LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


«Романтическое направление Жуковского совершенно вне сферы Гётева созерцания, и потому Жуковский мало переводил из Гёте, и всё переведенное или заимствованное из него переменил по-своему, за исключением только чисто романтических в духе средних веков пьес Гёте, Каковы, например, баллады: „Лесной царь" и „Рыбак"... Жуковский переводил же превосходно Шиллера... Жуковский — необыкновенный переводчик, и потому именно способен верно и глубоко воспроизводить только таких поэтов и такие произведения, с которыми натура его связана родственною симпатиею»1 [1 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1955, т. VII, («Сочинения Александра Пушкина», статья вторая), с. 207.].

Таким образом, можно сказать, что романтический субъективизм всего творчества Жуковского отразился и на его деятельности как переводчика, обусловив 1) выбор таких оригиналов, которые ему наиболее близки по мировоззрению и художественным особенностям, и 2) значительное переосмысление тех, которые ему менее созвучны или даже далеки от него по своей направленности. Были, однако, и здесь отдельные блестящие исключения. Например, как отметил и Белинский, Жуковскому удалось воссоздать идейную и эмоциональную силу Байрона в «Шильонеком узнике» независимо от какой-либо «созвучности»:

«„Шильонский узник" Байрона передан Жуковским на русский язык стихами, отзывающимися в сердце как удар топора, отделяющий от туловища невинно осужденную голову... Каждый стих в переводе „Шильонского узника" дышит страшною энергиею»2 [2 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1995, т. VII, с. 208.].

Цитированные отзывы Белинского показывают, как много значили — именно в силу общей художественной убедительности и языкового мастерства (несмотря даже на многочисленные отдельные отступления от смысла и тона подлинника) — переводы Жуковского в глазах самого прогрессивного критика середины века, выражавшего интересы передового читателя. Жуковский перевел очень много, и переводы составляют едва ли не больше половины написанного им. Значение его переводов было в том, что они оставляли у читателя впечатление художественной подлинности, как будто перед читателем находилось оригинальное произведение. Крупной заслугой Жуковского является, в частности, и то, что он, притом сравнительно рано (1817-1819 гг.), перевел на современный ему русский язык «Слово о полку Игореве», и перевел максимально просто, не прибегая к привычным стихотворным формам своего времени, без рифм и всякого «украшательства».
Глубокая самостоятельность по отношению к оригиналу свойственна переводам Лермонтова (относящимся к 1829-1841 гг.). Они немногочисленны (несколько стихотворений из Байрона, Шиллера, Гейне, Гёте) и некоторые из них переходят в вариации на тему подлинника. Лермонтов коренным образом видоизменяет некоторые из переводимых им стихотворений (в частности, стихотворения Гейне), устраняет одни мотивы и детали, вводит другие и оттеняет лишь некоторые характерные черты оригинала (например, в переводе из Байрона «Душа моя мрачна» он еще более усиливает пафос и трагизм, отличающие английский текст)1 [1 О поэтических переводах Лермонтова см. Федоров А. В. Лермонтов и Литература его времени. Л., 1967, с. 233-285 (глава «Лермонтов как переводчик»).]. Его переводы значительны прежде всего в русле его собственного творчества, как русские стихи, ставшие классическими. Однако, именно благодаря своим высоким художественным достоинствам, они для развития перевода сыграли плодотворную роль, являясь подтверждением и иллюстрацией того принципа, что действенность перевода в первую очередь зависит от его литературной (в данном случае — поэтической) силы как произведения русского слова.


СОСТОЯНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПЕРЕВОДА
В РОССИИ В СЕРЕДИНЕ XIX ВЕКА

Середина XIX века — время ожесточенной идейно-политической борьбы в русской литературе, борьбы между писателями-разночинцами, носителями революционно-демократических начал, ставившими искусство на службу народу, с одной стороны, и представителями реакционного дворянства и либеральной интеллигенции, приверженцами «искусства для искусства», с другой. Эта борьба отразилась и в области перевода.
В 1840-1860-е годы появляется много стихотворных переводов, принадлежащих известнейшим русским поэтам этого периода, как из лагеря революционно-демократической литературы (Плещеев, М. Л. Михайлов, Курочкин, Минаев), так и из среды приверженцев «чистого искусства» (Фет, Майков, Каролина Павлова, А. К. Толстой). Естественно, что у обоих лагерей были свои особые интересы в области иноязычных литератур. Так, Плещеев и Михайлов одними из первых начали переводить Шевченко, своего современника и соратника. В поэзии Гейне (наряду с его любовной лирикой) их привлекали стихи общественно-политического содержания — сатирические обличения. Минаев из Гейне перевел поэму «Германия. Зимняя сказка» и революционное стихотворение «Силезские ткачи». Михайлов переводил прогрессивно-гуманистические образцы философской поэзии Гёте и поэта французский демократии Беранже, стихи которого переводил также и Курочкин. Напротив, Фет, Майков, Мей обращались к любовной лирике Гейне или к его историческим балладам, Фет — к индивидуалистически-созерцательной стороне философской лирики Гёте. Но кое в чем интересы и перекрещивались: так, Михайлов и Н. А. Добролюбов переводили лирику «Книги песен» Гейне, а Мей — стихи Беранже. А. К. Толстой перевел такие важные по своему гуманистическому содержанию баллады Гёте, как «Коринфская невеста» и «Бог и баядера». Это совпадение в интересах представителей противоположных направлений объясняется исключительным идейным и художественным богатством творчества переводимых поэтов.
Переводы, принадлежащие представителям двух борющихся в этот период лагерей, отчасти различаются по своим методам и тенденциям. Переводы Фета, Мея, А. К. Толстого отличаются большим вниманием к формальному своеобразию подлинника (в частности, к его стиховым особенностям — размеру, рифмовке) и к отдельным деталям. Переводы Курочкина из Беранже, напротив, содержат огромные отступления от буквы подлинника вплоть до использования многих деталей и имен, специфических для русского быта (например, Ваня и Маня вместо Жан и Жанна), причем эта «вольность» вызвана стремлением к передаче своеобразия оригинала как целого, способного вызвать у читателя и слушателя чисто бытовые, привычные для него ассоциации.
Но было несомненно и общее в характере перевода у поэтов, принадлежавших к двум разным политическим направлениям — стремление (хотя бы и разными путями) передать художественное своеобразие подлинника, произвести близкий к нему эффект. Благодаря этому некоторые переводы данного периода, принадлежащие сторонникам разных идеологий, стали классическими по воспроизведению внутренней специфики подлинника и его художественной силы - например, с одной стороны, стихотворения Беранже в переводах Курочкина и, с другой, «Коринфская невеста» и «Бог и баядера» Гёте в переводах Толстого, которому посчастливилось донести до русского читателя идею подлинника во всей образной полноте ее выражения.
Для принципов, которыми руководствовались лучшие поэты-переводчики этого периода (середины XIX века), показательны слова А. К. Толстого по поводу его работы над «Коринфской невестой», отражающие господствующую в это время точку зрения:


«Я стараюсь, насколько возможно, быть верным оригиналу, но только там, где верность или точность не вредит художественному впечатлению, и, ни минуты не колеблясь, я отдаляюсь от подстрочности, если это может дать на русском языке другое впечатлению, чем по-немецки. Я думаю, что не следует переводить слова, и даже иногда смысл, а главное, надо передавать впечатление. Необходимо, чтобы читатель перевода переносился бы в ту же сферу, в которой находится читатель оригинала, и чтобы перевод действовал на те же нервы»1 [1 Толстой А. К. Собр. соч. В 4-х т. М., 1964, т. 4, с. 214 (письмо к С. А. Толстой от 30.IX.1867).].

В этом суждении интерес и ценность, конечно, представляет не психологическая терминология (слова о «впечатлении»), а мысль о важности целого, о необходимости его воссоздания и о подчиненной этому целому роли деталей.
Сторонником формальной точности и дословности в переводе, вернее — единственным защитником этого принципа являлся в середине XIX века Фет. Мнение, которого он практически придерживался и тогда, он сформулировал позднее так:

«Счастлив переводчик, которому удалось хотя отчасти достигнуть той общей прелести формы, которая неразлучна с гениальным произведением... Но не в этом главная задача, а в возможной буквальности перевода: как бы последний ни казался тяжеловат и шероховат на новой почве чужого языка, читатель с чутьем всегда угадает в таком переводе силу оригинала...»2 [2 Ювенал Д. Юний. Сатиры в переводе А. А. Фета. М., 1885, предисловие, с. 6.].

Но Фет в своем формализме был совершенно одинок (так же, как в свое время - Вяземский) и не имел успеха. Этим формализмом в наименьшей степени страдают его переводы западноевропейской лирики, среди которых многие отличаются высоким совершенством; зато всецело им проникнут перевод «Юлия Цезаря» Шекспира (конец 1850-х годов), получивший резко отрицательную оценку даже у друзей Фета и принципиальный отпор со стороны «Современника».
Кроме только что охарактеризованных двух методов или типов перевода, существовал в тот период и находил принципиальных защитников еще и третий метод — сглаживание.
При переводе поэтов с резко выраженной индивидуальной манерой, поражавших яркой и необычной образностью — например, Шекспира — происходило нередко смягчение и ослабление таких черт и замена сжатых образных формул распространенными многословными описаниями. Переводчик нескольких трагедий Шекст» пира и известный критик А. В. Дружинин пытался дать принципиальное обоснование этого сглаживания в предисловии к своему переводу «Короля Лира» и в других статьях о Шекспире. Он считал, что необычные метафоры Шекспира несвойственны «духу русского языка» (по крайней мере, современного ему)1 [1 Дружинин А. В. Собр. соч. СПб., 1865, т. III, с. 13, 173.]. В дальнейшем, правда, метод перевода Дружинина эволюционировал в сторону большей стилистической близости к оригиналу.
В области перевода прозы яркой и своеобразной фигурой был Иринарх Введенский (40-е — начало 50-х годов), переводчик Диккенса и Теккерея. По своему принципиальному стремлению передавать не букву, а «дух» подлинника он мог бы быть сопоставлен с некоторыми переводчиками-поэтами того же периода, если бы это стремление не переходило у него постоянно в субъективный произвол, даже в насилие над оригиналом. Он чрезвычайно свободно обращался с его текстом, переиначивая его на свой лад вплоть до прибавления целых фраз и абзацев от себя, но вместе с тем он понимал своеобразие Диккенса и Теккерея и по-своему передавал его, умея дать почувствовать читателю и эмоциональную окраску оригинала, и его ритм. Его переводы, сделанные живым, свободным от всякой дословности языком, тем не менее часто грешат небрежностью оборотов, а иногда и простой безграмотностью отдельных словосочетаний (вроде: «облокотился головою» или «жестокосердные сердца»). Кроме того, И. Введенский, не заменяя, правда, английских имен русскими, заменял детали быта и обстановки, как бы перенося их в свою среду (например, вместо «пледа» - «бекеша»). В течение долгого времени переводы его считались чуть ли не образцовыми, полностью заменяющими подлинники2 [2 См. необычайно высокую оценку (отразившую, очевидно, широко распространенное мнение) в «Новом энциклопедическом словаре» изд. Брокгауз и Эфрон, т. 9, с. 761: «Как переводчику, Введенскому принадлежит первое место в русской литературе; при художественном воссоздании произведения В. прежде всего и больше всего обращал внимание на дух писателя, сущность его мысли, потом на соответствующий образ этой мысли. Переводы В. в стилистическом отношении смело можно поставить наряду с подлинниками».]. Лишь много позднее в результате внимательного сличения с подлинниками был вскрыт его произвол в обращении с текстами иностранного автора3 [3 Об этом подробно говорит К. И. Чуковский в кн.: Высокое искусство. М., 1984, с. 287-295, давая характеристику переводческой манеры Введенского и приводя многочисленные примеры его «вольностей».].
Иринарх Введенский высказывался о переводе и как критик-теоретик, пытаясь обосновать в журнальной статье свою манеру работы, свой подход к иноязычному материалу, и ссылаясь при этом на «дух автора», на необходимость практически решать вопрос о том, как бы выразился автор, если бы жил в России и писал по-русски4 [4 Введенский И. О переводах романа Теккерея Vanity Fair. — «Отечественные записки», 1851, № 9, отд. VIII. - См. также: Русские писатели о переводе. Л., 1960, с.245.]. Характерно сделанное им в этой статье заявление:

«Да, мои переводы не буквальны, и я готов... признаться, что в «Базаре житейской суеты» есть места, принадлежащие моему перу, но перу - прошу заметить это - настроенному под теккереевский образ выражения мыслей»5 [5 Там же, с.70.].
КЛАССИКИ РЕВОЛЮЦИОННО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ КРИТИКИ О ПЕРЕВОДЕ

Разнообразные и противоречивые принципы и тенденции, наблюдаемые в русских переводах середины XIX века, получили глубокую и всестороннюю оценку в суждениях корифеев русской революционно-демократической критики - Белинского, Чернышевского, Добролюбова и их единомышленников. Они живо интересовались переводом, придавали ему большое идейно-эстетическое значение и критически откликались на все важные явления в этой области.
Несомненную близость к суждениям Пушкина о переводе представляют взгляды Белинского. Причиной общности может быть, очевидно, признана одинаковость предпосылок, лежащих в основе таких суждений. Это — требование содержательности, обращенное к литературе как оригинальной, так и переводной; оно распространяется на все элементы литературного произведения, в том числе и на формальные, в их соответствии с идеей.
Борьба против пустых, бессодержательных книг, характеризующая журнальную деятельность Пушкина, проходит и через все статьи и рецензии Белинского. В частности, Белинский неоднократно останавливался на выборе переводимых произведений, сетуя на то, что переводятся книги, по своему содержанию не стоящие перевода, не имеющие ни идейной, ни художественной ценности, а классические памятники литературы остаются непереведенными и тем самым недоступными русскому читателю его времени.
Свои мысли о переводе и требования к его качеству Белинский с большой категоричностью выразил в статье по поводу «Гамлета» в переводе Н. Полевого («Гамлет, принц датский». Соч. Виллиама Шекспира. Перевод с английского Николая Полевого. М., 1837).

«Близость к подлиннику, — пишет Белинский, — состоит в передании не буквы, а духа создания. Каждый язык имеет свои, одному ему принадлежащие средства, особенности и свойства, до такой степени, что для того, чтобы передать верно иной образ или фразу, в переводе иногда их должно совершенно изменить. Соответствующий образ, так же, как и соответствующая фраза, состоит не всегда в видимой соответственности слов: надо, чтобы внутренняя жизнь переводного выражения соответствовала внутренней жизни оригинального. Кажется, что бы могло быть ближе прозаического перевода1 [1 Белинский имеет в виду, по ходу изложения, подстрочный перевод стихов.], в котором переводчик нисколько не связан, а между тем прозаический перевод есть самый отдаленный, самый неверный и неточный, при всей своей близости, верности и точности»2 [2 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1953, т. II, с. 429.].

Белинский, отвергая, подобно Пушкину, дословный перевод, понимает языковую задачу перевода как воссоздание духа оригинала. В другом месте той же статьи он говорит:

«Правило для перевода художественных произведений одно — передать дух переводимого произведения, чего нельзя сделать иначе, как передавши его на русский язык так, как бы написал его по-русски сам автор, если бы он был русским. Чтоб так передавать художественные произведения, надо родиться художником»1 [1 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1953, т. II, с. 427.].

Сразу же за этой формулировкой, которая, будучи взята в отдельности, могла бы показаться намеком на оправдание произвольных домыслов переводчика и напомнить суждения о переводе эпохи классицизма, следует пояснение, уточняющее понимание критиком задач перевода и отвергающее возможность произвола:

В художественном переводе не позволяется ни выпусков, ни прибавок, ни изменений. Если в произведении есть недостатки — и их должно передать верно. Цель таких переводов есть —заменить по возможности подлинник для тех, которым он недоступен, по незнанию языка, и дать им средство и возможность наслаждаться им и судить о нем»2 [2 Там же.].

В этих словах вполне отчетливо выступает: 1) отрицание всякого «украшающего», «исправительного» перевода, 2) требование соблюдать своеобразие подлинника, даже его недостатки, 3) взгляд на перевод, как на полноправную замену оригинала, предназначенную для широкого круга читателей, 4) особый смысл, вкладываемый в понятие «художественный перевод», предполагающее высшую степень соответствия оригиналу — в отличие от понятия «поэтический перевод», за которым критик признавал право на известную свободу по отношению к подлиннику, если она оправдана соблюдением его «духа». Что же касается требования переводить «так, как бы написал... по-русски сам автор, если бы он был русским», то в другой, позднейшей статье-рецензии (1845 г.) на «Стихотворения Александра Струговщикова, заимствованные из Гёте и Шиллера», Белинский ограничивает творческую свободу переводчика областью языка, поисками — в обширных пределах — языковых средств, наиболее подходящих для передачи подлинника. По поводу высказанной Струговщиковым точки зрения, что «...переводить иностранного писателя значит заставлять его творить так, как он сам бы выразился, если б писал по-русски», Белинский замечает:

«Подобное мнение очень справедливо, если оно касается только языка; но во всех других отношениях оно более, нежели несправедливо. Кто угадает, как бы стал писать Гёте по-русски? Для этого самому угадывающему надобно быть Гёте... Какая цель перевода? — дать возможно близкое понятие об иностранном произведении так, как оно есть»1 [1 Там же. М., 1955, т. IX, с. 276.].

Белинский придавал огромное значение верной передаче формы подлинника в ее соответствии с содержанием. Показателен в этом смысле его отзыв о поэме Тегнера «Фритиоф» в переводе Я. Грота (Гельсингфорс, 1841). Белинский пишет:

«Он (т. е. Грот) умел сохранить колорит скандинавской поэзии подлинника, и потому в его переводе есть жизнь…»2 [2 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1954, т. V, с. 286.].

И далее:

«Нам очень нравится, что г. Грот каждую песню переводил размером подлинника. Так как форма всегда соответствует идее, то размер отнюдь не есть случайное дело, — и изменить его в переводе значит поступить произвольно»3 [3 Там же, с. 287.].

Как видно из этих цитат, Белинский не считал задачи перевода неразрешимыми при всех их трудностях и при всей строгости требований, предъявляемых им к переводу (ср. его слова: «... совершенные переводы гораздо менее возможны, чем совершенные оригинальные произведения»4 [4 Там же. М., 1955, т. VIII, с. 190.]). Исключение Белинский делал для басен Крылова, в силу их национального своеобразия считая их, подобно Жуковскому, непередаваемыми на другие языки.
В целом взгляды великого критика на перевод составляют последовательную и устойчивую систему, несмотря на ту сложную линию развития, которую прошли его воззрения на общефилософские и эстетические вопросы. Конечно, взгляды Белинского на перевод тоже эволюционировали, но эволюционировали они главным образом в сторону более категорического признания возможности переводов, успешно решающих свою задачу. Так, например, он, ранее считавший произведения Гоголя непереводимыми в связи с их национальной специфичностью, в 1846 году приветствовал удачу И. С. Тургенева и Луи Виардо, как переводчиков гоголевских повестей на французский язык: Белинский признал, что труднейшая задача оказалась преодоленной. А в 1844 году, в рецензии на перевод «Гамлета», сделанный А. Кронебергом, Белинский с величайшей резкостью оспаривал мнение реакционного журналиста О. Сенковского, настаивавшего на бесцельности и бесполезности иных переводов, кроме подстрочных или же переводов-переделок, и отстаивал самую возможность таких переводов, которые были бы точны и сохраняли бы художественные особенности подлинника, давая о нем верное представление1 [1 Там же, с. 263-264.]. Белинский придавал важное значение и тому, чтобы замечательные произведения иностранных литератур, такие, например, как «Гамлет», появлялись в разных переводах, причем каждый новый перевод не дублировал бы уже имеющиеся, а являлся бы более совершенным и давал бы более близкое представление об оригинале. Такое требование к переводной литературе Белинский формулировал неоднократно; с особенной четкостью оно выражено, в частности, в его статье о кронеберговском переводе «Гамлета».
При этом во всех случаях оценки отдельных переводов — отрицательной (например, «Гамлета» в переводе Н. Полевого) или положительной («Гамлета» в переводе А. Кронеберга, переводов Струговщикова из Гёте и др.), Белинский исходил из интересов читателя, которому оригинал незнаком и который может познакомиться с ним только по переводу.
Под несомненным влиянием литературных взглядов Белинского и в связи с его взглядами на перевод находится ранняя статья И. С. Тургенева (первоначально — в «Отечественных записках», 1845, № 1) о «Фаусте» Гёте в переводе М. Вронченко (СПб., 1844). Здесь — та же забота об интересах широкого круга читателей и признание необходимости для переводчиков «таланта, творческого дара», понимаемого, как способность «поэтически воспроизводить впечатления, производимые на них любимым их поэтом», с преобладанием «элемента восприимчивости»2 [2 Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. В 28 т. М.-Л., 1960, т. I, с. 248.]. Тургенев говорит:

«Всякий перевод назначен преимущественно для не знающих подлинника. Переводчик не должен трудиться для того, чтоб доставить знающим подлинник случай оценить, верно или неверно передал он такой-то стих, такой-то оборот, он трудится для „массы"... Но на массу читателей действует одно несомненно прекрасное, действует один талант; талант, творческий дар, необходим переводчику; самая взыскательная добросовестность тут недостаточна. Что может быть рабски добросовестнее дагерротипа? А между тем хороший портрет не в тысячу ли раз прекраснее и вернее всякого дагерротипа?»3 [3 Там же, с. 247.].

Эта же статья Тургенева дает ценный пример такого анализа -перевода, при котором прослеживается основная черта в отношении переводчика к оригиналу и вскрывается ошибочность, узость, недостаточность его понимания переводимого произведения (Вронченко, как Тургенев это подтверждает множеством цитат, стремился и в самом переводе, и в своем комментарии к нему лишить трагедию Гёте ее философского элемента, доказать мысль, что Гёте и Фауст — против всякого «мудрствования»). Вместе с тем Тургенев встает на защиту Гёте, который «не допускал разъединения идеи и формы», «в глазах которого форма... относилась к идее, как тело к душе!»1 [1 Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем. В 28 т. М.-Л., 1960, т. I, с. 246-247.]. Переводчик же в ряде случаев пренебрегал именно художественным своеобразием подлинника, даже стараясь в комментарии принципиально обосновать такой подход к «Фаусту» ложной ссылкой на то, что будто бы Гёте «во всяком сочинении за важное и главное почитал сущность, существо, смысл, направление... все же остальное, отделку и язык, называл одеждою...»2 [2 Там же, с. 246.]; чаще же всего Вронченко придерживался слишком буквальной точности, не уберегавшей его, конечно, от смысловых ошибок. «Мы не чувствуем единой, глубокой, общей связи между автором и переводчиком, но находим много связок, как бы ниток, которыми каждое слово русского «Фауста» пришито к соответствующему немецкому слову. В ином случае даже самая рабская верность неверна»3 [3 Там же, с. 250.]. В результате этого, как неоднократно подчеркивал Тургенев, — громоздкий и бесцветный характер всего перевода, обилие архаизмов словарных и синтаксических, неточность в передаче художественного своеобразия трагедии и связанные с этим неточности в смысловом отношении.
Идущую от Белинского традицию идейного, художественно обоснованного подхода к оценке переводов в конце 50-х и начале 60-х годов непосредственно продолжили Чернышевский и Добролюбов. Хотя в их критической деятельности вопросы переводной литературы занимают в целом меньшее место, чем у Белинского, оба они — по различным поводам — часто затрагивали их.
Н. Г. Чернышевский прежде всего высоко оценил роль переводной литературы по отношению к оригинальной. Так, в рецензии 1856 года на «Лирические стихотворения Шиллера в переводах русских поэтов, изданные под редакцией Н. В. Гербеля», он писал:

«...историко-литературные сочинения только тогда не будут страдать очень невыгодною односторонностью, когда станут на переводную литературу обращать гораздо больше внимания, нежели как это обыкновенно делается теперь»4 [4 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1948, т. IV, с. 503.].

Внимание Чернышевского в области переводной литературы привлекали прежде всего вопросы выбора. Он восставал против непродуманности, случайности, произвольности отбора переводимых произведений. Так, в рецензии на сборник «Стихотворений» Плещеева, вышедший в 1861 году и содержавший целый ряд стихотворных переводов, он упрекал поэта в неразборчивости:


«...в его книжке есть стихотворения и даровитейшего из немецких романтических лириков Эйхендорфа и из бездарнейшего католического романтика Оскара Редвица»1 [1 Там же. М., 1950, т. VII. с. 966.].

«Плещеев, — как говорит Чернышевский, — переводит и таких действительно замечательных поэтов, как Фрейлиграт и Мориц Гартман, и таких слабых, хотя известных в Германии стихотворцев, как Роберт Пруц и Карл Бек»2 [2 Там же.].

Нетребовательность, безразличие переводчика к художественной и идейной стороне выбираемых им произведений для Чернышевского были нетерпимы.
В другом случае - при оценке сборника «Песни разных народов» в переводе Н. Берга (М., 1854) - он резко осудил случайность, нехарактерность выбора. О составе этого сборника он писал:

«...замечательного, обрисовывающего характер поэзии у известного народа не ищите ни в одном отделе; напротив, именно лучшие и самые характеристичные песни пропущены, как недостойные внимания»3 [3 Там же. М., 1949, т. II, с. 367. - Чернышевским написаны две рецензии на сборник Берга, из которых первая была напечатана в «Современнике», 1854, № 11, вторая - в «Отечественных записках», 1854, № 12; из второй, более резкой по всей оценке книги, и приведена цитата.].

Вместе с тем Чернышевский сделал Бергу и другой не менее существенный упрек, указав на то, что вместо перевода (в собственном смысле) он дает лишь переделки народных песен, допускает многочисленные пропуски в них, лишает их народного своеобразия.
О требованиях, какие Чернышевский предъявлял к переводу сточки зрения языка, позволяет судить его статья -рецензия на перевод книги Аристотеля «О поэзии», выполненный Б. Ордынским (1854). На последней странице этой рецензии Чернышевский резко возражает против стремления к чрезмерной, т. е. дословной, близости в передаче подлинника и против индивидуального произвола переводчика, сказывающегося в отступлениях от литературной нормы. Чернышевский писал:

«...заботиться о буквальности перевода с ущербом ясности и правильности языка, значит вредить самой точности перевода, потому что ясное в подлиннике должно быть ясно и в переводе; иначе к чему же и перевод?»4 [4 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., М., 1949, т. II, с. 288.].

И далее:

«...оригинальные понятия г. Ордынского о русском слоге <являются> причиною недостатков его перевода. Он стремится к какой-то изысканной простонародности языка, умышленно не соблюдает правил языка литературного, старается не употреблять слов его, любит слова устарелые или малоупотребительные. К чему это? Пишите, как всеми принято писать; и если у вас есть живая сила простоты и народности в слоге, то она сама собою... придаст вашему слогу простоту и народность»1 [1 Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., М., 1949, т. II, с. 288.].

Н. А. Добролюбов несколько раз — тоже по вполне конкретным поводам — высказывал свой взгляд на принципы перевода. Отзывы его (1858 г.) о переводах М. Михайлова из Гейне и В. Курочкина из Беранже, высоко оцененных им, позволяют судить о его требованиях к переводу, среди которых (так же, как у Чернышевского) — требование правильности, характерности отбора (особенно, когда речь идет об избранных стихах иностранного поэта). В рецензии на переводы М. Михайлова из Гейне он подчеркивал, что «хороший перевод хороших вещей Гейне всегда будет иметь значение в нашей литературе»2 [2 Добролюбов Н. А. Собр. соч. В 3 т. М., 1950, т. I, с. 503-504.]. Книжку Михайлова он признал «первою литературною попыткою издания Гейне в русском переводе». Отбор стихов Беранже, произведенный Курочкиным, удовлетворил Добролюбова тоже прежде всего потому, что в целом, невзирая на отсутствие вполне четкого плана, он дал читателю достаточное представление обо всем творчестве поэта. Критик писал:

«Нельзя сказать, чтоб эти пьесы были самыми яркими и сильными из беранжеровских песен, но по большей части выбор г. Курочкина довольно удачен. По крайней мере половина из напечатанных им переводов содержит в себе песни очень характеристичные»3 [3 Там же, с.663.].

Будучи весьма далек от какого-либо педантизма в требованиях к переводу, Добролюбов, однако, со всей силой восставал против всякого рода смысловых искажений, вызываемых или плохим знанием языка подлинника или небрежностью и произволом, приводящих к снижению и опошлению стиля автора. В рецензии на переводы Михайлова он по поводу других современных переводов из Гейне замечал:

«Один, взявшись переводить Гейне, увлекается собственным образом, мелькнувшим в голове; другой в переводе называет милого мальчика «почтенным юношею»; третий доходит до того. что слово Liebe смешивает с словом Leib и вместо любви — переводит — тело!»4 [4 Там же, с.503-504.].
Рецензии Добролюбова на переводы Курочкина из Беранже и переводы Михайлова из Гейне представляют собой, с одной стороны, историко-литературную оценку иностранного поэта, и, с другой, обстоятельный разбор самих переводов (особенно статья о Курочкине). Пристальное внимание, с которым Добролюбов вникал в особенности переводов, обусловлено той прогрессивной ролью, какую сыграли и Гейне и Беранже у себя на родине, и тем общественным интересом, который их творчество имело для русского читателя. Задача перевода, по мнению Добролюбова, — возбуждать «в читателе именно то настроение, какое сообщается и подлинником»1 [1 Добролюбов Н. А. Собр. соч. В 3 т. М., 1950, т. I, с. 504.]. В свете этой задачи он и рассматривал переводы Михайлова и Курочкина и приходил к их положительной оценке. Добролюбов не ставил Курочкину в упрек свободное обращение с текстом оригинала в том случае, когда это способствовало более живой и правильной передаче общего представления о нем.
Далее он говорил:

«Вообще о г. Курочкине напрасно думают, что он переводит чрезвычайно близко к букве подлинника. Он нередко уклоняется от слов французской песни и дает мысли Беранже свой самостоятельный оборот. Иногда эти обороты очень удаются переводчику, но надо признаться, что чаще они ослабляют силу беранжеровского стиха. Это особенно бывает тогда, когда г. Курочкин принимается, по непонятной для нас робости, смягчать резкие выражения поэта»2 [2 Там же, с.663.].

Как явствует из примеров, приведенных вслед за этим суждением, Добролюбов имел в виду смягчения, вызванные цензурными условиями того времени, подчеркивая, что не винит Курочкина, и сам воспользовался случаем процитировать французские оригиналы, чтобы, под видом сличения их с переводами, познакомить с ними ту часть русской публики, которой французский язык был знаком. В целом же, в этой рецензии Добролюбова на переводы В. Курочкина, с точки зрения принципов перевода, надо прежде всего оттенить широту оценки, признание допустимости больших формальных отступлений и замен — в случае, если они приводят к положительному результату — сохранению эффекта, на который рассчитан оригинал.
Более резкой критике Добролюбов подверг в сущности лишь перевод стихотворения «Le senateur» (у Курочкина — «Добрый знакомый»), где изменен — и притом вне зависимости от цензурных условий — самый облик главного персонажа — обманутого мужа: «В переводе тонкие черты подлинника заменены более крупными и отчасти грубоватыми, так что муж довольно ясно уже является низким подлецом, заведомо продающим свою жену»1 [1 Добролюбов Н. А. Собр. соч. В 3 т. М., 1950, т. I, с. 666.]. Это общее наблюдение подкреплено разбором ряда куплетов, где наиболее резко сказалось нарушение образа подлинника.
В другом случае — по поводу стихотворения «Кукольная комедия» и нескольких других — критик делал переводчику упрек в необоснованном применении «некоторых русизмов», противоречащих обстановке действия: «...в марионетках вдруг является у г. Курочкина Петрушка, а потом

«К Петрушке будочник откуда ни явись...»

В подлиннике, конечно, вместо Петрушки Polichinelle, а вместо будочника monsieur le commissaire»2 [2 Там же.].

Заключительная оценка, которую Добролюбов в конце статьи дал переводам Курочкина, такова:

«Большею частию переводы его верно воспроизводят то общее впечатление, какое оставляется в читателе пьесою Беранже»3 [3 Там же, с.667.].

Если проследить в статье весь ход разбора примеров, то станет очевидно, что выполнение основной задачи перевода, как она сформулирована Добролюбовым («возбуждать... настроение, какое сообщается и подлинником»), достигнуто Курочкиным благодаря целому ряду вполне мотивированных замен, отражающих стилистический принцип подлинника, и несмотря на некоторое количество произвольных отступлений, идущих иногда очень далеко (не считая, конечно, тех, которые вызваны цензурой).
Существенным дополнением к характеристике взглядов Добролюбова и редакции «Современника» на перевод является статья «Шекспир в переводе г. Фета», появившаяся в этом журнале в 1859 году за подписью: М. Лавренский (псевдоним переводчика-профессионала Д. Л. Михаловского) и одно время приписывавшаяся Добролюбову. О формалистических принципах Фета как переводчика выше уже говорилось. В переводе трагедии «Юлий Цезарь», непосредственно давшем повод к статье М. Лавренского-Михаловского, эти принципы принесли наиболее уродливые результаты, породив множество смысловых неточностей, пропусков, ошибок, неясностей, синтаксически неудачных оборотов, насилующих нормы русского языка, и т. д. Все это было вызвано стремлением уместить содержание той или иной фразы в рамки того же стиха, что в оригинале, причем переводчик не пользовался заменами, а стремился передать основные значения слов оригинала, которые ему, однако, удавалось соблюдать лишь в небольшой степени, так как все они, естественно, не совмещались в переводе. Разобрав недостатки перевода, критик в заключении указывал на еще более важный порок всего труда Фета — отсутствие в нем жизни, одушевления и подлинной заботы о художественной форме:

«Во всей статье нашей мы говорили почти только о том, как г. Фет передает смысл подлинника, тогда как для перевода мало сохранить смысл и соблюсти правильность и чистоту языка (последним требованиям перевод Фета как раз и не удовлетворял — А. Ф.); для него нужна жизнь, которою проникнут подлинник. Мы применяли к г. Фету требования довольно ограниченные, не упоминая о том, что в его переводе не встречается почти ни одной искры одушевления... Автор, как видно, заботился о форме, забывая о содержании: самую форму он понимал в смысле слишком ограниченном»1 [1 Современник. СПб., 1859, №6, с. 287. См. также: Русские писатели о переводе. Л., 1960, с. 466.].

В приведенных словах особенно замечательно последнее указание — на то, что формализм в переводе бесплоден и вреден с точки зрения не только содержания оригинала, но и его формы, что самую форму автор перевода трактует «слишком ограниченно».
Среди критиков и теоретиков перевода, выступавших в конце 1850-х — начале 1860-х годов, особое место занимает революционер-демократ М. Л. Михайлов, поэт-переводчик и автор целого ряда статей, в которых он анализировал современные ему переводы и высказывал свои взгляды на принципы этого искусства. Он считал, что переводчик «имеет прежде всего в виду познакомить как можно ближе, сколько позволяют его силы, с избранным им подлинником читателей, лишенных возможности узнать сочинение в оригинале»2 [2 Статья-рецензия «Песни и думы из Гейне, переводы в стихах А. Мантейфеля». - Русское слово, 1860, № 8, отдел II, с. 43.].
При этом он уделял пристальное внимание конкретным особенностям формы поэтического произведения и их передаче на русском языке, всегда рассматривая их в единстве с содержанием. В этом — специфическая характерная черта его деятельности именно как критика переводов. Он требовал от переводов не только добросовестности, но и художественной точности, а поэтому и большой выразительной силы. О трагедии Гёте «Фауст» он писал:

«И содержание, и форма слиты в ней так органически что переводчику необходимы и глубокое понимание высоких идей, волнующих Фауста, и глубокое сочувствие к ним, и могучее слово для их выражения»3 [3 Статья «Сочинения Э. И. Губера». -Русское слово, 1859, № 10, отдел II, с. 32. См. также «Русские писатели о переводе». Л., 1960, с. 422.].

Средства выражения перевода Михайлов тщательно и глубоко анализировал в связи с формальными особенностями подлинника — размером и общим характером стиха, его образами. Его статьи до нашего времени сохраняют свою ценность, как образец конкретного стилистического анализа переводов.
Ко времени расцвета революционно-демократической критики относится и статья Д. И. Писарева «Вольные русские переводчики». Она написана в 1862 г. по поводу неудачных сборников переводов Ф. Н. Берга и В. Д. Костомарова, литератора-ремесленника, больше известного своими доносами на писателей-революционеров и сыгравшего гнусную роль в процессе Н. Г. Чернышевского. Писарев показал в своей статье всю случайность в подборе переведенных Бергом и Костомаровым стихов, полную безыдейность и пустоту многих выбранных ими оригиналов, неумение понять и передать по-русски действительно замечательные стихотворения (когда, например, дело касается поэзии Гейне). Писарев бичевал переводческий произвол — ничем (кроме, очевидно, стихотворного размера и рифмы) необоснованную замену одних образов другими, применение худших поэтических штампов, неряшливость языка.
Статья Писарева содержит ряд метких замечаний по поводу неверной передачи важных деталей подлинника, вызванной непониманием их связи с целым. Писарев настаивал на глубоком понимании и истолковании творчества переводимого автора.

«Этого поэта, — пишет он о Гейне, — нужно знать, чтоб переводить его; иначе внутренний смысл выдохнется, и там, где у Гейне выражено миросозерцание, там в переводе окажется только претензия на оригинальную выходку, лишенную внутреннего содержания...»1 [1 Писарев Д. И. Полн. собр. соч. СПб., 1901, т. II, с. 245.].

Основания, по которым Писарев подверг переводы Берга и Костомарова самой резкой критике, и выдвинутые им положительные принципы работы переводчика близки к тому, что мы находим в статьях о переводе у Добролюбова, Чернышевского, Белинского. В целом анализ высказываний о переводе, принадлежащих представителям русской передовой литературной и общественной мысли, от Пушкина до критиков-шестидесятников (из которых иные, как Писарев, самого Пушкина отрицали), показывает единство и преемственность главного принципа, лежащего в их основе: это — расчет на читателя, незнакомого с иностранным языком, и вера в осуществимость широких художественных и познавательных задач перевода, в возможность художественно близких к подлиннику переводов. Вместе с тем их рецензии и статьи о переводах представляют собой образцы глубокого и всестороннего разбора произведений переводной литературы, дают объективную оценку их, показывают настоящее умение увидеть и достоинства, и недостатки перевода.

ПЕРЕВОДЫ В РОССИИ В КОНЦЕ XIX- НАЧАЛЕ XX В.

В последней трети XIX века количество переводных изданий все увеличивалось; в частности, вышли в свет собрания сочинений таких авторов, как Гейне, Шекспир, Шиллер, Гёте и многие другие. Но вместе с тем падало и качество самих переводов: они все чаще приобретали ремесленный характер, часто не передавали стилистического своеобразия подлинника. Ухудшение качества переводов выражалось прежде всего в постоянном сглаживании характерных особенностей, разрушающем единство содержания и формы произведения, а также в многословии, в особенности при переводе крупных драматических произведений, например, Шекспира. В этом многословии терялось и художественное своеобразие и, в конечном итоге, идейное содержание многих классических произведений. Не возникает в это время и таких значительных критических суждений о переводе, какими ознаменовался период до 1860-х годов.
Характерной фигурой для всего периода является П. И. Вейнберг. Как переводчик он имел несомненные заслуги: популяризируя зарубежное литературное наследие, он выступал с позиций прогрессивной русской литературы своего времени. Был у него ряд художественных удач при переводе прозы: так, например, прозаические произведения Гейне он показал русскому читателю (несмотря на довольно многочисленные смысловые ошибки) во всей яркости и пестроте красок, со всеми их контрастами и с присущей им эмоциональной силой. Известные достоинства имели и некоторые из его переводов стиховой драматургии: его перевод «Отелло» долгое время (до опубликования переводов, выполненных уже в наши годы) являлся лучшим по живости русского стиля и по передаче общего характера целых сцен, эпизодов, развернутых реплик (несмотря на многословие, отличающее этот перевод от его оригинала). Но при передаче лирических стихотворений, которые он переводил тоже в большом количестве (например, целые циклы лирики Гейне), ему недоставало художественного чутья, он не видел главных особенностей оригинала, пользовался первыми попавшимися средствами русского языка и стиха, любым размером (независимо от формы подлинника), заменяя одни образы другими, многое упрощал и огрублял.
Кроме Вейнберга в середине и во второй половине XIX века пользовались известностью как переводчики-профессионалы и были плодовиты в этой области А. Л. Соколовский и А. И. Кронеберг, переведшие ряд трагедий Шекспира; Н. В. Гербель — переводчик и лирики, и драматических произведений, организатор и редактор собраний сочинений Шекспира, Шиллера; Д. Е. Мин, всю жизнь трудившийся над переводом «Божественной Комедии» Данте; В. С. Лихачев — переводчик многих комедий Мольера, «Сида» Корнеля, «Марии Стюарт» Шиллера, «Натана Мудрого» Лессинга. Н. А. Холодковский выпустил перевод «Фауста» Гёте, до сих пор, несмотря на некоторую тяжеловесность языка, не утративший своего познавательного значения, — настолько он добросовестен в передаче мыслей и образов трагедии. Холодковский переводил также Шекспира, прозу Гёте и многое другое.
Иностранная повествовательная проза в XIX веке переводилась на русский язык непрерывно — в масштабах, которые становились все более широкими. Творчество наиболее выдающихся и наиболее знаменитых французских и английских прозаиков было отражено в русских переводах, появлявшихся в общем сравнительно скоро после выхода в свет оригиналов. Диккенс, Теккерей, Виктор Гюго, Дюма-отец, Бальзак, Флобер, Доде, Мопассан, Золя и многие другие, ныне менее известные авторы, были представлены русскому читателю в переводах. Немецкая повествовательная проза, не занявшая в мировой литературе такого места, как французская или английская, меньше привлекала внимание переводчиков, но прозаическая часть наследия Гёте, Шиллера, Гейне была переведена полностью, появились переводы сочинений Э. Т. А. Гофмана. Заново переводились и некоторые наиболее замечательные произведения мировой литературы предыдущих веков — «Робинзон Крузо» Дефо, «Путешествия Гулливера» Свифта, «История Тома Джонса, найденыша» Филдинга, философские повести Вольтера, «Дон Кихот» Сервантеса.
Надо, впрочем, отметить, что многочисленны в XIX веке переводы только с французского, английского и немецкого языков; литературы Испании, Италии, скандинавских стран оставались, лишь за некоторыми исключениями, неизвестными русскому читателю.
Только к самому концу столетия стали переводить на русский язык скандинавских писателей — норвежских (Ибсена, Бьернсо-на-Бьернстерне) и шведских (Стриндберга, Сельму Лагерлеф).
Неравномерно и отрывочно были в XIX веке представлены русскому читателю и литературы славянских народов. Образцы поэтического творчества, народного и литературного — с весьма различной степенью полноты для отдельных стран и периодов — собраны были в антологиях: «Отголоски славянской поэзии» (М., 1861), «Поэзия славян. Сборник лучших поэтических произведений славянских народов под ред. Н. В. Гербеля» (СПб., 1873) и «Польская поэзия» (СПб., 1871). Сравнительно с другими славянскими литературами в русских переводах больше посчастливилось польской: так появились «Собрание сочинений» (неполное) Мицкевича (1882-1883) и довольно многочисленные произведения писателей-реалистов XIX века (Коженёвского, Крашевского, Т. Ежа, Дыгасинского и некоторых других). Переводами с чешского представлены были отдельные значительные имена (Вожена Немцова, Ян Неруда, Карл Гавличек Боровский), но самые переводы еще были единичны, а выбор — часто случаен. С болгарского же языка были переведены книги Л. Каравелова (1868) и два романа Ивана Вазова (1890-е гг.). Творчество писателей Сербии, Хорватии, Далмации, за исключением немногочисленных стихотворений, вошедших в сборники, оставалось в России неизвестным.
Что касается качества переводов этого периода вообще, то более всего им вредило отсутствие системы. И среди издателей, а отчасти в литературных кругах, и у некоторой части интеллигенции существовал взгляд на перевод прозы, как на дело более или менее легкое, не ответственное и не требующее особых данных, кроме общего знания иностранного языка. Поэтому переводы часто поручались людям случайным, с недостаточным знанием языка подлинника или русского языка, или и того и другого вместе. Отсюда, с одной стороны, многочисленные смысловые ошибки и элементарная неточность и безответственность в передаче содержания, доходившая до того, что нередко перевод сменялся приблизительным пересказом с многочисленными пропусками, а порой и добавлениями; с другой же стороны - плохое качество языка многих прозаических переводов второй половины XIX века, буквализм, тяжеловесность фразы, бедность словаря. Эти, казалось бы, противоположные недостатки (т. е. неточность и дословность) нередко совмещались в пределах одного и того же перевода. Всем этим, вместе взятым, определялся в целом ремесленный характер прозаических переводов XIX века, недостаток в них творческого элемента. Разумеется, были исключения в виде переводов, выполненных более добросовестно, со знанием дела и с талантом (упомянутые выше переводы Холодковского, прозаические — Вейнберга, книга, переведенные M. А. Шишмаревой, и ряд других). Было несколько случаев, когда крупнейшие русские писатели, заинтересованные отдельными произведениями, выступали как их переводчики. Так, Тургенев перевел две повести Флобера («Легенда о Юлиане Милостивом» и «Иродиада»), Л. Н. Толстой — один из рассказов Мопассана; много раньше Достоевский перевел роман Бальзака «Евгения Гранде» (1844 г., переиздание — 1883 г.). Но и они (за исключением Тургенева) подходили к задаче чрезвычайно субъективно; персонажи Бальзака в переводе Достоевского разговаривали как действующие лица его собственных романов, а Толстой и не стремился к точности: он даже изменил заглавие рассказа (назвав его по имени героини — «Франсуаза» вместо французского «Le port» («Порт»), снабдив его пометой «По Мопассану»). Существенного влияния на общую культуру современного им прозаического перевода эти опыты, принадлежавшие выдающимся писателям, не оказали.
Внесение в переводной текст названий реалий, связанных со специфически русской бытовой обстановкой и противоречащих времени и месту действия подлинника— прием, довольно распространенный в русских прозаических переводах второй половины XIX века. В частности, при передаче речей действующих лиц использовались такие русские пословицы, поговорки, идиомы, которые были явно невозможны в устах персонажа-иностранца. Таковы, например, пословицы: «И мы не лыком шиты»; «Нужда заставит есть калачи»; «Все, что есть в печи, все на стол мечи»; «В Тулу со своим самоваром ехать» и т.д.
Конец XIX века, характеризующийся известным снижением общего уровня переводов, не приносит чего-либо ценного в области теории перевода. Известнейший в это время переводчик-профессионал П. И. Вейнберг в своих журнальных статьях и рецензиях, посвященных оценке отдельных переводов, по существу оправдывал переводческую посредственность, художественные недостатки в передаче иностранной поэзии, как бы принципиально обосновывая собственный переводческий метод, вытекавший из безразличия к художественной форме и ее недооценки1 [1 См.: Русские писатели о переводе. Л., 1960, с. 496-514.]. Вообще же — наряду со снижением уровня самих переводов (массовых) — снижается и уровень их критики, которая теперь все чаще становится поверхностной и несерьезной.
В литературе 80-х годов — наряду с продолжающимся развитием реалистической прозы — возникают и упадочные явления, которые в конце века приводят к развитию и расцвету декаданса. В языковедении этого же периода - расцвет психологизма. В немногих случаях, когда внимание филолога или литературного критика этого времени (равно как и 1900-х годов) направляется на вопросы перевода, сказывается пессимистическая точка зрения на его основную задачу. Даже такой замечательный русский лингвист, как А. А. Потебня, именно в силу своих психологистических позиций высказал совершенно традиционный взгляд, обосновав его лишь сложным, внутренне неверным рассуждением:

«Если слово одного языка не покрывает слова другого, то тем менее могут покрывать друг друга комбинации слов, картины, чувства, возбуждаемые речью; соль их исчезает при переводе; остроты непереводимы. Даже мысль, оторванная от связи с словесным выражением, не покрывает мысли подлинника. И это понятно. Допустим на время возможность того, что переводимая мысль стоит перед нами уже лишенная своей первоначальной словесной оболочки, но еще не одетая в новую. Очевидно, в таком состоянии эта мысль, как отвлечение от мысли подлинника, не может быть равна этой последней... Мысль, переданная на другом языке, сравнительно с фиктивным отвлеченным ее состоянием, получает новые прибавки, несущественные лишь с точки зрения первоначальной ее формы. Если при сравнении фразы подлинника и перевода мы и затрудняемся сказать, насколько ассоциации, возбуждаемые тою и другою, различны, то это происходит от несовершенства доступных нам средств наблюдения»2 [2 Статья «Язык и народность». Цитировано по кн.: Потебня А. А. Мысль и язык. 3-е изд. Харьков, 1913, с. 198.].

И далее - в порядке иллюстрации того же теоретического положения:

«Существуют анекдоты, изображающие невозможность высказать на одном языке то, что высказывается на другом. Между прочим у Даля: заезжий грек сидел у моря, что-то напевал про себя и потом слезно заплакал. Случившийся при этом русский попросил перевести песню. Грек перевел: „сидела птица, не знаю, как её звать по-русски, сидела она на торе, долго сидела, махнула крылом, полетела далеко, далеко, через лес, далеко полетела..." И все тут. По-русски не выходит ничего, а по-гречески очень жалко!»1 [1 Статья «Язык и народность». Цитировано по кн.: Потебня А. А. Мысль и язык. 3-е изд. Харьков, 1913, с. 198.].

Аргументация Потебни может быть опровергнута рядом соображений даже и независимо от общих возражений, вызываемых всей психологистической концепцией. Особенно надо подчеркнуть при этом, что невозможность передать отдельный элемент-слово отнюдь не означает невозможности передать «комбинации слов». То, что часто невозможно в отношении отдельно вырванной словесной единицы, может быть осуществлено именно в отношении более крупного целого. Пример же с греческой песнью неубедителен потому, что при столь прямолинейном и буквальном переводе теряются специфические особенности кругозора, темперамента, привычных ассоциаций людей разных национальностей, эпох и культур — особенностей, которые при менее буквальной передаче могли бы быть отражены; к тому же в данном переводе утратилась и ритмическая форма песни, составляющая единое целое с содержанием и являющаяся важным средством ее эмоциональной действенности.
Но эти возражения, естественные с точки зрения филологии нашего времени, никем из филологов, современных Потебне, сделаны не были. Для периода широкого распространения идеалистических философских теорий точка зрения Потебни на перевод являлась закономерным выводом из общих предпосылок.
Конец XIX — начало XX веков в переводческой деятельности является периодом несомненного усиления интереса к передаче формы переводимых произведений. Это стоит в связи с общей тенденцией декаданса в искусстве и литературе, с общим направлением интересов русского (так же, как и западноевропейского) модернизма и символизма. Но именно для этого периода характерен односторонний интерес к форме.
Для переводческой деятельности русских модернистов и символистов характерна и известная односторонность в выборе переводимого материала. Русские модернисты и символисты, увлеченные искусством и литературой Запада, были очень активны как переводчики и стихов, и прозы; они были деятельны и как редакторы и организаторы переводных изданий. Переводили много, переводили авторов, до тех пор почти или даже вовсе не известных русскому читателю, но в целом круг переводимых авторов оказывался сравнительно узким, и среди них преобладали западноевропейские символисты, начиная с их американского предтечи Э. По, а из писателей более дальнего прошлого — романтики или такой драматург «золотого века» испанской литературы, как Кальдерон. Литература реалистическая — за немногими исключениями — в круг этих интересов не входила. А когда поэт-модернист переводил мало созвучного или чуждого ему поэта (например, когда Бальмонт переводил революционного романтика Шелли или демократически настроенного Уолта Уитмена, или же когда Сологуб переводил Шевченко), не умея приспособиться к нему, а приспособляя его к себе, часто даже не умея определить и уловить его основные черты, подлинник представал в искаженном виде.
Хотя сравнительно с предшествующим периодом формальная техника перевода поднялась на более высокий уровень, в общем лишь немногие из переводов этого времени выдерживают критику с позиций наших дней. К числу таких переводов, сохраняющих свою ценность до нашего времени, относятся переводы Блока из Гейне, представляющие яркий пример передачи содержания и формы подлинника в их единстве, его же переводы из Байрона, из Аветика Исаакяна, из финских поэтов, или переводы Брюсова из Верхарна и из армянской поэзии. В этих переводах и сейчас чувствуется то, что они сделаны большими поэтами, глубоко понимавшими сущность подлинника и находившими соответствующие средства передачи на русском языке. Сохраняют свое значение и переводы трагедий Еврипида, принадлежащие Иннокентию Анненскому; они отмечены глубокой поэтичностью и стоят на высоком для своего времени филологическом уровне. По-видимому, есть историческая закономерность в том, что наиболее жизнеспособными оказались переводы, принадлежащие именно тем выдающимся поэтам, чье творчество менее всего умещалось в рамках символизма и продолжает быть живой ценностью и для нас (причем двое из них — Блок и Брюсов — впоследствии резко порвали со своим прежним литературным окружением).
Что касается общей идейной направленности русского символизма и содержания его философских концепций, то они находили свое полное соответствие в современных им теоретических воззрениях на перевод. Мысль о невозможности перевода проходит через высказывания и представителей академической филологии того времени, и поэтов-символистов.
Таково, например, рассуждение известного филолога-романиста Д. К. Петрова:

«Когда раздумываешь о переводах некоторых поэтических произведений, в голову невольно приходит парадокс: лучше бы их вовсе не переводить! И эта мысль кажется нелепой только на первый взгляд. Работа переводчика так трудна, требует столько знаний и любовного проникновения в предмет! И как часто она не удается!... Не лучше ли уединенному любителю поэзии взять на себя труд выучиться чужому языку, одолеть любимое произведение в подлиннике, целиком и основательно овладеть им? Не легче ли, не плодотворнее ли этот труд, чем труд переводчика, который при наилучших условиях дает лишь неточную копию?»1 [1 «Отчет о шестнадцатом присуждении Пушкинских премий в 1905 г.». СПб., 1906, с. 56.].
(В этом рассуждении есть и один элементарно-логический промах, вызывающий недоумение: как может читатель полюбить то или иное иноязычное произведение, если он не знает языка, на котором оно создано, а переводы — столь несовершенны?)
К той же мысли о невозможности передачи подлинника, но вместе с тем о важности и необычайной привлекательности переводческой работы для поэта сводится сентенция Брюсова в его статье «Фиалки в тигеле»:

«Передать создание поэта с одного языка на другой — невозможно; но невозможно и отказаться от этой мечты»1 [1 Весы, 1905, № 7, с. 12. - В заглавии статьи использован один из образов трактата Шелли «В защиту поэзии».].

О том же неверии в широкие возможности полноценного перевода говорит и следующее место в предисловии к его переводам из французских лириков XIX века:

«Составляя этот мой сборник, я полагая, что он может сколько-нибудь содействовать оживлению у нас настоящего интереса к французской поэзии... Я, конечно, не считал бы свое дело выполненным, если бы с французской лирикой стали знакомиться по моим переводам (кто не знает, что невозможно воссоздать, во всей полноте, создание лирики на другом языке!). И этой своей книгой... я надеялся побудить читателей от переводов обратиться к оригиналам»2 [2 Брюсов В. Я. Французские лирики XIX века. - Полн. собр. соч. СПб, 1913, т. XXI, с. XI.].

Эти слова Брюсова, свидетельствующие, конечно, о большой личной скромности его, как поэта и переводчика, все же показательны для него именно как для выразителя точки зрения русских символистов на перевод: сам он в своей творческой практике стремился к точности переводов, к их научно-филологической обоснованности, может быть внутренне верил в возможность полноценного перевода, а в заявлении, предпосылаемом сборнику переводов и носящем в известной степени программно-теоретический характер, отдавал дань традиционному пессимизму во взглядах на перевод.
Взгляды большинства русских символистов на перевод связаны с философскими корнями всей школы символизма. Наряду с недооценкой интересов читателя, который, если не знает иностранных языков, просто обрекается на незнание памятников литературы других народов, характерен еще и расчет на «уединенного любителя поэзии», который нарочно будет изучать чужой язык, чтобы прочитать то или иное произведение. На подобных высказываниях отразилась замкнутость того круга, на который ориентировалась литературная деятельность русских символистов и академическая филология, современная им.
Но к концу рассматриваемого периода, т. е. к годам, непосредственно предшествующим Великой Октябрьской социалистической революции, относится и факт величайшего значения — рост интереса лучшей части русской интеллигенции к литературе народов, входивших в состав Российской империи. Явление это имело широкий характер; в деятельности по переводу национальных литератур огромную роль играл А. М. Горький1 [1 Подробнее см.: Федоров А. В. Горький и вопросы художественного перевода. - Горький и вопросы советской литературы. Сб. статей. Л., 1956.], уже с давних пор пристально следивший за развитием украинской и белорусской литератур. Под его редакцией (в 1916-1917 гг.) в издательстве «Парус» вышли сборники переводов литературы армянской, латышской и финской (последние два — с участием Брюсова как со-редактора). Горький проектировал и не осуществившийся сборник переводов грузинской литературы. В то же время (1917 г.) Бальмонт выпустил свой, правда, не очень близкий, «украшающий» перевод поэмы Шота Руставели «Носящий барсову шкуру». Под редакцией Брюсова была издана в 1916 г. антология «Поэзия Армении с древнейших времен» (в переводах группы русских поэтов), ставшая событием как в литературной, так и в политической жизни того времени; издание увидело свет через год с лишним после чудовищного акта геноцида, совершенного турецкими властями на западно-армянских землях и приведшего к гибели более миллиона армян, и показало миру ту высоту, которую за более чем тысячелетнюю историю достигли поэзия и культура армянского народа.
Хотя символисты и поэты, близкие к ним по своим литературным симпатиям, приняли большое участие в этих изданиях, истоки нового движения в русской переводной литературе находятся далеко за пределами декаданса и символизма, и искать их следует в традициях русской революционно-демократической литературы с ее интересом ко всему народному. Недаром именно Горький выступил организатором этого дела. К работе он сумел привлечь такого выдающегося поэта, как Брюсов. Последний сыграл очень плодотворную роль как переводчик национальной поэзии. На новые, революционно-прогрессивные позиции Брюсов переходил под несомненным влиянием Горького, и их сближение относится именно к этому времени. Вышедшие под редакцией Горького и Брюсова сборники отражали развитие литературы каждого народа в ее своеобразии, показывая русским читателям авторов различных эпох, различных направлений, произведения различных жанров, различной тематики. Основным переводческим принципом было — сохранение национальной специфики переводимых произведений. Особенно показательны в этом смысле переводы армянской поэзии.
Конечно, эстетика уходивших в прошлое русских литературных течений этого времени (символизма и акмеизма) и личная манера отдельных поэтов сказывались в той или иной мере и здесь. Но огромное богатство и новизна открывавшегося материала, народность его в большинстве случаев, необычные для участников этих изданий условия работы, требовавшие (ввиду незнания языка подлинника и использования подстрочников) помощи осведомленных консультантов-специалистов, взыскательность, проявленная редакторами-организаторами антологий (Горьким, Брюсовым), большая добросовестность, с какой подошли к делу многие поэты-переводчики, — все это определило особый характер переводов: они отразили стремление передать национально-специфические черты оригиналов и индивидуальное своеобразие представленных авторов. Такая задача, однако, могла бы быть решена в полном объеме только с позиций реалистической эстетики, способной преодолеть субъективно-идеалистические взгляды на перевод.
Заканчивая этот краткий обзор развития перевода (преимущественно — художественного) в Западной Европе и в России, можно в порядке итогов установить следующие основные положения:
1) тесную связь между развитием теоретических воззрений на перевод и его практикой, а также — глубокую связь принципов перевода с идеологией и эстетикой переводчика или критика перевода (причем использование тех или иных методов перевода и обоснование его принципов нередко играло в ходе истории политическую роль);
2) эволюцию требований, которые в разное время предъявлялись к переводу, и историческую изменчивость самого понятия о переводе, в которое разные эпохи и литературные школы вкладывали различное содержание;
3) борьбу либо сосуществовавших, либо сменявших друг друга противоположных тенденций перевода (таких, как дословная или формально точная передача подлинника и как перевод, не связанный языковым влиянием оригинала и отражающий его содержание в соответствии с условиями своего языка; как «украшающий» или «исправительный» или сглаживающий перевод, с одной стороны, и стремление к воссозданию национально-исторического и индивидуального своеобразия подлинника, с другой), причем эти тенденции могли приобретать еще ряд характерных оттенков в зависимости от обстановки в той или иной стране, от уровня ее культуры, литературы, лингвистической мысли;
4) известную устойчивость круга вопросов, возбуждаемых переводом (таких, как классификация его типов, оправдание или отрицание определенных его тенденций и форм, спор о переводимости), причем широко распространенный на практике буквальный или формально точный перевод лишь редко получал сколько-нибудь четко сформулированное принципиальное обоснование;
5) общее движение в самой деятельности переводчиков и их критической мысли к установлению большего единства в методах работы и к более сложному, но вместе и целостному пониманию задач перевода, причем к началу XX века основное принципиальное противоречие приурочивается к проблеме переводимости, хотя и получавшей уже в прошлом положительное решение (правда, в весьма общих чертах, а часто лишь в имплицитной форме), но все по-прежнему - в значительной мере, возможно, по традиции — наталкивавшей на отрицательный ответ.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
МАРКС, ЭНГЕЛЬС, ЛЕНИН О ПЕРЕВОДЕ

Соображения, высказанные Марксом и Энгельсом о вопросах перевода и в большинстве ставшие известными широкому кругу читателей только в советское время, относятся к периоду с 1840-х по 1880-е годы, а замечания Ленина — к последним годам XIX столетия и первым десятилетиям нашего века. По глубине своего содержания, по конкретности и практической остроте они, как и всё наследие классиков марксизма-ленинизма, обладают самой живой актуальностью1 [1 Задаче сжатого обобщения и систематизации взглядов Маркса, Энгельса и Ленина на перевод уже были посвящены работы: Нейштадт В. И. Маркс и Энгельс о проблемах перевода. - Интернациональная литература, 1941, № 3; Сердюченко Г. П. Очерки по вопросам перевода. Нальчик, 1948 (см. главу «Маркс, Энгельс, Ленин по вопросам перевода», с. 22-61).].


МАРКС И ЭНГЕЛЬС О ПЕРЕВОДЕ

Как мы видели, мысль о возможности полноценного перевода высказывалась в той или иной форме целым рядом поэтов и ученых XVIII-XIX веков, которые, однако, не пытались доказать и обосновать ее. Для того, чтобы стало возможно научное обоснование принципа переводимости, необходимо было совершенно иное понимание языка, чем то, какое обуславливалось идеалистическими взглядами, господствовавшими в филологии XIX века. Новое понимание языка могло принести то определение, которое Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» дали понятию «язык», охарактеризовав его как «практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание»2 [2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 3, с. 29.] и указав на то, что «подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми»3 [3 Там же, с. 29.].
В другом месте того же труда авторы указали на то, что «язык есть непосредственная действительность мысли»4 [4 Там же, с. 448.] и что «ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они — только проявления действительной жизни»5 [5 Там же, с. 449.]. Эта характеристика языка указывает на возникновение языка из потребности в общении и на связь его с действительной жизнью. Именно то, что язык связан с действительностью, что он (так же как и мысль) служит проявлением действительной жизни, делает выражаемое им содержание общезначимым (ибо оно связано с действительностью, проявляющейся в мысли и в языке у других людей).
Новое, марксистское понимание языка открывало новые перспективы и для исследования вопроса о соотношении между разными языками, а, стало быть, и о возможностях перевода. Кроме того, сохранился ряд высказываний Маркса и Энгельса, в конкретной форме отражающих их взгляды на перевод. Эти высказывания Маркса и Энгельса, в целом довольно многочисленные, рассеяны по их книгам, статьям, переписке и в большинстве представляют собой частные, но всегда принципиальные замечания по поводу отдельных переводов.
Все они имеют практический характер и основаны на четких теоретических положениях, представляющих определенную систему. То обстоятельство, что они относятся к области общественно-политической литературы, не ограничивает их значения, не сужает круга тех явлений, к которым они могут быть применены, ибо они касаются прежде всего основных вопросов работы над языком перевода. А в общественно-политической литературе (и прежде всего в произведениях классиков марксизма-ленинизма) мастерство языка играет такую большую роль, что оно ставит переводчику особо сложные задачи.
И Маркс, и Энгельс, как известно, отличались исключительной лингвистической образованностью и знали много языков.
«Маркс читал на всех европейских языках, а на трех — немецком, французском и английском — и писал так, что восхищал людей, знающих эти языки... Когда Марксу было уже 50 лет, он принялся за изучение русского языка и, несмотря на трудность этого языка, овладел им через какие-нибудь полгода настолько, что мог с удовольствием читать русских поэтов и прозаиков, из которых особенно ценил Пушкина, Гоголя и Щедрина»1 [1 Лафарг П. Воспоминания о Марксе. - В сб.: Воспоминания о Марксе и Энгельсе. М., 1956, с. 65.].
Энгельс, помимо немецкого, а также французского и английского языков, писал на испанском, португальском, итальянском. Кроме того, и Маркс, и Энгельс глубоко знали классические древние языки. Знание языков у них было не только практическим, но и теоретическим, высоко подымаясь над общим уровнем филологических знаний того времени. Недаром Энгельс создал новаторское лингвистическое исследование «Франкский диалект».
С переводом и Маркс, и Энгельс многократно сталкивались практически — в собственной деятельности. Их произведения переводились на большинство европейских языков, некоторые же, написанные первоначально на французском (например, «Нищета философии» Маркса) или английском (например, Введение к английскому изданию «Развития социализма от утопии к науке» Энгельса), переводились затем на немецкий язык и существуют в авторизованных ими переводах. И Маркс, и Энгельс нередко выступали редакторами перевода своих произведений: так, например, Маркс редактировал французский перевод «Капитала», Энгельс — английский перевод «Манифеста Коммунистической партии». Эти переводы соединяют в себе точность в передаче содержания и огромное богатство стилистических средств того языка, на котором сделан перевод. Эти переводы читаются, как оригинальные тексты — настолько велика свобода, с которой и Маркс, и Энгельс владеют другими языками и которая позволяет им находить полноценные средства для передачи подлинника.
Маркс в «Капитале», а Энгельс в «Положении рабочего класса в Англии» выступают как переводчики многочисленных цитат из английских источников. Энгельсу принадлежит перевод из Шарля Фурье1 [1 См.: Marx К., Engels F. Gesamtausgabe. Erste Abteilung. Bd, 4. Moskau-Leningrad, 1933, S. 411-455.]. Занимаясь русским языком, Энгельс сделал ряд словарных записей к «Евгению Онегину» и «Медному всаднику» Пушкина и прозаический перевод 1 -и главы «Онегина»2 [2 См.: Алексеев М. П. Словарные записи Ф. Энгельса к «Евгению Онегину» и «Медному всаднику». - Пушкин. Исследования и материалы. Труды третьей Всесоюзной Пушкинской конференции. М.-Л., 1953.]. Кроме того, Энгельс оставил и целый ряд поэтических переводов («Король Пар», «Барин Тидман»). Маркс и Энгельс как переводчики и как редакторы переводов — это тема большого самостоятельного исследования, в результате которого, на основе опыта их работы, смогли бы быть сформулированы ценнейшие обобщения. Но в рамках этой главы рассматриваются лишь их высказывания о переводе.
К вопросам перевода Маркс и Энгельс подходили конкретно, практически, и одним из их основных и постоянно повторяемых требований к переводчикам являлось требование полного понимания и безукоризненной передачи смысла оригинала и, в частности, правильного обозначения тех вещей и понятий, о которых идет речь на другом языке, т. е. знания действительности, отразившейся в подлиннике. Свою рецензию на книгу Т. Карлейля "Past and Present" (1843) Энгельс заканчивал советом перевести ее на немецкий язык (несмотря на свое несогласие с автором), а по поводу того, как ее переводить, сделал предостережение:

«Но да не прикоснутся к ней руки наших переводчиков-ремесленников! Карлейль пишет своеобразным английским языком, и переводчик, не владеющий основательно английским языком и не понимающий намеков на английскую жизнь, наделал бы немало самых курьезных ошибок»3 [3 Маркс К. Энгельс Ф. Соч..2-е изд., т. I, с. 596-597.].

В 1877 году Маркс редактировал немецкий перевод книги Лассагаре «История Коммуны 1871 года», заказанный издателем Изольде Курц и выполненный ею крайне недобросовестно.
Вот некоторые из замечаний Маркса по поводу тех ошибок перевода, которые были вызваны незнанием фактов и непониманием текста:
«К стр. 17: mandat tacite («молчаливый наказ». — Ред.) красавица переводит „немой мандат"; это — бессмыслица, по-немецки можно сказать, пожалуй, «молчаливое» соглашение, но никоим образом не «немое». В той же фразе слова «demarche de Ferrieres» («шаги, предпринятые в Ферьере». — Ред.), что означает поездку Жюля Фавра в Ферьер, где находился Бисмарк, переведены „шаг Ферьера"; следовательно, место Ферьер превращено в человека!».

«К стр. 20: l'Hotel de Ville она переводит: „ратуша", тогда как имеется в виду сентябрьское правительство, которое заседало в „Hotel de Ville"».

«К стр. 32: „Jules Favre demandait a Trochu sa demission". Курц переводит: „Жюль Фавр требовал у Трошю его увольнения". Так как человек сам себя не может уволить со своего поста, а может быть лишь уволен начальником, то эта фраза могла лишь обозначать, что Жюль Фавр хотел получить у Трошю разрешение освободить занимаемую им, Фавром, должность. В действительности же Жюль Фавр требовал от Трошю, чтобы он (Трошю) подал в отставку, что является также дословным переводом слова „demission"»1 [1 Маркс К. Энгельс Ф. Маркс - Вильгельму Бракке в Брауншвейг, 21 апреля 1877 г. - Соч. 2-е изд., т. 34, с. 207-208.].

Маркс резко возражал также против механически-буквальной передачи словосочетаний подлинника, так как подобная передача обессмысливала текст и нарушала нормы немецкого языка.

Примеры:
«Rationnement - перевод на жесткий рацион (например, в осажденной крепости или на судне, где иссякают съестные припасы) - она переводит словами „продовольственное снабжение всех граждан" (стр. 16). Таким образом, она берет первое попавшееся слово, независимо от того, подходит оно или нет»2 [2 Там же, с. 204.].

«„Trochu... lui fit une belle conference" («Трошю... прочел ему хорошее наставление» — Ред.) она переводит: „держал перед ним хорошую конференцию". Ученически-дословный перевод, по-немецки не имеющий никакого смысла»3 [3 Там же, с. 207.].

«Стр. 51: „des intrigants bourgeois qui couraient apres la deputation" («буржуазные интриганы, гонявшиеся за депутатскими местами». - Ред.) Курц переводит: „бегавшие за депутацией". Первоклассник не мог бы перевести хуже».

«Стр. 54: „une permanence" она переводит „постоянное заседание" (что это за чертовщина?). Следует: „постоянный комитет"».
«Стр. 75: „C'est que la premiere note est juste" она переводит: „оттого, что первый расчет (!) был правильным". Должно быть: „оттого, что они с самого начала взяли верный тон"»1 [1 Там же, с. 214-215.].

Эти замечания Маркса методически поучительны не только тем, что подразумевают требование перевода, определяемого значением слов в контексте, но и указывают на такие ошибки, которые часты именно у неопытных или начинающих переводчиков, не умеющих пользоваться словарем и различать словарные значения. Особенно в этом смысле показателен пример с передачей слова «note», которое в силу многозначности требует выбора между несколькими возможными вариантами (в частности — «нота в музыкальном значении, тон; счет»); этот выбор осуществим лишь в связи с контекстом.
К переводу книги Лиссагаре Маркс не предъявлял каких-либо сложных и специальных стилистических требований. Но работа Изольды Курц не удовлетворяла и тому более, простому и вполне естественному требованию, с которым подходил к ней Маркс — требованию нормального литературного языка:

«В общем, — формулировал свою оценку Маркс, — перевод, — там, где он не является попросту неверным, — часто поражает своим беспомощным, филистерским и суконным языком. Возможно, впрочем, что это до известной степени отвечает немецкому вкусу»2 [2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 34, с. 213.].

Как явствует из несколько более раннего письма Маркса к Бракке от 6 ноября 1876 г., когда встал вопрос о немецком издании книги Лиссагаре, — Маркс решил не привлекать к ее переводу социал-демократического журналиста Кокоского, только потому, что «...ему совершенно не хватает той легкости и гибкости языка, которая нужна для перевода именно этой книги»3 [3 Там же, с. 172.].
И Маркс, и Энгельс уделяли огромное внимание вопросам языка и стиля, как в собственных трудах, так и при редактировании или критической оценке работ других авторов — оригинальных и переводных. Оба они в области стиля, как и во всей своей деятельности, были новаторами: они обогащали словарь, создавая новые научные термины; синтаксис литературной речи они стремились приблизить к нормам живого разговорного языка, сделать более гибким. Осуществление их стилистических принципов, отвечавших глубине и новизне выражаемого революционного содержания, требовало инициативы и смелости. Характерно в этом отношении письмо Энгельса к Э. Бернштейну от 5 февраля 1884 г. по поводу сделанного последним перевода французского оригинала «Нищеты философии» Маркса на немецкий язык.
«В первом листе, — писал Энгельс, — стремясь к верной и точной передаче смысла. Вы несколько пренебрегли стилем, — только и всего. К тому же мне хотелось передать в переводе своеобразный, непривычный для вас стиль Маркса, — этим и объясняются многочисленные поправки.
Если Вы, передав смысл по-немецки, прочтете рукопись еще раз, облегчая построение фраз, и будете при этом помнить, что везде, где только возможно, надо избегать громоздкого школьного синтаксиса, который нам всем вбивали в голову и при котором глагол в придаточном предложении ставится непременно в самом конце, —то Вы не встретите больших затруднений и сами приведете все в порядок»1 [1 Маркс К. Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 36, с. 85.].

Когда дело касалось перевода их произведений с немецкого языка на другие языки, Маркс и Энгельс всегда высоко ценили проявление такой гибкости и смелости или, напротив, болезненно ощущали ее отсутствие. Так, Маркс особенно положительно оценил русский перевод «Капитала», выполненный Н. А. Даниельсоном2 [2 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 33, с. 402.].
Известно, какое значение он придавал стилистической стороне именно этого своего труда и как он был удовлетворен рецензиями Saturday Review и «С.-Петербургских Ведомостей», отметившими его высокое языковое мастерство3 [3 См.: «Послесловие ко второму изданию „Капитала"». Впоследствии в 1914 году, после того, как появился ряд русских изданий «Капитала» в разных переводах, В. И. Ленин в «Библиографии марксизма» к статье «Карл Маркс» (первоначально в «Энциклопедическом словаре» т-ва бр. А. и И. Гранат, т. XXVIII) отметил перевод Даниельсона (II и III тома труда Маркса), как «менее удовлетворительный» - в противоположность переводу под ред. Базарова и Степанова, как «лучшему». См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 86.].
С другой же стороны, вот отзыв Энгельса о переводе совершенно противоположного типа, т. е. сглаживающем те особенности, которыми он и Маркс так дорожили:

«Вчера, — пишет он Марксу 29 ноября 1873 г., — я прочел во французском переводе главу о фабричном законодательстве4 [4 Имеется в виду глава «Рабочий день» первого тома «Капитала». - Ред.]. При всем почтении к искусству, с которым эта глава переведена на изящный французский язык, мне все же жалко прекрасной главы. Сила, сочность и жизнь — все пошло к чёрту. Для заурядного писателя возможность выражать свои мысли с известным изяществом покупается за счет кастрации языка. На этом современном, скованном правилами французском языке становится все более невозможным высказывать мысли. Уже одна перестановка предложений, которая почти повсюду становится неизбежной из-за педантичной формальной логики, отнимает у изложения всякую яркость и живость»1 [1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 33, с. 81-82.].
Наиболее полное изложение системы взглядов на перевод и требований к переводчику Энгельс дал в статье «Как не следует переводить Маркса», представляющей собой рецензию на неудачный английский перевод отрывка из «Капитала». Положения ее и формулировки имеют столь широкий общепринципиальный характер, что применимы к переводу всякого значительного произведения, т. е. произведения, отличающегося глубиной мысли, богатством и смелостью языка и отмеченного яркой индивидуальностью автора.
Имея в виду своеобразие стиля Маркса, как формы выражения глубочайшего содержания, Энгельс формулирует задачу перевода;

«Чтобы точно передать этот стиль, надо в совершенстве знать не только немецкий, но и английский язык. <...> Выразительный немецкий язык следует передавать выразительным английским языком; нужно использовать лучшие ресурсы языка; вновь созданные немецкие термины требуют создания соответствующих новых английских терминов»2 [2 Там же, т.21, с.238.].

И в свете этой задачи — общая оценка перевода Бродхауса, объяснение его неудачи:

«Но как только г-н Бродхаус оказывается перед такими проблемами, у него недостает не только ресурсов, но и храбрости. Малейшее расширение его ограниченного запаса избитых выражений, малейшее новшество, выходящее за пределы обычного английского языка повседневной литературы, его Пугает, и вместо того, чтобы рискнуть на такую ересь, он передает трудное немецкое слово более или менее неопределенным термином, который не режет его слуха, но затемняет мысль автора; или, что еще хуже, он переводит его, если оно повторяется, целым рядом различных терминов, забывая, что технический термин должен всегда передаваться одним и тем же равнозначащим выpaжeниeм»3 [3 Там же.].<...>
«Так, даже такое несложное новшество, как «рабочее время» ["labour-time"] для Arbeitszeit слишком трудно для него; он его передает как: 1) "time-labour", выражение, означающее, если оно вообще что-нибудь означает, труд, оплачиваемый повременно, или же труд, выполняемый человеком, «отбывающим» срок [time] принудительных работ [hard labour], 2) "time of labour" [«время труда»], 3) "labour-time" [«рабочее время»] и 4) "period of labour" [«рабочий период»] (Arbeitsperiode)»4 [4 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 21, с. 238-239.].
Дальнейшая часть статьи содержит подробный конкретный анализ разнообразных ошибок Бродхауса, сочетающих в себе и терминологическую путаницу, и неумение передать мысль подлинника, и ложное понимание текста, и просто плохое качество английского языка.
Из приведенных цитат видно, как непримиримы были и Маркс, и Энгельс к подобным ошибкам, искажающим и убивающим политический смысл произведения, ко всякому ремесленничеству в деле перевода. Ясна и положительная программа требований, предъявляемых ими к переводу. Требуя полного понимания подлинника, т. е. понимания его политической направленности, знания всех вещей и понятий, о которых в нем идет речь, их названий в обоих языках, требуя проникновения в тонкости языка, они считали необходимым делом не только передачу содержания полноценным языком, но и сохранение своеобразного стиля автора.
Из цитат видно также и то, что для Маркса и Энгельса (как впоследствии для Ленина) вопрос о невозможности найти нужные средства выражения практически не вставал. Это связано со следующими моментами:
1) Маркс и Энгельс во всей полноте владели как языком подлинника, так и языком, на который делался перевод, владели всем разнообразием стилистических средств соответствующего языка.
2) Обладая широчайшим научным кругозором и запасом бесконечно разнообразных знаний, они в каждом случае были знакомы с теми предметами и понятиями, которые стояли за оригиналом, и от переводчиков они требовали таких же знаний.
3) К тексту подлинника в его целом они относились как к единству содержания и формы, а к отдельным словам — с максимальной конкретностью, беря их в связи с их смысловым окружением и с учетом особенностей переводимого произведения.
4) К делу перевода они подходили творчески, требуя от переводчика языковой работы, параллельной работе автора над языком и исходящей из полного понимания текста.
5) В каждом случае они стремились к тому, чтобы содержание определенного произведения или отрывка из него сделать полным достоянием читателя, говорящего на другом языке. (При этом в своих суждениях о переводе Маркс и Энгельс никогда не умаляли трудностей, с которыми приходится сталкиваться переводчику, и того ущерба, который наносит читателю плохой перевод).


ЛЕНИН И ВОПРОСЫ ПЕРЕВОДА

Огромный интерес и величайшую ценность для теории перевода представляют замечания В. И. Ленина, относящиеся к переводу и к языку, и пример его собственной работы в тех случаях, когда он выступал как переводчик или как редактор переводов.
Подобно тому, как Маркс и Энгельс, сталкиваясь с вопросами перевода, давали принципиальное и закономерное их решение, Ленин к практике перевода подходил тоже в высшей степени принципиально, выдвигая и осуществляя и здесь требования, предъявляемые им к языку, который он определял, как-«важнейшее средство человеческого общения»1 [1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 258.].
Ленин прекрасно знал языки немецкий, французский, английский, пассивно владел польским, итальянским, шведским, чешским, а кроме того, древними языками — греческим и латинским. Мастерское владение русским языком, отличающее собственные произведения Ленина, в полной мере дает себя знать и в его переводах, и в переводах под его редакцией: они точно передают содержание в четких и ясных формах живой и свободной русской литературной речи, сохраняя внутреннее стилистическое своеобразие подлинника. Здесь так же, как и в предыдущем разделе этой главы, мы не можем ставить себе задачей ни анализ самих переводов, сделанных Лениным или редактированных им и требующих особого исследования, ни полный библиографический перечень их (ниже будут приведены только некоторые заглавия) и обращаемся лишь к его высказываниям о переводе.
Знанию иностранных языков Ленин придавал важнейшее значение, а в деле их изучения большое место отводил занятиям переводом. Н. К. Крупская в статье «Ленин об изучении иностранных языков» рассказывает:

«Для более углубленного изучения немецкого языка Владимир Ильич, кроме словаря Павловского, просит из ссылки в декабре 1898 г. прислать ему немецкий перевод Тургенева: ”Что именно из Тургеневских сочинений, нам безразлично, — только перевод желательно из хороших. Немецкая грамматика желательна возможно более полная, — особенно синтаксис. Если бы и на немецком языке, это бы даже лучше, пожалуй"».

Ленину принадлежит перевод целого ряда работ с английского, немецкого и французского языков (не считая еще огромного количества отдельных, иногда — обширных — цитат, рассыпанных в его трудах и переведенных не только с этих трех языков, но и с других, известных ему). Первый переводческий труд Ленина, к несчастью, не дошедший до нас (так как рукопись была уничтожена в предвидении полицейского обыска) — перевод «Манифеста Коммунистической партии», относится еще к самарскому периоду его жизни. В печати же появились в течение 1900-х годов следующие произведения в переводах Ленина: С. и Б. Вебб «Теория и практика английского тред-юнионизма. Перевод с английского В. Ильина», тт. 1-11, СПб., 1900-1901.гг.; сборник статей К. Каутского (два издания - 1905 и 1906 гг., во втором с указанием: «Перевод Вл. Ленина»); статья Клары Цеткин «Международный социалистический конгресс в Штуттгарте» (сборник «Зарницы») и ряд других. Под редакцией Ленина вышла в 1905 году книга К. Маркса «Гражданская война во Франции»1 [1 Маркс К. Гражданская война во Франции (1870-71). Перевод с немецкого под ред. Н. Ленина. Изд. 2-е. Одесса, 1905.]. В переводах Ленина существуют многие места из «Манифеста Коммунистической партии», цитируемого в целом ряде его собственных произведений, приводятся цитаты из переписки Маркса с Энгельсом2 [2 Ленин Д. Я. Поли. собр. соч., т. 24, с. 262-269.], а также многие другие высказывания основоположников научного коммунизма.
В вопросах перевода Ленин не только был чрезвычайно требователен к себе, но также являлся исключительно внимательным и строгим критиком существующих переводов, прежде всего — переводов произведений Маркса и Энгельса на русский язык, где часто встречались ошибки и сознательные искажения подлинника. Так, в самом начале своего труда «Государство И революция» Ленин отмечал:

«Нам придется переводить цитаты с немецких оригиналов, потому что русские переводы, при всей их многочисленности, большей частью либо неполны, либо сделаны крайне неудовлетворительно»3 [3 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 33, с. 6.].

Ленин проделал огромный труд по вскрытию и разоблачению тех извращений смысла отдельных высказываний Маркса и Энгельса, к которым сознательно прибегали русские противники марксизма, приводившие фальсифицированные цитаты в подтверждение своих взглядов, враждебных марксизму. Ленин отмечал пропуски, изменявшие смысл цитаты, разоблачал произвольное цитирование лишь части суждения в отрыве от контекста, в результате чего смысл менялся (например, в статье «К характеристике экономического романтизма»4 [4 Там же, т. 2. с. 245.] — по поводу оценки Сисмонди Марксом, неверно цитируемой Эфруси).
Вот пример одного из вскрытых Лениным искажений, использованных русскими махистами в их борьбе против философии диалектического материализма. Махист В. Базаров приписал Энгельсу в корне идеалистическую формулировку: «представления о вещи и об ее свойствах совпадают с существующей вне нас действительностью». Из этой искаженной формулировки Базаров и делая нужный ему вывод: «Совпадают — это значит: в данных границах чувственное представление и есть (курсив Базарова) вне нас существующая действительность...»5 [5 Там же, т. 18, с. 114.]. Ленин по поводу этой искаженной цитаты писал:

«Это - идеалистическая ложь или увертка агностика, товарищ Базаров, ибо чувственное представление не есть существующая вне нас действительность, а только образ этой действительности. Вы хотите уцепиться за двусмысленность русского слова: совпадать? Вы хотите заставить несведущего читателя поверить, что „совпадать" — значит здесь „быть тем же самым", а не „соответствовать"? Это значит построить всю подделку Энгельса под Маха на искажении смысла цитаты, не более того.
Возьмите немецкий оригинал, и вы увидите слова „stimmen mit", т. е. соответствуют, согласуются - последний перевод буквален, ибо Stimme означает голос. Слова „stimmen mit" не могут означать совпадать в смысле: „быть тем же самым". Да и для читателя, не знающего по-немецки, но с капелькой внимания читающего Энгельса, совершенно ясно, не может не быть ясно, что Энгельс все время, на протяжении всего своего рассуждения трактует „чувственное представление" как образ (Abbild) вне нас существующей действительности, что, следовательно, слово „совпадать" можно употребить по-русски исключительно в смысле соответствия, согласованности и т. п.»1 [1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 114—115.].

Грубейшее искажение мысли Энгельса Базаровым основано на заведомо неверной передаче глагола „mitstimmen" через глагол «совпадать». А разоблачение, проведенное Лениным, являет собой пример тщательнейшего анализа перевода, основанного на его пристальном сличении с оригиналом.
Разбирая переводы и, в частности, переводные цитаты, Ленин бичевал не только преднамеренные извращения подлинника, но и ошибки, проистекавшие от незнания, от невежества. В работе «Аграрный вопрос и „критики Маркса"» Ленин обратил внимание на ряд таких ошибок, указав, что русский переводчик книги Герца «Die agrarischen Fragen im Verhaltnis zum Sozialismus» (Wien, 1899), А. Ильинский «ухитрился слово „potenziert" («возведенный в степень, обильный» — Ред.) перевести „потенциальный". Беда с этими русскими переводами! На стр. 270 тот же переводчик переводит: „Wer ist zuletzt das Schwein?" — „Кто же в конце концов свинья?"»2 [2 Там же, т. 5, с. 150.] (вместо правильного „Кто же в конце концов ест свинью?» — Ред.).
Требуя смысловой точности (особенно в передаче слов, выражающих основные понятия той или иной концепции), будучи беспощаден к ошибкам, вызванным неграмотностью, Ленин далек от требования буквальности в передаче содержания трудов Маркса и Энгельса — будь то перевод или изложение их. В работе «Некритическая критика» он возражал на упрек П. Скворцова, обвинявшего его в недословной передаче мыслей «Капитала».
Не имея возможности в рамках обзорной главы дать анализ переводов, выполненных или редактированных В. И. Лениным, нельзя не обратить внимание на то, что в его собственных произведениях есть множество мест, где сам он, переводя цитаты, сталкивается с разнообразными иноязычными терминами, поговорками, идиомами, отдельными речениями, отдельными особо трудными словами. При передаче их на русском языке он использует разнообразные средства, давая перевод то очень близкий (не только в смысловом, но и в формальном отношении), то свободный и распространенный (по выбору слов) — в зависимости от конкретных условий смысла в контексте и возможных русских вариантов. Для всех подобных случаев характерны при этом следующие черты: 1) точность смысла, 2) естественность русского языкового выражения, его полная понятность, 3) смелость в самой простоте выбираемых вариантов.
Вот примеры. Немецкий термин „Arbeitsrente", первоначально переводившийся (в III томе «Капитала»), как «трудовая рента» (формально точное соответствие основному словарному значению немецкого слова), Ленин в труде «Развитие капитализма в России» предложил заменить термином «отработочная рента», принимая во внимание наличие в русском языке экономического термина «отработки»: «Мы считаем, — пишет Ленин, — наш перевод более правильным, так как на русском языке есть специальное выражение „отработки", означающее именно работу зависимого земледельца на землевладельца»1 [1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 167.].
Это — пример максимально точного (в терминологическом отношении) перевода при большой лексической простоте и одновременно — изобретательности.
В другом случае, передавая специально научное слово, Ленин лишает его именно его узкотерминологического характера при всей точности перевода, тоже с помощью самых обычных слов. Вот перевод цитаты, сделанный Лениным:

«...в целом, — пишет Ленин, — эмпириокритицизм есть „пестрая смесь"' (bunte Mischung, S. 57 названной статьи), в которой „различные составные части совершенно не связаны друг с другом" (an sich einander vollig heterogen sind)»2 [2 Там же, т. 18, с. 58.].

Вместо академического термина «гетерогенный» (heterogen) Ленин использует общеупотребительные слова — «совершенно не связаны».
Чрезвычайно поучительны примеры того, как Ленин передает иностранные поговорки, пословицы, афоризмы, всегда сообразуясь с конкретным характером данного случая. Встречается, например, использование пословицы, которая точно передает образное значение всех слов, входящих в состав подлинника:

„Rira bien qui rira le dernier (хорошо смеется тот, кто смеется последним)" (Соч. 5-е изд., т. 14, с. 292);
«...wer den Feind will verstehen, mu? in Feindes Lande gehen: кто желает знать врага, тот должен побывать во вражеской стране» (Соч. 5-е изд., т. 18, с. 336);
«...исконный полицейский приём: divide et impera, разделяй и властвуй...» (Соч. 5-е изд., т. 5, с. 62);
«"The promises like pie-crust are leaven to be broken", говорит английская пословица. „Обещания, что корка от пирога: их на то и пекут, чтобы ломать потом"» (Соч. 5-е изд., т. 11, с. 294).

Наряду с такими случаями Ленин прибегает к переводу точному по смыслу, но отступающему от образа подлинника, если нет формальной возможности его передачи, при этом используется образ, который можно почерпнуть из ресурсов русского языка. Так, например (цитаты из разных работ):

«Les beaux esprits se rencontrent (По-русски примерно: Свой своему поневоле брат)» (Соч. 5-е изд., т. 7, с. 212) — заглавие статьи Ленина в «Искре» от 15.IV.1903 г.;
«Он „братался" с самым разношерстным сбродом (Kreti und Plethi)» (Соч. 5-е изд., т. 11, с. 130 — цитата из Энгельса о Борне).
«...жалких эклектиков, крохоборов (Flohknacker, буквально: ущемитель блохи)» (Соч. 5-е изд., т. 18 , с. 215);
«Николай сумел domier le change земцам и либералам, — писал он. Николай сумел провести их за нос!» (Соч. 5-е изд., т.10, с.315).

Иногда Ленин для передачи разговорной живости, окрашивающей переводимое им иностранное слово, прибегает не к формально точному переводу, хотя бы и возможному в данных условиях, а к переводу более свободному и сохраняющему именно эту разговорность. Он пишет, например: «Этот Л. Вл. забавно „superklug" (в ироническом переводе на русский: „вумный")» (Соч. 5-е изд., т. 25, с. 276). От возможной морфологической кальки (например, от слова «сверхумный») Ленин отказывается.
Иногда Ленин самим выбором русских слов, передающих и образный смысл слов подлинника, подчеркивает характер разговорности или просторечия, свойственный пословице: «...„Man sieht nicht auf die Goschen (d. h. Mund), sondem aufdie Groschen", в вольном русском переводе: „не так норовим, чтобы в рот, как чтобы в карман"» (Соч. 5-е изд., т. 5, с. 164 - в цитате из немецкого экономиста Гехта).
В ряде случаев Ленин, сохраняя основной смысл образа, дает распространенный перевод иностранного слова или пословицы, включая его в общий контекст:

«Volentem ducunt fata, nolentem trahunt, - по-русски это значит; примерно: сознательный политик идет впереди событий, несознательного они волокут за собой» (Соч. 5-е изд., т. 13, с. 362).
«Do ut des, как говорит латинская пословица: я даю тебе, чтобы ты дал мне. Я даю тебе лобзание за то, что ты своими советами даешь мне лишние голоса» (Соч. 5-е изд., т. 12, с. 281).

Общей, объединяющей особенностью всего приведенного материала является то, что Ленин, благодаря своему методу передачи иноязычного текста или отдельных иностранных слов, добивался полной доступности содержания для читателей. Этого он достигал как в том случае, когда переводил цитату или использованную им иностранную поговорку, или, давая всю цитату в переводе, сохранял отдельную часть ее и в подлинной форме (обычно в скобках вслед за предшествующим ей переводом или перед ним). Таким образом, хотя в некоторых произведениях Ленина (более специальных по содержанию) нередко встречаются элементы иноязычного текста, тем не менее ни один из них не остается зашифрованным или непонятным для читателя. Незнакомого с иностранными языками. Ленин и средствами перевода устранял все преграды, которые могли бы встать между читателями и иностранным словом. Как показывают все приведенные примеры, Ленин, даже пользуясь в специальных работах разнообразными иностранными словами, умел, благодаря своему методу перевода, разъяснять их в составе узкого контекста.
С точки зрения интересов перевода должны быть сделаны выводы и из замечаний Ленина «Об очистке русского языка», направленных против засорения русского языка (в первую очередь — газетного) ненужными заимствованиями из иностранных языков.

«Русский язык, — писал Ленин, — мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно, К чему говорить «дефекты», когда можно сказать недочеты или недостатки или пробелы?» <„.> «Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности?»1 [1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 40, с. 49.].

Во избежание неправильного истолкования необходимо подчеркнуть, что Ленин резко возражал против использования иностранных слов без надобности, и неверно было бы распространять его замечание на обширный круг интернациональных слов (таких, как «класс», «пролетариат», «революция», «социализм» и множество подобных), которые органически вошли в русский язык и которые сам Ленин, конечно, широко применял. Что же касается перевода, то на его язык распространяются те же нормы, какие действуют в языке оригинальных произведений, и принцип отказа от ненужных заимствований сохраняет свое значение и для перевода. Но в переводе — особенно в переводе специальной литературы, научной и технической — всегда существует большая, чем в тексте оригинальном, опасность лексического (и, в частности, терминологического) заимствования, даже когда есть равноценные по смыслу слова родного языка (например, выбор слова «дефекты» вместо «недостатки»). Именно в связи с этим указания Ленина приобретают с точки зрения работы переводчика особенно важный характер.
Материал по вопросам перевода, который мы находим у Ленина, имеет для нас огромный методологический и методический интерес. В полной мере сознавая трудности перевода, Ленин тем не менее нигде не отказывается от возможности передать содержание иностранного текста и соблюсти его выразительность с помощью разнообразных и богатых средств русского языка. При этом Ленин всегда исходит из конкретных условий данного случая, передавая особенность оригинала в связи с контекстом, ради которого она нужна, связывая таким образом отдельное с целым. Из приведенных примеров также ясно, какую роль для целого может сыграть отдельный значительный по смыслу элемент, и какие искажения проистекают из его неверной передачи. Это подтверждают у Ленина тщательные анализы перевода цитат из произведений Маркса и Энгельса. Такой подход к практике перевода отвечает диалектическому принципу связи частного с общим, отдельного с целым и взаимосвязанности всех элементов данного целого.

























ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
РАЗВИТИЕ ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА
И РАЗРАБОТКА ИДЕИ ПЕРЕВОДИМОСТИ
ЗА ПОСЛЕДНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ В СССР И ЗА РУБЕЖОМ

Новый этап в движении переводческой мысли, на котором складывается теория перевода как таковая, начинается в нашей стране в первые же послеоктябрьские годы — в связи с появлением новых беспрецедентных в истории задач, которые встали перед литературой и наукой народа, осуществившего социалистическую революцию. Перевод как художественной, так и научной литературы был, подобно всем другим отраслям культуры, поставлен на службу широким народным массам, которые ему предстояло знакомить с мировым литературным наследием и с лучшими произведениями современных зарубежных авторов, с иностранной научной мыслью. Параллельно с этой задачей вырисовывалась в широком масштабе и другая, состоявшая в таком изменении системы преподавания иностранных языков — и в средней, и в высшей школе, чтобы можно было прививать их знание неизмеримо более широкому кругу учащихся, чем это было до революции, когда владение иностранными языками оставалось привилегией весьма ограниченной части общества и когда обучение им велось в значительной мере без помощи перевода.
Таковы были предпосылки для выработки — сперва более отвечающей объективным научным требованиям нормативной концепции, а далее и теории перевода как художественного, так и научного. Почвой для этого, естественно, была практика, сама переводческая деятельность.


ОСНОВНЫЕ ВЕХИ В РАЗВИТИИ СОВЕТСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПЕРЕВОДА

Обстановка культурного строительства в молодом советском государстве сложилась таким образом, что в первую очередь — по отношению к остальным видам перевода — стал необходим решительный перелом в организации работы переводчиков художественной литературы, в требованиях к самим переводам, в принципах их издания. Этот перелом был осуществлен А.М. Горьким, с именем которого тесно связана история советского перевода, как и осуществление огромной совокупности просветительских задач первых двух десятилетий советской эры. Горький, основоположник социалистического реализма и великий деятель советской культуры, является вместе с тем продолжателем высоких традиций русской классической литературы. В его деятельности как редактора и критика переводов, как организатора переводческого дела, получили дальнейшее творческое развитие те принципы и те требования к переводу, которые в XIX веке сформулировали Пушкин, Белинский, Чернышевский, Добролюбов.
По инициативе Горького и под его руководством при энергичной поддержке В. И. Ленина в 1919 г. было создано государственное издательство «Всемирная литература», ставившее себе целью выпустить в свет в новых или заново отредактированных переводах систематическое собрание всех замечательных произведений зарубежных литератур — как западных, так и восточных, а в дальнейшем также и литератур братских народов нашей страны. Были намечены и начали выходить в свет две серии книг — основная (предполагалось 1500 томов по 20 печатных листов) и серия народной библиотеки (2500 книг по 2-4 печатных листа). К работе были привлечены лучшие литературные и научные силы того времени (поэты А. А. Блок, В. Я. Брюсов, М. Л. Лозинский, критики литературовед К. И. Чуковский, специалисты по западноевропейским литературам Ф. Д. Батюшков, А. А. Смирнов, В. М. Жирмунский, востоковеды С. Ф. Ольденбург, В. М. Алексеев, известные переводчики А. В. Танзен, В. А. Зоргенфрей и др.). Были изданы произведения Вольтера, Бальзака, Беранже, Гюго, братьев Гонкуров, Флобера, Мопассана, Доде, Шарля де Костера, Анатоля Франса, Ромена Роллана, Гейне, Шиллера, Шамиссо, Г. Клейста, Байрона, Кольриджа, Диккенса, В. Скотта, Марка Твена, Б. Шоу, Г. Д. Уэллса, Д. Лондона, Бласко Ибаньеса.
Издательство «Всемирная литература» просуществовало лишь до 1927 года, и его грандиозный план в силу материальных трудностей того периода был осуществлен лишь в весьма незначительной степени (вышло около 120 книг). Но важны и новы были самые принципы, на которых строилась деятельность издательства: плановость выбора переводимых оригиналов и стремление улучшить качество переводов, сделать их точными и художественно достоверными, не допуская ни произвола, ни буквализмов, дать им научную основу. В своей статье 1919 г. об издательстве «Всемирная литература» Горький писал:

«...все вместе книги составляют обширную историко-литературную хрестоматию, которая даст читателю возможность подробно ознакомиться с возникновением, творчеством и падением литературных школ, с развитием техники стиха и прозы, со взаимным влиянием литературы различный наций...»1 [1 Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941, с. 279.].

Самой постановке подобной задачи Горький справедливо придавал огромное международно-политическое, а не только культурно-познавательное значение. В той же статье он далее заявляет об этом во весь голос:
«По широте своей это издание является первым и единственным в Европе. Честь осуществления этого предприятия принадлежит творческим силам русской революции, той революции, которую ее враги считают «бунтом варваров». Создавая такое ответственное и огромное культурное дело в первый же год своей деятельности, в условиях невыразимо тяжелых, — русский народ имеет право сказать, что он ставит себе самому памятник, достойный его.
После преступной проклятой бойни, позорно вызванной людьми, опьяненными страстным поклонением жирному Желтому Дьяволу золота, после кровавой бури злобы и ненависти, уместно, как нельзя более, дать широкую картину духовного творчества...»1 [1 Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941, с. 281.].

И о том же — о беспрецедентности начатой работы, о политическом значении ее примера — Горький говорит в письме к В. И. Ленину 29-30 января 1920 г.:

«На днях закончим печатание перечня книг, предположенных к изданию «Всемирной литературы». Я думаю, что не худо будет перевести эти списки на все европейские языки и разослать их в Германию, Англию, Францию, скандинавские страны и т. д., дабы пролетарии Запада, а также Уэллсы и разные Шейдеманы видели воочию, что российский пролетариат не токмо не варвар, а понимает интернационализм гораздо шире, чем они, культурные люди, и что он в самых гнусных условиях, какие только можно представить себе, сумел сделать в год то, до чего им давно бы пора додуматься»2 [2 Горький М. Собр. соч. В 30 т. М., 1955, т. 29, с. 388.].

Осуществление задачи по самому ее существу предполагало, разумеется, и очень высокое качество переводов, которые были бы способны показать стиль подлинника. При издательстве Горьким была организована специальная «студия» для переводчиков с целью усовершенствовать их работу. В 1919 году издательство выпустило и первое на русском языке пособие по переводу — брошюру «Принципы художественного перевода», посвященную основам работы над переводом прозы и стихов (о нем подробнее — в следующем разделе главы).
Многие из переводов, которые читатель получил благодаря этому издательству, отличались большими для своего времени достоинствами — прежде всего чрезвычайной добросовестностью в передаче смыслового содержания подлинника и вниманием к его формальным особенностям. Однако и эти переводы не были местами свободны от налета дословности, а форма оригинала воспроизводилась кое-где чрезмерно прямолинейно, без должного учета условий и требований русского языка (например, была тенденция передавать все словесные повторения подлинника таким же числом повторений — независимо от различия в объеме повторяющихся словесных групп и т. п.). Вот почему, хотя в развитии русского искусства перевода книги издательства «Всемирной литературы» представляли огромный шаг вперед, все же они далеко не все сохранили свое значение до наших дней.
В годы нэпа мелкие издательства негосударственного типа (в частности, кооперативные) выпустили в свет много переводных книг очень низкого качества — в отношении как выбора (бульварная развлекательная литература или упадочнические произведения современных буржуазных авторов), так и характера самих переводов. Последние часто выполнялись совершенно случайными людьми, которые плохо знали язык подлинника и не владели русским литературным языком. Отсюда огромное количество смысловых ошибок, грубых ляпсусов, бессмыслиц и множество буквализмов. Критика, как журнальная, так и газетная неоднократно в злой и остроумной форме осмеивала подобные переводы, которые не удовлетворяли даже самым элементарным требованиям.
С начала 1930-х годов в области переводной литературы все более укрепляются выдвинутые Горьким принципы плановости отбора и требование высокого качества переводов. Правда, и в этот период переводы не представляли чего-либо единого ни по методу, ни по качеству. Именно в это время появлялись и переводы, отмеченные печатью академического формализма. Таков был ряд переводов, выпущенных издательством «Academia»: сборник «Лирика» Гёте, 1932, «Песнь о Роланде» в переводе Б. И. Ярхо, романы Диккенса в переводах или под редакцией Е. Л. Ланна и др. Стремление передать все элементы формы, основанное, очевидно, на убеждении в возможности этого, приводило нередко к прямым буквализмам. Правда, этот буквализм ничего общего не имел, по своему происхождению, с буквализмом переводов 1920-х годов, принадлежавших перу неквалифицированных и случайных людей. Формалистические переводы, выпущенные издательством «Academia», являлись, напротив, работой высокообразованных в филологическом отношении литераторов, просчет которых состоял, однако, в том, что они ставили знак равенства между элементами языковой формы подлинника и его стилем и не учитывали значения стиля как соотношения между средствами выражения и выражаемым содержанием; равным образом они недооценивали и степень различия, существующего между стилистической ролью формально одинаковых или близких элементов в двух разных языках. Тем самым перевод подобного типа показывая подлинник в неверном преломлении, затрудняя его понимание и отдаляя от него читателя; причиной была ложная по своему принципу постановка задачи, решение которой в силу этого и не могло привести к удовлетворительным результатам. Подобные переводы вызывали, как правило, резко полемические отклики в критике.
Хотя случаи академического формализма и буквализма в переводах 1930-х годов и не были единичными, все же они ни в какой мере не представляли господствующей переводческой тенденции. В целом культура перевода поднималась в этот период на более высокий уровень. Во многих переводах стихов и прозы, появившихся в 1930-х годах, удачно сочетались и смысловая точность, и выразительность русского языка, и сохранение стилистического своеобразия подлинника. Именно к этому времени относится большой ряд выдающихся работ М. Л. Лозинского («Гамлет», «Двенадцатая ночь» Шекспира, «Шахнаме» Фирдоуси, комедии Лоне де Вега — «Собака на сене» и «Валенсианская вдова», «Школа злословия» Шеридана, «Кола Брюньон» Р. Роллана, «Сид» Корнеля, начало работы над «Божественной комедией» Данте), С. Я. Маршака (начало работы над лирикой Бёрнса), Ю. Н. Тынянова (стихи Гейне и его поэма «Германия»), С. В. Шервинского (Вергилий, «Метаморфозы» Овидия), Б. Л. Кржевского («Назидательные новеллы» Сервантеса), А. А. Франковского («Сентиментальное путешествие» Л. Стерна, «История Тома Джонса, найденыша» Филдинга), Т. Л. Щепкиной-Куперник (испанский театр; «Король Лир» и «Сон в летнюю ночь» Шекспира) и многие другие.
В этот же период (1930-е годы) началась и большая работа по ознакомлению читателя с многообразным литературным творчеством братских народов СССР.
Время, наступившее после победы социалистической революции в нашей стране, является периодом роста и развития национальных культур и национальных языков братских народов. Естественно, что огромную важность приобрело и общение между народами Советского Союза.
Известно, как высоко оценивал Горький все то выдающееся и подлинно самобытное, что открывалось в творчестве братских народов. Известны и те формы, которые принимала деятельность Горького до сплочению литературных сил народов СССР и по организации подготовки переводов — многочисленные встречи Горького с группами писателей, в Москве и на местах, посылка писательских бригад в национальные республики, создание редакции литератур народов СССР в издательстве «Художественная литература» и т. п. Большую роль для национальных литератур и для развития деятельности по переводу их на другие языки сыграл Первый Всесоюзный съезд советских писателей (1934 г.). В своей заключительной речи на нем Горький подчеркнул:

«Необходимо начать взаимное и широкое ознакомление с культурами братских республик... Далее: необходимо издавать на русском языке Сборники текущей прозы и поэзии национальных республик и областей в хороших переводах»1 [1 Горький М. Собр. соч. М., 1953, т. 27,с. 342.].

Вслед за тем Горький выдвинул и новый вопрос — о необходимости в дальнейшем перевода с каждого национального языка на все другие. Мысль об ;этом он высказал в открытом письме к редактору азербайджанской колхозной газеты Г. Мамедли (1934 г.):

«Идеально было бы, если бы каждое произведение каждой народности, входящей в Союз, переводилось на языки всех других народностей Союза. В этом случае мы все быстрее научились бы понимать национально-культурные свойства и особенности друг друга, а это понимание, разумеется, очень ускорило бы процесс создания той единой социалистической культуры, которая, не стирая индивидуальные черты лица всех племен, создала бы единую, величественную, грозную и обновляющую весь мир социалистическую культуру»1 [1 Горький М. Собр. соч. М., 1955, т. 30, с.365-366.].

Перевод есть наиболее прямой путь к ознакомлению одних народов СССР с литературными ценностями других И тем самым — действенное средство развития советской культуры. Развитие переводческой деятельности в дальнейшем, по мере укрепления связей между братскими народами, представлялось Горькому в масштабах все более широких, т. е. непрерывно расширяющихся.
При жизни Горького в этом направлении делалось еще относительно немного (осуществлялись, в частности, переводы современных произведений украинской литературы на грузинский язык и грузинской - на украинский, переводы на казахский язык ряда наиболее выдающихся произведений братских литератур). В дальнейшем задача, поставленная Горьким, постепенно реализовалась в целом не только в форме переводов с национальных языков на русский язык, но и путем более широкого межнационального общения.
В промежутке времени с 1934 по 1941 год появились на русском языке два новых перевода поэмы Шота Руставели «Витязь в барсовой шкуре», перевод казахского народного эпоса «Кыз-Жи-бек», армянского эпоса «Давид Сасунский», собрания стихотворений Т. Шевченко (главным образом в новых переводах), И. Франко, антология «Грузинские романтики», циклы современной грузинской лирики в переводах Н. Тихонова и Б. Пастернака, переводы наследия армянских поэтов О. Туманяна и И. Иоаннисяна и ряд других произведений. Эти переводы вносили много нового и в русскую поэтическую культуру, обогащая ее чертами стилистического своеобразия различных, непохожих друг на друга национальных культур, непривычными ранее образами, ритмами, тем самым открывая новые возможности для передачи иноязычных подлинников.
После значительного спада переводческой и издательской деятельности, наступившего в Годы Великой Отечественной войны, работа советских переводчиков как с национальных братских, так и с зарубежных языков приобрела новый размах и по своему масштабу в 1950-х годах превзошла достигнутое в довоенный период. Были переведены на русский язык большие произведения эпического творчества народов СССР, изданы собрания поэм и лирики классика азербайджанской средневековой литературы Низами, поэмы узбекского средневекового поэта Навои, туркменского — Мах-тум-Кули, антологии поэзии грузинской, армянской, украинской, белорусской, бурят-монгольской и другие, вышли в свет собрания сочинений Леси Украинки, грузинского поэта-романтика Н. Бараташвили, армянских поэтов О. Туманяна и А. Исаакяна, поэтов-классиков белорусской поэзии — Янки Купала, латышской — Я. Райниса, литовской — Саломеи Нерие, многие другие выдающиеся произведения классической и современной поэзии и прозы народов СССР. Достоянием русского читателя сделались сотни произведений, ранее не известных ему.
Большая работа проделана и в области переводов на братские языки народов Советского Союза с других языков — братских и зарубежных.
Существует и специальный орган — журнал «Дружба народов», призванный обсуждать достижения братских литератур, освещать их взаимосвязи и знакомить читателей с русскими переводами прозы и поэзии, созданными на языках братских и дружественных народов (первоначально — на рубеже 1940-х — 50-х годов под этим же названием выходил альманах, вскоре преобразованный в периодическое издание).
Русская советская литература последних десятилетий не менее богата переводами зарубежного классического наследия и произведений современных иностранных авторов. Должны быть названы работы М. Л. Лозинского (завершение полного перевода «Божественной комедии» Данте, перевод трагедий Шекспира «Макбет», «Отелло» и комедии «Сон в летнюю ночь», драмы Лопе де Вега «Фуэнте Овехуна» и его же комедии «Глупая для других, умная для себя»), С. Я. Маршака (сонеты Шекспира, лирика Гейне, Дж. Родари), С. В. Шервинского («Amores» Овидия, новая редакция перевода трагедий Софокла), многочисленные лирические и драматические переводы В. В. Левика, перевод «Кентерберийских рассказов» Чосера, выполненный И. А. Кашкиным и О. Б. Румером, переводы Б. Л. Пастернака (трагедии Шекспира и «Фауст» Гёте), «Дон Жуан» Байрона в переводе Т. Г. Гнедич, «Дон Кихот» Сервантеса, театр Бомарше, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, «Легенда об Уленшпигеле» де Ко стера в переводах Н. М. Любимова, «Сага о Форсайтах» Голсуорси — труд целой группы переводчиков под редакцией М. Ф. Лорие, «Будденброки» Т. Манна в переводе Н. С. Ман, многочисленные работы Е. Д. Калашниковой, Н. А. Дарузес, В. М. Топер, Н. А. Волжиной, С. В. Петрова и др. За последние десятилетия полностью осуществлены такие крупные переводные издания, как многотомные собрания сочинений Бальзака (2 издания), Гюго (ряд изданий). Золя, Доде, Мопассана, Флобера (несколько изданий), Франса, Арагона, Рабиндраната Тагора (2 издания), Диккенса, Вальтера Скотта, Драйзера, Гёте, Шиллера, Гейне, Томаса Манна, Генриха Манна, Л. Фейхтвангера, выполненные при участии больших и квалифицированных коллективов переводчиков.
В широких, как никогда раньше, масштабах переводились и издавались произведения славянских литератур: польской - собрания сочинений Мицкевича, Э. Ожешко, Пруса, Жеромского, избранные сочинения Ю. Словацкого, Кондратовича, Красинского, М. Конопницкой, пьесы Л. Кручковского, стихи Ю. Тувима и многих других; чешской — собрания сочинений Алоиза Ирасека, М. Пуймановой, Карела Чапека, сочинения М. Майеровой, Ивана Ольбрахта, Я. Неруды, Б. Немцовой, Святоплука Чеха, знаменитая книга Я. Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» (перевод П. Богатырева, многократные переиздания), трехтомная «Антология чешской поэзии» и др.; болгарской — собрание сочинений И. Вазова, произведения Христо Ботева, Елин-Пелина, Г. Караславова, А. Константинова, лирика Н. Вапцарова, стихи Э. Багряны, П. Славейкова, «Антология болгарской поэзии» (1956) и многое другое; писателей Югославии — произведения целого ряда сербских авторов: Иво Андрича, С. Сремаца, Б, Нушича, П. Кочича, Р. Домановича, черногорского поэта-классика Петра Негоша (книга «Горный венец» в переводе М. Зенкевича), сербского драматурга XIX в. Иована Поповича, антология далматинской поэзии Ренессанса, сербские сказки. Поэтическое творчество разных славянских народов нашло отражение в антологии «Поэзия южных и западных славян» (Л., 1955).
Наряду со славянскими литературами внимание переводчиков и издательств все это время привлекали произведения писателей других стран народной демократии, как тех, для языка которых существует уже давняя и прочная переводческая традиция (ГДР), так и тех, по отношению к которым традиция еще вырабатывается (Румыния, Венгрия).
Обширную сферу деятельности в советской переводной литературе составляет в настоящее время освоение литератур стран Востока - Азии и Африки, в том числе тех стран, которые, освободившись от колониального гнета и добившись национальной .независимости, строят новую жизнь и новую культуру. Продолжает быть актуальной и задача — знакомить советского читателя с классическим наследием тех народов Востока, литературные традиции которых восходят к далекому прошлому (Индия, Иран, Китай, Япония). Неслучайно, что потребовалось организовать особое Издательство восточной литературы — настолько значителен здесь объем как выполняемой, так и предстоящей работы, и специфичны переводческие задачи, требующие решения.
Расширение и укрепление культурных связей Советского Союза С зарубежными странами вызвало соответствующее оживление работы над переводами современных произведений и расширения круга переводимых авторов. С 1955 года выходит журнал «Иностранная литература», в котором, естественно, важное место занимают переводы. Переводы, как публикуемые в этом журнале, так и выпускаемые другими издательствами, несомненно отражают общие черты значительно повысившейся переводческой культуры, отмечены общим высоким качеством языка и стремлением передать характерные черты самых разнообразных подлинников, показать индивидуальность авторов. Односторонность в выборе переводимой литературы, дававшая о себе знать в первом послевоенном десятилетии (когда не переводились книги столь выдающихся писателей как Э. Хемингуэй, Фолкнер, Моэм и др.), отошла в прошлое. Также в значительной степени преодолен (и продолжает преодолеваться) своего рода догматизм, выражавшийся в предвзятом, отношении к некоторым категориям стилистических средств русского языка и приводивший к отказу от использования просторечия, вульгаризмов, элементов арго или архаизмов — там, где этого требовала бы правдивая передача особенностей авторской речи или речей персонажей, которые получали тем самым сглаженное или обедненное отражение в Переводе.

<< Пред. стр.

страница 2
(всего 8)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign