозможна теория, построенная на отрицании достижимости той конечной цели, которая стоит перед изучаемым видом деятельности). Вместе с тем сама идея переводимости уточняется, освобождается от ранее присущих ей элементов догматичности, и одним из путей к этому становится более внимательное отношение к «непереводимому», анализ которого призван преодолеть заложенное в нем противоречие идее переводимости.
Как и прежде, важна связь теории перевода с его практикой. Связь эта - двусторонняя: практика служит материалом и базой для объективного теоретического исследования заложенных в ней закономерностей, а теория открывает перспективы для опосредованного (отнюдь не прямолинейного) использования на практике знания этих закономерностей (ср. определение Л. С. Бархударовым общей теории перевода, как дисциплины дескриптивно-прескриптивной).
Можно ли считать теорию перевода как особую отрасль филологической науки, созданной? Что такая наука возникла, существует и развивается — бесспорно, и доказательством служит огромная литература, посвященная этой научной дисциплине. Но в ней еще совершается процесс становления и, как во всякой подлинно научной дисциплине, происходит и будет происходить процесс дальнейшего развития, причем далеко еще не устоялась система ее терминологии.
И другой вопрос: представляет ли теория перевода единство (пусть относительное)? Ответ здесь навряд ли может быть однозначным. Прежде всего невозможно отрицать разнообразие и различие принципов и методов исследования, его конкретных форм, равно как и создаваемых конкретных концепций, не представляющих единства, хотя бы они непротиворечиво освещали разные стороны одного объекта. Дальнейший путь работы над теорией должен предполагать постепенно реализуемые возможности синтеза, путь от случаев частного синтеза к синтезу более общему. Примером уже осуществившегося частного (но значительного по результату) синтеза может служить преодоление существовавшего антагонизма между литературоведческим и лингвистическим путями изучения художественного перевода. Такая синтезирующая работа представляется и возможной, и необходимой в других направлениях, но о том, к каким конкретным итогам она может привести, говорить преждевременно.







ГЛАВА ПЯТАЯ
УСЛОВИЯ ВЫБОРА ЯЗЫКОВЫХ СРЕДСТВ
В ПЕРЕВОДЕ

ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Всякое произведение оригинального творчества, выраженное в слове — в области художественной или научной литературы, публицистики, газетного текста — является плодом работы человека, свободно владеющего тем языком, на котором он пишет, во всяком случае не скованного каким-либо чужеязычным примером. У писателя это свободное владение средствами родного языка и стиля принимает самые разные формы — в зависимости от эпохи, от литературных принципов, от характера дарования. Иногда писатель в известных пределах сознательно отклоняется от того, что привычно или литературно узаконено в его родном языке, например, нарушает синтаксическое согласование, приближая язык к непринужденности разговорной речи или речи внутренней, что встречается у Льва Толстого, или вводит всякого рода неправильности в реплики действующих лиц, что мы часто видим, например, в ранних рассказах Чехова, в английской литературе — у Диккенса в «Записках Пиквикского клуба», в американской — в речи солдат в романе Дж. Джоунза «Отсюда в вечность», во французской — у Мопассана в рассказах из крестьянского быта, у Барбюса в разговорах солдат в романе «Огонь» и т. д. Сюда же относится использование диалектизмов, всякого рода специальных слов-профессионализмов, арготизмов (так, в повести Сэлинджера «Над пропастью во ржи» имитируется жаргон подростков), в известных случаях — архаизмов, т. е. элементов, отклоняющихся от современной литературной нормы. Но даже прибегая к подобного рода отклонениям, автор в целом ориентируется на норму языка, по контрасту с которой и на фоне которой они только и могут восприниматься.
Всякого рода попытки перевести дословно тот или иной текст или отрезок текста приводят если не к полной непонятности этого текста, то во всяком случае к тяжеловесности и к неясности. Это то, что может быть названо «переводческим стилем» (или, как иногда говорится, «переводческим языком»).
Часто низкий уровень языка в переводе оказывается прямым следствием неудовлетворительного, неясного понимания подлинника, результатом незнания иностранного языка или незнания тех вещей, о которых в подлиннике идет речь. Между пониманием действительности, нашедшей себе отражение в оригинале, знанием языка оригинала и характером активного применения того языка, на который делается перевод, существует теснейшая связь.
Степень соответствия языка перевода общеязыковой норме играет столь существенную роль еще и потому, что именно это соответствие обеспечивает возможность передать стилистические особенности подлинника. Существенным признаком стилистического явления служит степень привычности или непривычности отдельного элемента — слова, словосочетания, грамматической формы — или целого отрезка речи по отношению к определенному типу текстов или форм речи. Признак этот является результатом отбора определенных возможностей, существующих в языке или представляющих собой легкое отклонение от его нормы.
Язык, когда люди пользуются им, принимает конкретную форму одного из стилей речи данного языка (разговорного, письменно-бытового, канцелярского и т. п.) с известной индивидуальной окраской, вносимой в него тем или иным говорящим или пишущим, а в литературе — форму индивидуального стиля, свойственного творческой манере отдельного писателя и сочетающего в себе элементы различных стилей языка.
Именно поэтому так ощутим в составе оригинальных литературных произведений всякий переход от общелитературного языка авторского повествования и речей персонажей, например, к формам письменно-канцелярского стиля, содержащего зачастую архаически тяжеловесные обороты, специфически профессиональные выражения, или, наоборот, к элементам просторечия или диалекта. В силу подобного перехода возникает стилистический контраст, предпосылкой которого является соответствие языка произведения общей норме, осуществление ее и в речах действующих лиц. Не будь этого условия, был бы невозможен и контраст вроде того, какой, например, встречается у Пушкина в «Дубровском», когда на фоне литературного авторского повествования цитируется судебный акт с его архаизмами и тяжеловесными синтаксическими оборотами, или у Бальзака, нередко приводящего в своих произведениях различные юридические документы (например, брачный контракт Эжени и де Бонфона в романе «Евгения Гранде»).
Передача подобного контраста, предполагаемого обрисовкой стиля документа или речевой характеристикой действующего яйца, была бы в переводе невозможна вне той литературности языка, которая служит общим фоном. Соответствие языка норме является предпосылкой общего понятия полноценности перевода, как в том случае, когда оригинал не заключает в себе нарушений нормы и отступлений от нее, так и в том случае, когда они в нем есть и передача их возможна.








I. ОБЩЕЛЕКСИКОЛОГИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА

ОСНОВНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ПЕРЕДАЧИ СЛОВА
КАК ЛЕКСИЧЕСКОЙ ЕДИНИЦЫ

Человек, выражающий свою мысль средствами языка, не создает, за весьма редкими исключениями, своих новых слов, а пользуется словами, уже существующими в языке, принадлежащими к его словарному составу. Если же говорящий или пишущий и создает отдельное новое слово, то он делает это, как правило, или на основе элементов существующих слов, или по аналогии с существующими словами. Так же поступает и переводчик, выбирая из словарного состава языка, на который он переводит, слова, наиболее соответствующие словам подлинника в их взаимосвязи, в их соответствии смыслу целого предложения и более широкого контекста. В тех редких случаях, когда он, например, для передачи термина или авторского неологизма прибегает к созданию нового слова, он делает это при помощи уже имеющихся лексических и морфологических элементов.
Как правило, словарные возможности переводчика, зависящие от словарного состава языка, на который он переводит, бывают достаточно широкими. Более того, даже если в данном языке нет слова, точно соответствующего слову другого языка, поскольку в материальной обстановке жизни данного народа нет обозначаемого словом предмета, возможности описательного выражения нужного понятия тем шире, чем вообще богаче словарь языка. Вот почему всегда легко осуществим перевод на русский язык с языков народов, живущих в совершенно иной материальной обстановке. И вот почему, напротив, так труден (но это не значит — невозможен) перевод с языков словарно богатых и связанных с более широким кругом человеческой деятельности, на языки народностей, где сфера производственной деятельности человека еще узка, ограничена. По мере экономического и культурного развития таких народностей, появления и обогащения их письменности, литературы соответственно облегчаются возможности перевода на их языки, как это мы могли наблюдать за последние шестьдесят лет у народов Северного Кавказа или у народов Дальнего Севера нашей страны.
Когда мы говорим о значении тех или иных слов в переводимом подлиннике и о передаче их определенными словами языка, на который делается перевод, мы, естественно, не можем отвлечься от того контекста, в каком они находятся в оригинале или должны находиться в переводе. Именно контекст — более узкий (т. е. одно определенное предложение, в котором найдут свое место слова, отражающие те или иные слова оригинала), и контекст более широкий (т. е. ближайшие соседние предложения, целый абзац, глава и т. д.) — играет решающую роль при передаче значения иноязычных слов, т. е. при выборе нужных слов родного языка, из которых сложится фраза.
При этом, однако, надо иметь в виду, что словарный состав языка представляет не просто совокупность слов, а систему, допускающую бесконечно разнообразные, но не любые сочетания слов в любом контексте: отдельные элементы словаря связаны друг с другом определенными смысловыми и стилистическими отношениями. Это обстоятельство дает себя знать при переводе и часто не позволяет использовать ближайшее словарное соответствие слову подлинника (подробнее об этом см. ниже).
При передаче значения слова в переводе обычно приходится произвести выбор между несколькими представляющимися возможностями перевода. Здесь следует выделить три наиболее характерных случая:
1) в языке перевода нет словарного соответствия тому или иному слову подлинника (вообще или в данном его значении);
2) соответствие является неполным, т. е. лишь частично покрывает значение иноязычного слова;
3) различным значениям многозначного слова подлинника соответствуют различные слова в языке перевода, в той или иной степени точно передающие их.
И только тот случай, когда совершенно однозначному слову подлинника находится твердое однозначное же (при разных контекстах) соответствие — относительно более редок; такая однозначность соответствия возможна в принципе по отношению к определенным слоям лексики — к терминам, к обозначениям календарных понятий (названия месяцев, дней недели), к некоторым именам родства (например, fils, son, Sohn — сын; fille, daughter, Tochter – дочь; neveu, nephew, Neffe — племянник), к некоторым названиям животных и общеупотребительных предметов, к личным местоимениям.
Во избежание неясностей или недоразумений надо четко оговорить, что даже знаменательное слово, не говоря уже о словах служебных, не является постоянной самостоятельной единицей перевода. Смысл слова не автономен, он зависит как в оригинале, так и в переводе от контекста, проясняется в контексте (иногда -достаточно широком), и это всегда учитывается сколько-нибудь опытным и внимательным переводчиком. И нередки случаи, когда одно слово оригинала передается на другом языке сочетанием двух или нескольких слов или когда сочетание двух или нескольких знаменательных слов передается одним словом, или когда слово подлинника (притом полнозначное — даже термин) в переводе опускается, будучи ясным из предыдущего текста, или передается местоимением или, наконец, когда местоимение передается полнозначным существительным.
Но постоянной самостоятельной единицей перевода не может быть признан и гораздо больший по объему и формально законченный отрезок текста, каким является предложение. Смысл предложения далеко не всегда абсолютно автономен, а часто зависит от содержания окружающих предложений, целого абзаца, а иногда и от соседних абзацев. Нередки случаи, когда одно предложение разбивается при переводе на несколько меньших или, наоборот, несколько предложений оригинального текста сливаются в одно большее в тексте перевода.
Строго говоря, не только слово, не только предложение, но порой и более крупный отрезок текста (цепь предложений или даже абзац) нельзя считать постоянной единицей перевода, ибо слишком переменный характер имеют смысловые отношения между всеми этими отрезками текста (и не только в произведении художественной литературы). Порою слова, повторяющиеся в подлиннике на значительном расстоянии друг от друга в различных контекстах, требуют воспроизведения одним и тем же словом в переводе, чему контекст может оказать и сопротивление, а это в свою очередь может вызвать необходимость для переводчика искать среди слов своего языка такое, которое одинаково подходило бы для разных контекстов.
Таким образом, каждое слово и даже каждое предложение как в оригинале, так и в переводе соотносятся с огромной массой других элементов текста, и поэтому, даже говоря о переводе отдельно взятого слова, всегда Приходится учитывать роль окружения, контекста, который в известных случаях может потребовать поисков нового варианта.


ТАК НАЗЫВАЕМАЯ БЕЗЭКВИВАЛЕНТНАЯ ЛЕКСИКА
И ЛОЖНЫЕ ЭКВИВАЛЕНТЫ

Полная невозможность найти какое бы то ни было соответствие слову подлинника, явление безэквивалентности в чистом виде, встречается относительно редко1 [1 Определение безэквивалентной лексики так формулируется Е. М. Верещагиным и В. Г. Костомаровым в книге «Язык и культура» (М., 1973, с. 53): «Слова, служащие для выражения понятий, отсутствующих в иной культуре и в ином языке, слова, относящиеся к частным культурным элементам, т.е. к культурным элементам, характерным только для культуры А и отсутствующим в культуре Б, а также слова, не имеющие перевода на другой язык одним словом, не имеющие эквивалентов за пределами языка, к которому они принадлежат».]. Она возникает, главным образом, тогда, когда слово оригинала обозначает чисто местное явление, которому нет соответствия в быту и в понятиях другого народа. Этот случай подробно рассматривается ниже, в связи с вопросом о передаче слов, обозначающих национально-специфические реалии. Что же касается слов, обозначающих общераспространенные вещи, действия, поступки, чувства, переживания и т. п., то невозможность или трудность их передачи может быть иллюстрирована относительно редкими примерами. Вот один из таких примеров:
Английский критик начала XX века Морис Беринг в своей книге "Landmarks in Russian Literature" no поводу одного стиха крыловской басни «Два голубя», где есть слово «скучно», - замечает:
«Немыслимо на английский перевести слово „скучно" так, чтобы оно было поэтично. („Скучно" переводится "boring", абсолютно непоэтическим выражением, заменяемым в стихах парафразами). А по-русски можно, так как слово „скучно" нисколько не менее поэтично, чем слово „грустно"»1 [1 См. русский перевод этой книги: Беринг М. Вехи русской литературы. М., 1913, с. 26-27. (Автор имеет в виду стих «Бывало грустно им, а скучно небывало».)].

Надо отметить, что аналогичная трудность возникает при переводе слова «скучно» также на языки немецкий и французский: немецкое слово "langweilig" и французское „ennuyeux", являющиеся словарными соответствиями русскому «скучно», сильно отличаются по объему значения и по эмоциональной окраске.
Здесь речь идет, собственно, не об отсутствии смыслового соответствия, а о несоответствии в эмоциональной окраске, о непригодности существующего слова для данного случая. Естественно, что оно и в данном случае вызовет необходимость использования только приблизительного и отдаленного соответствия, уточняемого лишь контекстом, или перевода описательного.
Научные термины, обозначающие в определенном языке абстрактные — философские, политические, эстетические и т. п. — понятия, иногда не имеют еще соответствия в другом языке. История языков, в частности, и русского языка XVIII — начала XIX века, дает целый ряд примеров того, как напряженно шли поиски нужного соответствия термину, — иногда путем заимствования иноязычного корня, иногда путем словотворчества, а иногда путем приблизительного перевода более или менее близким по смыслу уже существующим словом.
Насколько трудны бывали эти поиски, показывает опыт Тредиаковского как одного из выдающихся переводчиков своего времени. Тредиаковский предложил в своих трудах — и переводных и оригинальных — немало конкретных соответствий иностранным словам, но соответствия эти весьма далеки от той формы, в которой их значение выражается по-русски теперь. Среди переводов отдельных слов встречаются у него и неологизмы: «безместие» (для французского absurdite — абсурд), «недействие» (для inertie — инерция), «назнаменование» (для embleme — эмблема) и уже имевшиеся слова, близко передающие смысл французских, например, «нрав» (для caractere — характер), «образ» (для forme — форма). Здесь и русские слова, лишь приблизительно воспроизводящие значение в соответствующем контексте, например, «всенародный» (для epidemique — эпидемический), «внезапный» (для panique — панический), «учение» (для erudition — эрудиция), и, наконец, большое количество словосочетаний, которые описательно, в распространенной, иногда образной и часто неточной форме передают содержание слова, например, «предверженная вещь» (для objet — объект), «сила капелек» (для essence — эссенция), «жар исступления» (для enthousiasme —энтузиазм), «телесное мановение» (для geste — жест), «урочный округ» (для periode — период, в применении к астрономии) и т. п.
Позднее, в XIX веке, для Н. М. Карамзина и писателей его круга существенный вопрос представляла передача некоторых французских политических и экономических терминов, причем часть предложенных или одобренных Карамзиным переводов вошла в русский язык, а часть отпала. Он писал, например, П. А. Вяземскому 8 апреля 1818 г.:

«Перевод ваш... читал я с живейшим участием: он хорош... Liberalite принадлежит к неологизму нашего времени; я не мастер переводить такие слова. Знаю свободу; из нее можно сделать свободность, если угодно. Liberal в нынешнем смысле свободный, а „законно-свободный" есть прибавок»1 [1 Карамзин Н. М. Письма к кн. П. А. Вяземскому, 1810-1826. СПб., 1897, с. 49.].

И ему же - 30 мая 1818 г.:

Смело переводите regence, regent - правление и правитель, a gouvernement — правительство, administratif – ynpaвительный; но attribution — лучше принадлежность, нежели присвоение, которое значит другое. Fonciere — не поземельная, а недвижимая. Не сказал бы я ни узакониться, ни укорениться; лучше вступить в подданство, сделаться гражданином и проч. Туземец - хорошо»2 [2 Там же, с. 54.].

Как видно из этих примеров, целый ряд иностранных слов возбуждал неуверенность в возможности точной их передачи, они казались трудно переводимыми. В дальнейшем эти слова нашли себе постоянные соответствия (часто не имеющие ничего общего с теми, какие им были подысканы первоначально). Таким образом, понятие о трудности передачи того или иного отдельного термина оказывается относительным, условным.
В настоящее время в русском языке есть целый ряд научных терминов (в частности, философских и общественно-политических), еще не имеющих определенного лексического соответствия в других языках. Таковы термины «закономерность», «идейность», «партийность», которые вызывают трудности при переводе на некоторые западноевропейские языки и требуют расширительно-описательного перевода в применении к контексту. Если в немецком языке слово „Gesetzma?igkeit" и по смыслу, и даже по семантико-морфологической структуре точно соответствует русскому существительному «закономерность», то, например, во французском имеются лишь окказиональные и частичные соответствия: «loi», «conformite a la loi» «regularite» и т. д., зависимые от конкретного контекста (ср., однако, «traductibilite», «intraductibilite» — переводимость, непереводимость). Существительное «идейность» передается по-немецки лишь приблизительно - сложным словом „Ideengehalt" (что соответствует также русскому «идейное содержание») или „Ideenreichtum" (что также может служить переводом сочетания «идейное богатство»). Слово «партийность» передавалось по-немецки раньше как „Parteigeist", а затем установилось более близкое и однозначное, морфологически точное соответствие „Parteilichkeit".
Отсутствие точных и постоянных лексических соответствий тому или иному термину отнюдь не означает 1) ни невозможности передать его смысл в контексте (хотя бы и описательно и не одним словом, а несколькими), 2) ни его непереводимости в будущем. История каждого языка свидетельствует о постоянных изменениях словарного состава в связи с постоянными изменениями в жизни общества, с развитием производства, культуры, науки.
Вместе с обогащением и расширением словаря увеличиваются и возможности перевода. Из истории языка известно и о том, как многие иностранные слова, первоначально представлявшиеся трудно переводимыми, впоследствии были переведены, нашли определенное соответствие, и переводчик, сталкиваясь с такими словами в подлиннике, уже ничего не должен ни искать, ни заново создавать, а пользуется готовыми средствами передачи.
Но в практике любого вида перевода постоянно возникает необходимость передавать новые слова или новые значения уже существующих слов, не отраженные в словарях и требующие подыскания соответствия, которое в дальнейшем может приобрести .постоянный характер. Типичный в этом отношении пример приводят В. Г. Гак и Ю. И. Львин:

«В одной из статей об Африке читаем:
„En Cote d'Ivoire existait une bourgeoisie de planteurs ou de transporteurs etroitement liee a la chefferie traditionnelle, de nombreux riches planteurs etant anciens chefs de canton".
В словаре К. А. Ганшиной приводятся два перевода слова chefferie — 1) военно-инженерный округ; 2) помещение смотрителя. Оба они явным образом не подходят в данном случае. По сути дела перед нами совсем новый термин, который, как это видно из контекста, является собирательным словом по отношению к chefs de canton «кантональные вожди» (суффикс -erie нередко выступает с собирательным значением). Исходя из этого можно перевести: «институт кантональных вождей»1 [1 Гак В. Г., Львин Ю. И. Курс перевода. Французский язык. М., 1962, с. 242.].

Как явствует из анализа этого примера, опорой при подысканий (или создании) соответствия для нового термина служит 1) содержание контекста, наталкивающее на выбор нужного слова или сочетания слов и исключающее использование неподходящих данных словаря и 2) аналогия с параллельными случаями (на них могут указывать словообразовательные элементы языка, как в рассмотренном примере суффикс -erie).
Много убедительных примеров расшифровки и передачи английских технических терминов (из области авиации и кибернетики) дает Э. Ф. Скороходько, предлагая и «методику определения значения неизвестных терминов»1 [1 Скороходько Э. Ф. Вопросы перевода английской технической литературы. (Перевод терминов). 1963, с. 13-18.], основанную на анализе языковых данных текста и их логической обработке, и заключая свою книгу главой о «построении русских эквивалентов английских терминов». В результате используемой им процедуры структурно-смыслового анализа текста и подыскания соответствий новый (к моменту написания книги) английский термин "bow-loader" в составе предложения "The bow-loader can fly 24 tons of cargo, 103 men" переводится, например, как «транспортный самолет с грузовой дверью, расположенной спереди».
В отличие от научных и общественно-политических терминов, возможности перевода которых могут расширяться с течением времени, слова, обозначающие наиболее обычные предметы и имеющие лишь неполное словарное соответствие в другом языке, уже не находят, как правило, новых средств передачи. К таким словам относятся, например, французские „main" и „bras", испанские „mano" и „brazo", или немецкие „Hand" и „Arm", английское „hand" и „arm", обозначающие разные части одной и той же конечности человеческого тела и переводимые по-русски без дифференциации одним и тем же словом - «рука». Аналогично соотношение немецких слов „Fu?" и „Bein"; английских "foot" и "leg"; французских „pied" и „jambe", с одной стороны, и русского «нога», с другой. Или соотношение русских слов «голова» и «темя»,с одной стороны, и французского „tete", с другой, русских слов «труд» и «работа», с одной стороны, и немецкого „Arbeit", с другой. Говорить о «непереводимости», однако, не приходится и здесь. Несмотря на более общий, недифференцированный характер соответствия, значение слова в переводе конкретизируется уже благодаря узкому контексту - ближайшему его окружению. Так, например, когда немецкие слова, обозначающие различные части все той же руки, употреблены в каком-либо специальном, например, медицинском, тексте, требующем при переводе полного уточнения значений, то к услугам переводчика оказываются терминологические, еще более дифференцирующие средства передачи: для „Hand" такие, как «кисть», для „Arm" — «локтевой сустав» (ср. немецкое „Unterarm"), «предплечье» (ср. „Oberarm"). При передаче русского слова «темя» на французский язык в специально-медицинском тексте должен был бы быть использован термин «sinciput», который при переводе художественной литературы, при воспроизведении речи с бытовой окраской (ср. в «Горе от ума»: «Он об землю — и прямо в темя») был бы, напротив, совершенно неуместен. Таким образом, вопрос о переводимости того или иного слова, являющегося одновременно и обиходно-бытовым и специально-терминологическим, для своего решения требует учета реальных условий контекста и функционального стиля речи.
Наряду с тем случаем, когда лексические средства языка перевода в отношении какого-либо отдельного слова подлинника являются ограниченными (как при передаче немецких слов „Hand" и „Arm", французских „main" и „bras" и т. д. на русском языке, где их значения выражаются одним и тем же словом), чрезвычайно распространен случай противоположный, а именно, когда передается смысл многозначного слова подлинника.
Одно и то же многозначное слово подлинника, будучи употреблено в разных контекстах, хотя бы даже и близких, делает необходимым в переводе выбор разных слов, соответствующих разным его значениям. Так, например, английское "estate" в одном сочетании может означать «состояние», «материальные средства», в другом — «имение», «поместье», причем эти частные значения объединяются одним более общим значением «имущество». Французское слово „maitre" в отдельных конкретных случаях значит и «учитель», и «хозяин», и «господин», и «мастер». Эти разные значения одной и той же лексической единицы обычно достаточно легко выявляются в контексте. Все же при выборе нужного варианта в переводе каждое из этих значений, нередко обнаруживая еще новые, более тонкие оттенки, может требовать дополнительной конкретизации применительно к содержанию подлинника -в связи с более широким контекстом.
В более редких случаях выбор слова для перевода оказывается затрудненным в силу того, что два значения даже и в контексте оригинала как будто могут совмещаться. Так, в новелле Мериме «Таманго» есть сцена, где негритянский вождь, разгневавшись на одну из своих жен, дарит ее французскому капитану-работорговцу. Тот увозит ее на свой корабль, куда через некоторое время негритянский вождь является за тем, чтобы получить ее обратно. Сравним далее:

„Le capitaine se mit a rire; dit qu'Ayche etait une tres bonne femme..."
«Капитан рассмеялся; он заявил, что Айше отличная жена...»1 [1 Мериме П. Избранные новеллы. М., 1953, с. 26.]. (Перевод А. Н.Тетеревниковой).

Слово «femme» здесь может быть понято и в значении «женщина», и в значении «жена». Оба эти значения в узком контексте (т.е. только в данной фразе) возможны, однако, в плане целого они не безразличны, не заменяют одно другое: то обстоятельство, что негритянский вождь подарил Айше капитану именно в жены, заставляет выбрать для перевода второй вариант, как и сделано в цитированном переводе. Совершенно аналогичный случай был бы возможен в немецком языке со словом „Frau", и при переводе на немецкий язык только что приведенного примера из Мериме никакой трудности и даже никакого вопроса не возникло бы: немецкое „Frau" совмещает в себе те же два значения, что и французское „femme". Одно и то же слово оригинала, потенциально совмещающее в себе разные значения, будучи употреблено в разных контекстах, в разных произведениях, у разных авторов, предполагает и в переводе для каждого отдельного случая разные раскрытия.
Наряду с отсутствием однозначного соответствия следует указать и на ложные эквиваленты словам другого языка. Последние называют еще «ложными друзьями переводчиков».
Ложный эквивалент — слово, полностью или частично совпадающее (или близкое к нему) по звуковой или графической форме с иноязычным словом при наличии полной этимологической .общности между ними, но имеющее другое значение (или другие значения) при известной смысловой близости (отнесенное™ к одной общей сфере применения). Последнее обстоятельство как раз и обусловливает частую возможность ошибок. Примерами могут служить английское "artist", французское „artiste", испанское „artista", означающее «человека искусства», «деятеля искусства», «художника вообще», немецкое „Artist", означающее «артиста цирка или эстрады» и русское «артист», обобщенно означающее в современном языке «актера любого вида театра» (т. е. и драматического актера, и оперного певца, и танцора, и артиста эстрады или цирка и т. д.) при гораздо более редком и сугубо литературном, несколько устарелом значении «человек искусства», «художник» в широком смысле (как в английском, французском, испанском языках). Таковы же немецкое Dramaturg — «режиссер», а также «заведующий репертуаром в театре», и русское — «драматург» — «автор драматических произведений», «писатель, пишущий для театра»; немецкое Akademiker — «человек с высшим образованием», а также «студент» и «преподаватель высшей школы», «академик» (последнее встречается редко) и русское «академик», «действительный член академии наук» (правда, сравнительно редко встречалось и в значении «слушатель», а также — «выпускник военной академий»); французское ignorer — «не знать» и русское «игнорировать» — «сознательно не обращать внимание на что-либо», «не желать знать что-либо»; английское pathos — «трагизм», «щемящая грусть», «печаль», «чувство», «что-то грустно-трогательное» и русское «пафос» — «страстное воодушевление», «эмоциональный подъем»; английское regular — «точный», «равномерный», «правильный», «верный», «истинный», «справедливый», «соответствующий», «настоящий» (и ряд других значении) и русское «регулярный», употребляемое только в первых трех из указанных значений.
Ложные эквиваленты или «ложные друзья переводчика» не представляют какой-либо принципиальной проблемы или особой трудности перевода» но о них надо упомянуть, во-первых, ввиду неточностей, имеющихся в общих двуязычных словарях, а во-вторых, ввиду возможности таких случаев, когда применение ложного эквивалента в конкретном контексте не вызывает самоочевидных противоречий, обманчиво уживается в нем. Ср.:
"Nun, einer der Dramaturgen dieses Volkstheaters war vor Jahren auf den Gedariken gekommen, die Gretchen-Tragodie aus dem „Faust" herauszuschalen und zur Auffuhrung zu bringen"1 [1 Bredel W. Verwandte und Bekannte. 1. Buch. Die Vater. M., 1950, S. 115.].

Переводчик, которого ввело бы в заблуждение внешнее сходство слов, мог бы написать: «И вот, одному из драматургов этого народного театра когда-то... пришла s голову мысль...». Но небогатый народный театр, о котором идет речь, вряд ли располагал кадрами собственных драматургов; имеется же в виду режиссер, одновременно ведающий и выбором репертуара (ср. в следующем предложении: „Vielleicht fehlte ihm gerade ein Stuck".— «Может быть у него как раз не было другой пьесы...»). Поэтому правильным явится перевод, где будет выражено именно это значение, т. е.:
«И вот, одному из режиссеров этого народного театра когда-то... пришла мысль — взять из „Фауста" трагедию Гретхен и поставить ее на сцене...».
Пример того, какое изменение в смысловой и стилистической окраске того или иного места подлинника может вызвать использование ложного эквивалента, приводит О. Б. Шахрай в статье «...„Ложные друзья переводчика" (Pathos, pathetic — пафос, патетический)»: «В русском переводе М. Богословской (Дж. Голсуорси, «Сага о Форсайтах», т. I, под общ. ред. М. Лорие. М., 1946, с. 385) фразе „He's pathetic!" соответствует „Патетическая личность!". Не говоря уже о том, что сочетание патетическая личность само по себе не только неправильно, но и не совсем понятно, подобный перевод искажает мысль автора, придавая оттенок презрительной иронии фразе, которая вовсе не имеет этого оттенка в оригинале»2 [2 См.: Вопросы языкознания, 1955, № 2, с. 111. Правильным здесь был бы Перевод: «Несчастный!» или «Бедный!».].
То, что последний пример взят из книги, относящейся по своему качеству к числу лучших в нашей переводной литературе, показывает, какую реальную опасность ложные эквиваленты могут представлять даже для высококвалифицированных переводчиков. Поэтому и важно помнить о них. Все подобные случаи лишний раз напоминают о том, что формальное сходство элементов в двух языках бывает нередко в высшей степени обманчиво.
Количество «ложных друзей переводчика» в современных литературных языках, постоянно вступающих в контакты с другими языками, велико, и это вызвало в современной лексикографии необходимость создать новый вид словаря — «словарь ложных друзей переводчика». В отечественной лексикографии он представлен такими книгами как «Англо-русский и русско-английский словарь „ложных друзей переводчика"» под ред. В. В. Акуленко (М., 1969), как «Немецко-русский и русско-немецкий словарь „ложных друзей переводчика"», составленный К. Г. М. Готлибом (М., 1972), работой Муравьева В. A. «Sous-amis или „ложные друзья" переводчика» (М—, 1969). Каждая статья в этих словарях делится на две части — иноязычно-русскую и русско-иноязычную, в которых заглавные слова связаны взаимосоответствием графической, отчасти и фонетической формы и этимологической общностью, но различаются по ряду значений и особенно — по оттенкам употребления. Два примера (с пропуском части текста — помет и иллюстративного материала) из «Англо-русского и русско-английского словаря „ложных друзей переводчика"»:

ACCURACY-АККУРАТНОСТЬ

accuracy 1. точность, правильность; available ˜ достижимая точность; the ˜ of a theory правильность теорий; the highest degree of ˜ высшая степень точности... 2. (о стрельбе) меткость.

аккуратность... 1. систематичность, регулярность, regularity; в уплате квартирной платы regularity in paying rent; 2. пунктуальность, точность (в отношении времени) punctuality; 3. (о качестве работы, исполнения чего-л.) тщательность, точность carefullness, thoroughness; 4. (о внешнем облике человека, а также о внешнем виде жилища, одежды и т. п.) опрятность, чистоплотность; порядок, чистота orderliness, tidiness, neatness...

OCCUPANT - ОККУПАНТ

occupant 1. житель, жилец, обитатель; 2. временный владелец, лицо, (временно) занимающее какое-л. место; 3. арендатор... 4. лицо, занимающее какую-л. должность; 5. представитель оккупационных войск; ср. оккупант, захватчик, участник оккупации.

Как явствует из примеров, соотношение частей здесь далеко от зеркального соответствия, и значения, не помеченные в словаре знаком (звездочкой), оказываются в меньшинстве по сравнению с теми, которые в другом языке отвечают значению слова, не имеющему с «ложным другом» никакого внешнего сходства.


ПОНЯТИЕ ЛЕКСИЧЕСКОГО ВАРИАНТА В ПЕРЕВОДЕ

Огромное большинство слов любого языка более или менее многозначно. В связи с этим находится и множественность словарных соответствий как для многозначного, так и для однозначного слова подлинника в других языках - соответствий, используемых в переводах в зависимости от контекста1 [1 Л. В. Щерба в своем предисловия к «Русско-французскому словарю» (М., 1957, с. 5) настойчиво подчеркивал это: «...многогранность слова особенно ярко выступает при сравнении разных языков друг с другом, так как благодаря различиям исторических условий их развития она никогда в них не совпадает. Возьмем для примера ряд русских прилагательных: хороший, хорошенький, красивый, прекрасный, превосходный и соответственный ряд французских прилагательных bon, joli, beau, excellent и сравним их употребление. По-русски мы скажем с небольшими оттенками: хороший человек, прекрасный человек, по французски только un excellent homme (un homme bon будет «добрый человек»); хороший мальчик будет или un excellent gaccon или un garcon bien sage (в смысле «паинька»), но хороший ученик будет un bon eleve».]. Но и независимо от этого, слово с относительно ограниченным числом значений или даже употребленное в контексте в одном вполне определенном значении может вызвать при переводе несколько вариантов.
Фактически перевод никогда не ограничивается выбором из числа тех элементов, которые зафиксированы в словарях (даже подробных) как соответствия определенному слову оригинала. В практике переводческой работы встречается много случаев, когда используются слова, непосредственно не предусмотренные словарем, так как словарь не в состоянии предвидеть все конкретные сочетания, в которые попадает слово и которые чрезвычайно разнообразят его содержание.
В «Кармен» Мериме герой новеллы Хосе рассказывает: «Carmen me procura un habit bourgeois».
Имеется в виду, что Хосе, который прежде был солдатом и носил военную форму, должен, дезертировав и перейдя к контрабандистам, переменить одежду. Между тем прилагательное bourgeois имеет в словаре лишь такие соответствия как «буржуазный», «мещанский», «обывательский», «городской» и т. д. Сочетание «habit bourgeois» переводится в словаре как «штатская одежда» (или «одежда горожанина»). В переводе М. Л. Лозинского между тем сказано: «Кармен достала мне вольное платье...»2 [2 Мериме П. Избранные новелы. М., 1953, с. 144.].
Отыскивая во французском словаре (даже подробном) перевод слова «bourgeois» или всего сочетания «habit bourgeois», мы там прилагательного «вольный» в этом значении не найдем. Правда, все сочетание «вольное платье» (или «вольная одежда») встречается в «Толковом словаре живого великорусского языка» В, Даля (в составе словарной статьи к слову «воля») в значении «свободное, просторное, нетесное; любое частное, гражданское, не мундир». В «Толковом словаре русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова дается лишь первое значение (в статье к слову «вольный»); во втором значении словосочетание, по-видимому, уже устарело даже как элемент бытовой речи; параллель ему, правда, представляет сочетание «вольная квартира» (не казарма), отмечаемое, как военное выражение, и в словаре под ред. Д. Н. Ушакова, но в наши дни тоже уже устарелое. Таким образом, синонимичность всего сочетания по отношению к сочетанию «штатская одежда» в плоскости русского словаря еще устанавливается, но чтобы она могла быть использована в переводе, требуется очень глубокое владение лексическими ресурсами русского языка, которое только и позволяет применять в переводе фразеологические единицы, находящиеся в сущности уже за пределами современной лексико-фразеологической нормы. Но в контексте перевода сочетание «вольное платье» является самым уместным из числа возможных вариантов и смысл окружающего текста оживляет смысл устарелого словосочетания.
Почти каждый перевод сколько-нибудь сложного оригинала дает целый ряд примеров того, как слово подлинника находит соответствие, взятое за пределами синонимики двуязычных, а иногда и одноязычных словарей и точное по смыслу контекста. Вот один из таких выбранных почти наудачу примеров ˜ начало рассказа Мопассана „La bete a Mait' Belhomme" («Зверь дяди Бельома») в переводе Н. Л. Дарузес:

„La diligence du Havre allait quitter
Criquetot".
«Из Крикто отправлялся гаврский дилижанс»1 [1 Мопассан Ги де. Избр. произв. М., 1951, т. 2, с. 385.].

Хотя в двуязычных французско-русских словарях дается перевод многих значений глагола «quitter» с указанием соответствующих форм управления и предлогов, а также переводы сочетаний глагола «quitter» с многими другими словами, однако, данный перевод («отправляться») непосредственно не предусмотрен там. Правда, косвенно такой вариант может быть выведен из перевода сочетания quitter la chambre - выйти из комнаты (если человек может выйти из комнаты, то дилижанс, поезд и т. п. может отправиться из города), но, во всяком случае, он требует расширения синонимического ряда, открываемого первыми (т. е. наиболее частыми) русскими словарными соответствиями французскому глаголу.
Далее Мопассан пользуется различными словами, более или менее синонимическими к «diligence», то расширяющими, то сужающими и конкретизирующими его значение в контексте (vehicule — экипаж, voiture — экипаж, карета, guimbarde — старый, неудобный экипаж, колымага и т. д.). В переводе употребляются и эти соответствия, но также и другие синонимы, более отдаленные, например, «ковчег» (когда речь идет о кузове дилижанса), «рыдван». Сравним:

„C'etait une voiture jaune, montee sur des roues jaunesaussi autrefois, mais rendues presque grises par l’accumulation des boues. Celles de devant etaient toutes petites; celles de derriere, hautes et freles, portaient le cbffre difforme et enfle comme un ventre de bete. Trois rosses blanches, dont on remarquait au premier coup d'ceil les tetes enormes et les gros genoux ronds, attelees en arbalete, devaient trainer cette carriole qui avail du monstre dans sa structure et son allure. Les chevaux semblaient endormis deja devant 1'etrange vehicule".
«Дилижанс был желтый, на желтых колесах, теперь почти серых от накопившейся грязи. Передние колеса были совсем низенькие, на задних, очень высоких и тонких, держался бесформенный кузов, раздутый как брюхо животного. В эту чудовищную колымагу треугольником запряжены были три белых клячи с огромными головами и толстыми узловатыми коленями. Они, казалось, успели уже заснуть, стоя перед своим ковчегом»1 [1 Мопассан Ги де. Избр. произв. М., 1951, т.2, с. 385.].
„ II (le pretre, - А. Ф.) retroussa sa, soutane pour lever le pied comme les femmes retroussent lews jupes et grimpa dans la guimbarde".
«Ставя ногу на ступеньку, он (священник - А. Ф.) подобрал сутану, как женщины подбирают юбку, и влез в ковчег»2 [2 Там же.].
„Cesaire Horlaville les prit 1'un apres 1'autre et les posa sur le toit de sa voiture...".
«Сезар Орлавиль брал одну корзину за другой и ставил на крышу рыдвана...»3 [3 Там же.].

Средствами перевода для слова „voiture" являются здесь и «дилижанс», и «рыдван» [означающее и «большую дорожную карету» (старин.), и «неуклюжий, громоздкий, старомодный экипаж» (шутл.)4 [4 См.: Толковый словарь русского языка / Под дед. Д. Н. Ушакова. М., 1940, т.III, с. 1415.]; слова „etrange vehicule" переводятся как «ковчег» (без эпитета); слово «ковчег» в другом месте передает „guimbarde", значение которого более близки к «рыдвану». Слово „carriole" («одноколка, двухколесный экипаж»), примененное здесь как название экипажа четырехколесного очевидно только потому, что самый кузов держался на двух колесах, передано как «колымага», а это существительное употребляется в огромном большинстве случаев иронически.
Каждое из этих слов, в той или иной степени синонимических по отношению друг к другу, играет определенную стилистическую роль, выражает отношение автора к изображаемым вещам, оттеняет ту или иную сторону описываемого. Но вместе с тем синонимические связи между словами, означающими более или менее близкие предметы и понятия, представляют собой важный общелингвистический факт; это — множественность тех разнообразных словарных средств, которыми может быть передано более или менее однородное содержание и которые оказываются близкими в силу соотнесенности с одними и теми же явлениями действительности, находящей отражение в языке.
Подобно тому, как слова, далекие по своему словарному смыслу, могут заменять друг друга по отношению к определенным жизненным ситуациям, так и слова, казалось бы мало общего имеющие друг с другом, становятся близкими по условиям более или менее широкого контекста, играют роль параллельных синонимических средств. Это понятие — параллельные синонимические средства - оказывается, естественно, гораздо шире понятия «синоним» в его точном лингвистическом значении. Вот почему в тех случаях, когда параллельными по условиям контекста являются слова, не связанные сами по себе общностью значения, правильнее говорить о лексических вариантах, а не о синонимах.
Лексические варианты — это часть тех соотносительных и параллельных средств, которыми язык располагает для выражения более или менее однородного содержания и которые являются предметом стилистики. Но более или менее однородные грамматические отношения могут выражаться также и с помощью различных грамматических вариантов. При переводе постоянны случаи, когда вещественный смысл слова подлинника может быть выражен в составе словосочетания разными грамматическими формами, когда предложение — главное или придаточное, или целое сложное предложение — допускает передачу с помощью разных синтаксических построений. Эту систему грамматических вариантов, служащих для выражения более или менее однородного содержания, принято называть грамматической синонимикой. Ее следует четко отличать от синонимики лексической, несмотря на то, что и та и другая относятся к соотносительным и параллельным средствам выражения; различение здесь так же методологически необходимо, как различение лексики и грамматики, несмотря на живую связь словаря и грамматического строя в языке. Понятие лексического варианта ограничено рамками одинаковой грамматической категории и синтаксической функции слова. Вопрос же о грамматических вариантах (термин, который по соображениям большей четкости — по крайней мере в области перевода — предпочтителен перед термином «грамматические синонимы») подлежит рассмотрению в грамматическом разделе этой главы.


ПЕРЕДАЧА СЛОВ, ОБОЗНАЧАЮЩИХ НАЦИОНАЛЬНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ РЕАЛИИ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ И МАТЕРИАЛЬНОГО БЫТА

Вопросы синонимики в переводе встают и по отношению к такому лексическому пласту иностранного языка, как обозначения реалий общественной жизни и материального быта, специфичных для определенного народа или страны. Хотя, казалось бы, речь здесь идет о понятиях и вещах, допускающих точное описание и определение, получающих почти терминологическое выражение на данном языке, при передаче их средствами другого языка возможны значительные колебания, варианты. Это связано с тем, что по частоте употребления, по роли в языке, по общезначимости содержания или по своему бытовому характеру слова, служащие названием таких реалий, не имеют терминологической окраски; они не контрастируют даже с самым «обыденным» контекстом в подлиннике, не выделяются в нем стилистически, являясь привычными для языка подлинника и именно поэтому составляют особую трудность при переводе.

А) ОСНОВНЫЕ УСЛОВИЯ ВЕРНОЙ ПЕРЕДАЧИ СЛОВ, ОБОЗНАЧАЮЩИХ НАЦИОНАЛЬНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ РЕАЛИИ

Само собой разумеется, что возможность правильно передать обозначения вещей, о которых идет речь в подлиннике, и образов, связанных с ними, предполагает определенные знания о той действительности, которая изображена в переводимом произведении (независимо от того, приобретены ли такие знания путем прямого знакомства с ней или почерпнуты из книг либо иных источников).
За этими знаниями как в страноведении, так и в сопоставительном языкознании и теории перевода закрепилось в последнее время определение «фоновых» («фоновые знания»): как явствует из самого значения термина, имеется в виду совокупность представлений о том, что составляет реальный фон, на котором развертывается картина жизни другой страны, другого народа. Е. М. Верещагин и В. Г. Костомаров определяют их, как «общие для участников коммуникативного акта знания»1 [1 Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Язык и культура. М., 1973, с. 126.].
Для теории и практики перевода фактически имеет значение лишь часть фоновых знаний — та, которая относится к явлениям специфическим для иной культуры, иной страны и необходима читателям переводного произведения, чтобы без потерь усвоить в деталях его содержание. В связи с этим В. С. Виноградов считает, что в «исследовании, посвященном лексическим проблемам, представляется более целесообразным пользоваться термином «фоновая информация», который соотносится с понятием фоновых знаний, но по сравнению с ним является более узким и соответствующим изучаемой теме», и так определяет предложенное понятие:

«Фоновые сведения — это социокультурные сведения, характерные лишь для определенной нации или национальности, освоенные массой их представителей и отраженные в языке данной национальной общности»2 [2 Виноградов В. С. Лексические вопросы неревбда художественной прозы. М., 1978, с. 87.].
Ни фоновые знания, как категория более общая, ни фоновая информация не являются чем-то раз и навсегда установленным, некоторая часть Их с течением времени может утрачиваться, как ставшая неактуальной и не получающая применения, но в целом фоновая информация имеет тенденцию к постоянному расширению в связи со все растущими контактами между народами и их культурами. Одной из форм, в которых осуществляются эти контакты, следует признать и перевод любых текстов (от художественной литературы до произведений научных — особенно из области гуманитарной и публицистики). Тем самым распространение фоновой информации происходит и через перевод, особенно через перевод художественной литературы и, в частности, повествовательной прозы, равно как и драматургии, где для изображения фона действия важную роль играют вещественные детали материального и общественного быта, характер обращения людей друг к другу и т, и. Такие детали имеют названия в оригинале и требуют называния в переводе. Это называние осуществляется по-разному.
В западноевропейских городах, например, широко встречаются сохранившиеся еще от средних веков, но строившиеся также и позднее дома с узкими фасадами и заостренными фронтонами, последние по-французски называются „pignon", по-немецки „Giebel" (соответственно весь дом — „maison a pignon" и „Giebelhaus"). В русских городах такая архитектурная форма не была принята и какое-либо специальное слово для ее обозначения в русском языке не существует. Тем самым при переводе оказывается неизбежным расширение текста, и там, где в подлиннике — одно простое слово „Giebel") или одно сложное („Giebelhaus"), требуется сочетание из двух и более слов.
Сравним:

„...Und er verlie? die wiftklige Heimatstadt, um deren Giebel der feuchte Wind pfiff..."
(Th. Mann. Tonio Kroger).
«И он покинул родной город с его изломанными улицами, где сырой ветер свистел вокруг островерхих домов...»1 [1 Манн Т. Собр. соч. Л., 1936, т. III, с. 167.].
(Перевод Д. М. Горфинкеля).

Или: «Он покинул родной город с его кривыми уличками, где над островерхими крышами свистал сырой ветер...»2 [2 Манн Т. Новеллы. М., 1956, с. 132.].
(Перевод Н. Ман).

В Германии существовала и до сих пор сохранилась старинная, в свое время широко распространенная форма жилого здания - Fachwerkhaus (-gebaude). Способ постройки и внешний вид его весьма специфичны, и для правильного представления о нем нужно или иметь описание, или хотя бы видеть его изображения. В «Полном немецко-русском словаре» И. Я. Павловского дан мало что объясняющий перевод «клетчатая постройка», сопровождаемый, однако, дополнительным толкованием в скобках: «(где промежутки между клеткообразно сложенными брусками закладываются кирпичом или мелким лесом и обмазываются глиной)». В современном немецком энциклопедическом словаре-однотомнике „Lexikon A-Z in einem Band", рассчитанном на немецкого читателя, который видал такие дома, все же дается и рисунок как наглядное дополнение к довольно громоздкому толкованию слова. В русском языке есть технический термин «фахверк», непосредственно происходящий от немецкого слова, но термин этот имеет несколько иное, в общем более широкое содержание, относящееся скорее к технике современного строительства. Вот его определение в словарях: «сооружение, состоящее из деревянного или железного остова, каркаса, с промежутками, заложенными кирпичом»1 [1 См.: Толковый словарь русского языка / Под ред. Д. H. Ушакова. M., 1940, т. IV, с.1064.]. Или: «каркасное сооружение; сооружение (стена, перекрытие, мост и пр.), состоящее в основном из решетчатых ферм или системы соединенных между собой металлических стержней и балок»2 [2 См.: Словарь иностранных слов, вошедших в русский язык. M., 1933, с. 1230.]. Для целого ряда случаев слово «фахверк» оказалось бы «ложным другом переводчика».
При переводе какого-либо специального текста из области архитектуры слово „Fachwerkhaus" может быть передано как «фахверковое здание» («фахверковый дом»), поскольку для специалиста термин будет понятен в своем историческом значении.
Но вот — случай из литературы художественной:

„Ungem verlie? er im Winter die warme Stube, im Sommer den engen Garten, der nach den Lumpen der Papierfabrik roch und uber dessen Goldregen- und Fliederbaumen das holzeme Fachwerk der alten Hauser stand". (H. Mann. Der Untertan).

Если бы это предложение перевести так:
«Он неохотно покидал зимой теплую комнату, летом — тесный сад..., где пахло тряпьем с бумажной фабрики, и откуда виден был подымавшийся за кустами ракитника и сирени деревянный фахверк старых домов», — то термин «фахверк» просто потребовал бы примечания или справки в словаре (к тому же приведенные из словарей определения, как видим, не вполне разъясняют, в чем тут дело). Если бы сказать: «а за кустами... видны были деревянные старинные фахверковые дома», — было бы ясно во всяком случае одно — что речь идет о каких-то особых домах, притом старой постройки. Но всего целесообразнее, поскольку в оригинале слово „Fachwerk" дано отдельно, самостоятельно (а не как часть еще более сложного целого „Fachwerkhaus") и указывает на особый характер внешнего вида стен старинных домов, привычного для читателя подлинника, перевести его распространенно-описательно: «...видны были стены старинных домов с их деревянным клетчатым переплетом» (вариант: «с их деревянным клетчатым узором»). Так, путем стилистического эксперимента — путем создания и сопоставления вариантов — отыскивается нужное решение1 [1 О том, насколько значительна трудность нахождения более полного соответствия, говорит многократно публиковавшийся русский перевод романа, где названная деталь просто опущена: «Зимой он неохотно расставался с теплой комнатой, летом с тесным садиком, где всегда стоял запах тряпья от бумажной фабрики и где над ракитовыми и сиреневыми кустами возвышались деревянные стены старых домов» (Манн Г. Верноподданный / Пер. с немецкого А. Полоцкой. M., 1952, с. 15).].
Одна из пьес Д. Голсуорси озаглавлена "The Silver Box" по названию вещи, которая в ее сюжете играет большую роль, это — небольшая серебряная коробка, какие в состоятельных английских домах ставятся на столе для сигарет. Переводить это заглавие как «Серебряный портсигар» (или: «папиросница») было бы ошибочно: портсигар носится в кармане и меньше по размерам, чем коробка, о которой идет речь. Поэтому правильно поступила переводчица (Г. А. Островская), озаглавив перевод просто «Серебряная коробка», а назначение самой коробки раскрыв в обстановочной ремарке как «серебряная коробка для сигарет»2 [2 См.: Голсуорси Д. Драмы и комедии. M., 1956, с. 1, 3.]. Само собой понятно, что для заглавия последнее сочетание не годилось бы как слишком длинное.
Итак, предпосылкой для верной передачи слов, выражающих реалии материального быта, является знание самих вещей, стоящих за этими словами, верное представление о них. Если же сама вещь не названа прямо, а описана перифрастически или изображена метафорически, то задача еще более усложняется. И чем более чужда и далека сама действительность с ее отдельными деталями, тем легче возникают ошибки, неточности понимания, приблизительность перевода как в плоскости вещественного содержания, выражаемого им, так и в стилистическом разрезе. Вот пример:
В конце новеллы Флобера «Простое сердце» («Un coeur simple») яркими красками описывается церковное празднество на улицах маленького провинциального городка Франции, и. торжественная процессия, проходящая по ним в тот момент, когда умирает одинокая героиня рассказа - служанка Фелисите, существо обездоленное и социально, и физически, и духовно. В этом описании есть следующее предложение:

Le pretre gravit lentement les marches et posa sur la dentelle son grand soleii d’or qui rayonnait.

Дословно это означает:

«Священник медленно поднялся по ступеням и поставил на кружева свое большое солнце, которое сверкало».
Конечно, с точки зрения лексико-стилистических условий русского языка, подчеркнутое словосочетание неприемлемо и литературный перевод настоятельно требует отступления от такой дословности.
Слова о большом золотом солнце, явно относящиеся к одному из предметов культа — дароносице, прямо не названной у Флобера, поняты в двух русских переводах как метафора, как описание впечатления от золотого предмета в лучах солнца, и предполагаемая метафора переводчиками раскрыта - предмет назван прямо.
У Н.Соболева:

«Священник медленно взошел на ступени и поставил на кружева золотую Дароносицу, блиставшую на солнце»1 [1 Флобер Г. Избр. соч.. М., 1947, с. 522.].

У П. С.-Нейман:
«Священник медленно поднялся на ступеньки и положил на кружева золотую дароносицу, сверкавшую на солнце»2 [2 Флобер Г. Простая душа. М., 1934, с. 48].

Между тем Флобер всегда чрезвычайно точен в образных описаниях вещей, и оба перевода не выдерживают принципа изображения, которым пользуется автор. Дело в том, что католическая дароносица представляет собою покоящийся на более или менее массивной ножке шар - наподобие солнца с расходящимися лучами-иглами, и образ Флобера не столько метафора, сколько вещественно-точная перифраза. Правомерным представляется поэтому следующий перевод:

«Священник медленно поднялся по ступеням и положил на кружево свою ношу - золотом сверкающее подобие солнца»3 [3 Флобер Г. Простое сердце. - В кн.: Французская новелла XIX века. М.-Л., 1959, т. 2, с. 73 (перевод мой. - А. Ф.).].

Точная передача флоберовского образа так важна здесь потому, что он своей пышностью лишний раз подчеркивает контраст между внешней декоративностью церковных церемоний и ритуалов и трагическим убожеством одинокого существования маленького простого человека - героини новеллы. В переводах Н.Соболева и П. Нейман правильно понято, о каком предмете идет речь, хотя название его (ostensoir) не содержится в тексте, который лишь наталкивает на него, но образный намек на его внешнюю форму не раскрыт.
Рассмотренный пример типичен. Ключ к пониманию действительности, изображенной в подлиннике (а через это понимание — и к переводу), находится в самом тексте, но названия элементов этой действительности - вещей, состояний, действий, понятий -даны в нем далеко не все. Для отыскания им верных соответствий в переводе как раз и необходима фоновая информация, о которой речь была выше.
Когда переводчик ограничивает себя только данными текста, слепо доверяясь номинативным значениям его словарных элементов, взятых в отдельности, не подозревая или забывая о том, что новые значения их, получающиеся в результате их сочетания друг с другом, могут быть отмечены даже и в словарях, - тоща возникают грубые смысловые ошибки. Такие ошибки встречаются, например, при переводе немецких сложных слов, когда их значение воспринимается переводчиком просто как сумма значений их составных частей.
Переводчик первой половины XIX века А. Шишков (известный как «Шишков 2-й») допустил подобную ошибку в переводе «Марии Стюарт» Шиллера при передаче ремарки в начале 6-го явления пятого действия, описывающей наряд Марии перед казнью:

„Sie ist wei? und festlich gekleidet, am Halse tragt sie an einer Kette von kleinen Kugein ein Agnus Dei, ein Rosenkranz hangt am Gurtel herab, sie hat ein Kruzifix in der Hand und ein Diadem in den Haaren, ihr gro?er schwarzer Schleier ist zuruckgeschlagen".

Слово „Rosenkranz", означающее «четки», было понято А. Шишковым как сумма словарных значений его составных частей - «венок из роз»1 [1 См.: Избранный немецкий театр. М., 1831, т. 2.], причем переводчика не смутило и то обстоятельство, что венок не надет на голову, а висит на поясе. Но этого мало: очень долгое время указание этой ремарки выполнялось и при постановке на сцене, и, таким образом, ошибка перевода находила, так сказать, материальное воплощение2 [2 См.: Русская мысль. М., 1888, кн. VI, с. 279 (в рецензии на издание «Марии Стюарт» в «Дешевой библиотеке» А. С. Суворина).].


<< Пред. стр.

страница 3
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign