LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 3
(всего 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Какую роль отводит Л.И. Мечников природной среде и большим рекам, морям и океанам в становлении цивилизации?
Что представляет собой экологический детерминизм?
Какое влияние оказывает народонаселение на развитие общества?
В чем заключается доктрина Т. Мальтуса о народонаселении?
Охарактеризуйте сущность мальтузианства.
Как оценивается фактор народонаселения в теориях материалистического понимания истории?
Глава 11. Технические и технологические факторы развития общества

Идея об определяющей роли техники, средств и орудий производства в развитии общества высказывалась уже давно, но наибольшее распространение она получила лишь в условиях современной научно-технической революции. Однако более прозорливые мыслители XIX в. не могли не заметить, что развитие самой техники и технологии производства детерминируется социально-экономическими условиями, существующими в том или ином обществе. На этой основе и сформировалось материалистическое понимание истории, в котором важнейшим фактором развития общества признается способ производства материальных благ, а все другие факторы считаются, хотя и необходимыми, но не главными условиями для его развития.

11.1. Воздействие техники и технологии на развитие общества
Влияние техники на развитие производительных сил и общества в целом подчеркивалось многими историками, философами и культурологами. Рассматривая культурно-исторический процесс развития человеческого общества, многие ученые признавали большую роль в этом процессе технологического фактора и в первую очередь совершенствования орудий производства и использования новых источников энергии. В предыдущих главах была приведена периодизация истории, которая характеризует существовавшие общества именно с точки зрения развития техники производства. Если древнее аграрное общество основывалось на примитивных земледельческих орудиях, то пришедшее ему на смену аграрно-промышленное общество Средневековья отличается не только более совершенной техникой земледелия, но главным образом появлением новых средств труда и большого количества ремесленников, возникновением множества ремесленных цехов, а затем и отдельных мануфактур. Из этих мануфактур и сформировалось впоследствии индустриальное общество.
Наряду с совершенствованием орудий производства многие экономисты, историки, и экологи прогресс общества связывают с появлением новых источников энергии, с помощью которых орудия приводятся в действие. С этой точки зрения экологи, например, выделяют природные системы, полностью зависящие от энергии Солнца, благодаря которой стало возможным возникновение и существование растений и животных на земле. Единственным источником энергии у первобытных людей, занимавшихся собиранием плодов и растений, рыболовством и охотой, были собственные мускулы. В дальнейшем, с переходом к цивилизации и появлением древнего аграрного общества в качестве источника энергии стала использоваться сила прирученных домашних животных, а также энергия воды и ветра. Возникновение индустриального общества ознаменовалось использованием тепловой энергии в паровых машинах. С этого времени начинается также возрастающее применение сначала каменного угля, а потом и нефти в качестве наиболее эффективных энергоносителей; значительно повышается доля энергетических затрат на единицу человеческого труда. Именно по величине таких затрат некоторые историки и культурологи оценивают технический прогресс в обществе. Таким образом, признание роли техники росло вместе с прогрессом самой техники, начиная с первой промышленной революции и кончая современной научно-технической революцией, в корне изменившей характер технологии производства благодаря внедрению механизации, автоматизации и роботизации в различные сферы деятельности человека, а также использования энергии атома.
Широкое применение компьютеров и, основанной на них информационной техники на производстве, транспорте, автоматизация сложных вычислений в научных и технических расчетах, использование этой техники для облегчения бухгалтерской и статистической деятельности, наконец, внедрение ее в сферу обслуживания и быт свидетельствует о появлении первых зримых контуров будущего информационного общества. Такое общество одни исследователи называют посткапиталистическим, другие - постцивилизационным, третьи - постэкономическим, а большинство ученых - постиндустриальным, тем не менее, все сходятся в том, что его основу составляет информационная техника. Центральное место, которое занимает энергия в индустриальном обществе, постепенно переходит к информации, которая существенно меняет характер и структуру индустриального общества. Американский социолог Д. Белл, который впервые ввел в научный обиход понятие постиндустриального общества, указывает, что одной из важных особенностей такого общества является «переход от индустриального к сервисному обществу». Об этом свидетельствует, например, распределение рабочей силы в наиболее технически развитых странах. Так, еще в 1970 г. в США 65% рабочей силы было занято в сфере услуг, около 30% - в промышленности. и строительстве и неполных 5% - в сельском хозяйстве.
Коренным образом меняется роль научного знания, которое выступает в качестве направляющей силы социального развития. Как подчеркивает Д. Белл, «только во второй половине XX века произошло слияние науки и инженерии, изменившее самую сущность технологии» [113 Белл Д. Социальные рамки информационного общества//Новая технократическая волна на Западе. - М„ 1986. - С. 330.]. Действительно, в прошлом веке изобретатели могли еще работать независимо от науки, например, знаменитый Т.А. Эдисон, мог изобрести электрическую лампочку, фонограф и другие вещи, не имея никакого представления об электромагнитной теории Д. К. Максвелла. Сейчас положение существенно изменилось: именно наука выступает теперь в качестве непосредственной производительной силы, поскольку новейшие открытия ученых находят быстрое применение в производстве. В самом производстве, если раньше экономисты учитывали только комбинации капитала и труда при определении стоимости продукции, то теперь в новых отраслях решающее значение при осуществлении технологических инноваций приобретает научное знание. В этих условиях, естественно, по новому раскрывается роль техники и технологии производства как определяющей силы развития всего общества, на этой основе как раз и возник технологический детерминизм.
Сущность технического (технологического) детерминизма заключается в том, что среди всех факторов развития общества его сторонники выделяют именно технику как направляющую силу всего общественного развития. «В наступающем столетии, - пишет Д. Белл, - решающее значение для экономической и социальной жизни, для способов производства знания, а также для характера трудовой деятельности человека приобретает становление нового социального уклада, зиждущегося на телекоммуникациях. Революция в организации и обработке информации и знаний, в которой центральную роль играет компьютер, развертывается одновременно со становлением постиндустриального общества» [114 Белл Д. Социальные рамки информационного общества//Новая технократическая волна на Западе. - М., 1986. - С. 330.].
Одна из отличительных особенностей современного технологического детерминизма заключается в том, что в нем в качестве фактора развития общества выступает не только техника, но и новое научное знание. «Я стою на том, - заявляет Д. Белл, - что информация и теоретическое знание суть стратегические ресурсы постиндустриального общества. Кроме того, в своей новой роли они представляют собой поворотные пункты современной истории.
Первый поворотный пункт - изменение самого характера науки. Наука как «всеобщее знание» стала основной производительной силой современного общества.
Второй поворотный пункт - освобождение технологии от своего «императивного» характера, почти полное превращение ее в послушный инструмент. Современная технология открывает множество альтернативных путей для достижения уникальных и вместе с тем разнообразных результатов, при этом неимоверно возрастает производство Материальных благ. Таковы перспективы, вопрос лишь в том, как их реализовать» [115 Белл Д. Социальные рамки информационного общества//Новая технократическая волна на Западе. - М., 1986. - С. 330.].
Не подлежит сомнению, что в современном обществе, в условиях научно-технической революции роль техники и науки существенно изменилась, взаимодействие между ними настолько возросло, что наука стала оказывать решающее влияние на техникум превратилась в непосредственную производительную силу. Однако развитие техники напрямую зависит от социально-экономических условий, складывающихся в обществе; именно они являются основным детерминирующим фактором изменений в обществе. Решающую роль социальных факторов признают теперь и наиболее дальновидные ученые на Западе. Так, известный американский исследователь О. Тоффлер, подчеркивая огромную роль техники на современном этапе развития, который он называет «третьей волной» тем. не менее, выступает против ее технократического истолкования. «Драматизируя различия, - пишет он, - мы должны сказать, что в старом массовом промышленном производстве главным были мускулы. В развитых разукрупненных отраслях главными являются информация и общество. И это изменяет все» [116 Тоффлер О. Будущее труда//Новая технократическая волна на Западе. - М., 1986. - С. 254.]. Новые рабочие убеждаются в том, что «потогонная система» уже не оправдывает себя, они лучше подготовлены и образованы. Поэтому они « представляют собой новую силу, и их число растет» [117 Там же. С. 255.].
Все приведенные аргументы свидетельствуют о детерминированности технического прогресса потребностями и задачами общества. В конце концов, развитие общества зависит не столько от техники, сколько от людей, которые ее используют. Чем лучше техника соответствует их целям, тем больше они изменяют себя и общество, в котором живут. Таким образом, вопрос о роли техники и технологии производства необходимо рассматривать в контексте всех социально-экономических проблем развития общества.


Литература

Основная:
Общественное развитие и научно-техническая революция. - Л., 1982.
Белл Д. Социальные рамки информационного общества/ /Новая технократическая волна на Западе. - М., 1986.
Тоффлер О. Будущее труда // Там же.
Турен А. От обмена к коммуникации: рождение программированного общества // Философия истории. Антология. - М., 1995.

Дополнительная:
Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. - New York, 1973.
Toffler A.P. owershift: Knowledge: Wealth and Violence at the at the Edge of 21 Century. - New York, 1990.


Подумайте и ответьте

Охарактеризуйте периодизацию истории в зависимости от развития техники производства.
Как влияло на развитие техники открытие новых источников энергии?
Чем отличается современная научно-техническая революция от прежних революций в технике?
В чем особенности возникающего постиндустриального общества?
Что такое технологический детерминизм?
От чего зависит развитие техники?
Какая связь существует между техникой и производительными силами общества?
Какое влияние оказывает наука на развитие техники в современном обществе?
Глава 12. Роль социально-экономических факторов в развитии общества

В настоящее время большинство историков в своих конкретных исследованиях молчаливо исходят из предпосылки, что экономические и социальные потребности общества играют определяющую роль в историческом процессе. Однако нередко они не проводят четкого различия между техническими, экономическими и социальными факторами развития. Поскольку указанные факторы в реальном процессе выступают во взаимодействий с другими факторами, установление субординации между ними весьма затруднительно. Тем не менее, анализ отдельных факторов представляется необходимым потому, что он позволяет определить и оценить различные концепции исторического развития.

12.1. Экономический детерминизм
Сторонники концепции экономического детерминизма хорошо осознают, что техника и производительные силы общества в целом, не могут развиваться в отрыве от экономических, или производственных отношений, складывающихся в данном обществе. Поэтому в качестве определяющей силы исторического развития они выделяют экономический фактор. По их мнению, именно в зависимости от экономических отношений формируются не только политические, правовые, нравственные и другие, идеи и учреждения общества, но и характер его науки и искусства. Как уже отмечалось в 1 главе, в экономическом детерминизме нередко упрекали К. Маркса. Однако эти упреки относятся не столько к нему самому, сколько к его последователям и особенно к комментаторам. Не избежал этого и талантливый пропагандист учения К. Маркса Поль Лафарг (1842-1911), которому принадлежит известная работа «Экономический детерминизм Карла Маркса», где он пытается доказать зависимость самых отвлеченных идей и понятий от общественных, классовых отношений.
«Экономический детерминизм, - пишет П. Лафарг, - есть новое орудие, предоставленное Марксом в распоряжение социалистов для установления некоторого порядка в беспорядке исторических фактов, которые историки и философы неспособны были классифицировать и объяснить» [118 Лафарг П. Экономический детерминизм Карла Маркса //Сочинения. Т. Ш. - М.-Л., 1931. - С. 8.].
Действительно, выделив экономические отношения в качестве определяющих отношений в обществе, марксизм установил повторяемость в истории, а тем самым и закономерный характер ее развития. Опираясь на это, П. Лафарг смог показать, что такие понятия, как социальный прогресс, справедливость, свобода и другие имеют исторический характер и возникают на основе социально-экономических условий, складывающихся в данном обществе. Однако он не учитывал относительной самостоятельности развития теоретического мышления, и поэтому даже возникновение абстрактных математических понятий и аксиом пытался объяснить с помощью «фактов, взятых из опыта»; во всяком случае, он не делал никакого различия между социально-историческими понятиями и понятиями таких абстрактных наук, как математика.
«Понятия прогресса, справедливости, свободы, отечества и. т.д., как и аксиомы математики, - указывал он, - не существуют сами по себе и вне опыта. Они не предшествуют опыту, а следуют за ним» [119 Там же. С. 9.]. Но неевклидовы геометрии, на которые он ссылался для обоснования исторического взгляда на развитие геометрического знания, как раз предшествовали опыту, а не следовали ему. На самом деле, творцы неевклидовых геометрий (Н.И. Лобачевский, Я. Бойаи, К. Гаусс и Б. Риман) к своим новым идеям пришли не с помощью опыта, а чисто логически. Они заменили аксиому о параллельных линиях в геометрии Евклида противоположной аксиомой и вывели из вновь полученной системы аксиом все логические следствия. Эти следствия оказались настолько несоответствующими традиционным геометрическим представлениям, что Н.И. Лобачевский из осторожности в первое время назвал свою геометрию воображаемой. Только столетие спустя неевклидовы геометрии, нашли применение в общей теории относительности и космологии, которые исследуют свойства физического пространства и материи во Вселенной. Этот пример ясно показывает, насколько несостоятельны попытки объяснения происхождения абстрактных идей из эмпирического опыта, а тем более из экономической структуры общества.
Бесспорно, П. Лафарг отнюдь не пытался выводить философские взгляды и научные теории непосредственно из экономики, хотя такие попытки иногда и предпринимались. Так поступил, например В.М. Шулятиков в своей книге «Оправдание капитализма в западноевропейской философии» [120 Шулятиков В.М. Оправдание капитализма в западноевропейской философии. От Декарта до Маха. - М., 1908.]. Однако, увлекшись критикой идеализма в истории и социологии, П. Лафарг в ряде случаев делает уступки экономическому детерминизму.
Тот факт, что экономика играет, если не определяющую, но важную роль в развитии общества, признавали и многие историки, весьма далекие от марксизма. Сама логика исследования исторического материала подводила их к таким выводам, хотя они не могли правильно объяснить, как именно экономический базис влияет на идеологическую надстройку общества. В связи с этим нелишне отметить, что экономический детерминизм появился до возникновения марксизма и некоторые представления о нем можно встретить в сочинениях ряда экономистов XIX в. Наиболее отчетливую формулировку его сущности мы находим в трудах английского экономиста Ричарда Джонса (1790-1855), который подчеркивал, что основу любого общества .составляет способ производства и распределения общественного богатства, образующий его экономическую структуру или организацию. Именно эта организация, по его мнению, определяет все остальные связи и отношения людей, живущих в данном обществе. «Изменения в экономической организации общества, ˜ писал он, - сопровождаются крупными политическими, социальными, моральными и интеллектуальными изменениями, затрагивающими те обильные или скудные средства, при помощи которых осуществляются задачи хозяйства. Эти изменения неизбежно оказывают решительное влияние на различные политические и социальные основы соответствующих народов, и влияния эти распространяются на интеллектуальный характер, обычаи, манеры, нравы и счастье на родов» [121 Джонс Р. Экономические сочинения. - Л., 1937. - С. 120-121. ] (курсив наш - Г. Р.).
Приведенная цитата свидетельствует, что для Р. Джонса экономическая организация общества определяет не только его политическую, правовую и социальную структуру, но и все конкретные особенности существования и поведения живущих в нем людей.
На протяжении почти двух столетий идеи господства экономики в обществе оказывают все более негативное воздействие на умы и дела многих людей. Стали говорить даже о появлении своеобразного типа человека, обозначаемого термином homo economicus, который не интересуется ничем, кроме прибыли и денег. Именно в а этом он видит свой успех и смысл жизни, именно с точки зрения умения «делать деньги» подходит он к самой оценке прогресса в обществе. Подобное отношение к жизни усиленно навязывается современными идеологами экономического детерминизма, которые единственным регулятором хозяйственной жизни считают рынок, а государству отводят роль ночного сторожа, призванного обеспечить условия для свободной конкуренции [122 Хайек Ф. Дорога к рабству. - Мюнхен, 1983. - С. 59.].
Ошибка экономического детерминизма заключается не в том, что он выдвигает экономический фактор в качестве определяющего в развитии общества, а в том, что пытается объяснить все явления и процессы не только материальной, но и духовной жизни, развития науки и культуры исключительно экономическими факторами и практикой, т.е. экономический фактор выдвигается здесь не в качестве существенного, а единственного, определяющего - развитие общества, его идеологию и другие формы сознания.

12.2. Марксистская концепция исторического процесса
В основе марксистского подхода к истории лежит основополагающее понятие общественно-исторической формации, которое, во-первых, является более глубоким по содержанию и более общим по объему, чем понятие экономической структуры или организации общества экономического детерминизма. Во-вторых, в понятие такой формации включаются не только производственные, экономические отношения, складывающиеся между людьми в процессе производства, и составляющие его базис, но и вся идеологическая надстройка, призванная способствовать развитию этого базиса. В-третьих, выделяя производственные отношения в качестве определяющего фактора развития общества, марксизм не сводит к ним все другие общественные отношения, а тем более, индивидуальные отношения, привычки и поведение людей. Экономические детерминисты признают в истории только существование общего в виде тех же общих экономических законов, отрицая, тем самым наличие индивидуальных, неповторимых исторических событий и процессов; все индивидуальное и особенное у них превращается в простое воплощение общего, и поэтому теряет свою самостоятельность. В сущности, аналогичного подхода, но с иной философской позиции придерживаются сторонники объективно-идеалистического взгляда на историю, для которых исторические события оказываются развертыванием некоей, существующей независимо от действительного мира, абсолютной идеи. Напротив, субъективные идеалисты, позитивисты и эмпирики решительно отвергают существование каких-либо , Я общих объективных законов истории. В середине XIX в. наиболее резко с такой критикой выступал А. Шопенгауэр, который заявлял, что история представляет собой знание, но ни в коем случае не науку, поскольку она не создает общих понятий и законов, с помощью которых можно было бы объяснить конкретные события. Подобным образом высказывались, как мы видели, сторонники неокантианства, позитивизма и герменевтики, не говоря, уже о самих историках, сочувствующих их идеям.
Ошибочность такой позиции марксизм усматривает в неумении диалектически подойти к историческим событиям и процессам, в противопоставлении общего особенному и отдельному. Выделение такого общего понятия, как общественно-экономическая формация, отнюдь не отрицает наличия специфических закономерностей определенной стадии или эпохи развития общества, так же как конкретных особенностей в истории развития той или иной страны. Зная общее, можно, в принципе, лучше объяснить и понять особенное и отдельное в историческом процессе. Но более тщательное и глубокое исследование отдельных событий и процессов, открывает возможность для лучшего понимания исторического процесса в целом, его осмысления в свете новых данных конкретного исследования, дополнения и корректировки общих положений.
Среди общественных идей и воззрений марксисты выделяют, прежде всего, социально-экономические, политические и правовые идеи. Правильно отражая насущные потребности общества, они в состоянии содействовать ускорению его развития. Такого рода идеи называют новыми или прогрессивными, поскольку они способствуют мобилизации передовых сил общества на борьбу со старыми, отжившими экономическими и социальными отношениями. Напротив, реакционные идеи стремятся сохранить и защитить старые порядки и отношения, и поэтому служат тормозом дальнейшего общественного развития.
Марксистское понимание истории существенно отличается, от экономического детерминизма не только признанием роли идей в развитии общества, но и более глубоким пониманием характера самого исторического процесса. В то время как экономические детерминисты сводят развитие общества к изменениям в его экономической структуре, основоположники марксизма рассматривают общество в конкретной его целостности. Именно для этого они вводят фундаментальное понятие общественно-экономической формации, на рассмотрении которого остановимся несколько подробнее.
Категория общественно-экономическая формация определяет «общество, находящееся на определенной ступени исторического развития, общество с своеобразным отличительным характером» [123 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. - Т. 6. - С. 442.]. В основе каждой формации лежит определенный способ производства, представляющий собой единство производительных сил и производственных отношений. .
Производительные силы характеризуют отношение общества к веществам и силам природы, с помощью которых осуществляется производство необходимых для общества материальных благ. Для производства, в свою очередь, требуются соответствующие орудия производства и - самое главное - люди, которые приводят в действие эти орудия. Бесспорно, что от уровня развития производительных сил, от технического прогресса во многом зависят темпы экономического роста. Таким образом, рациональное зерно, содержащееся в технологическом детерминизме, находит свое отражение в понятии производительных сил, как составной части понятия способа производства.
Другой его частью является понятие о производственных отношениях, составляющих экономический базис общества на определенной ступени его развития. Они характеризуют отношение людей к орудиям и средствам труда в процессе производства, т.е. отвечает на основной вопрос: в чьем владении они находятся, какая форма собственности господствует в данном обществе. В отличие от экономического детерминизма понятия способа производства и производственных отношений характеризуют не только формы получения и распределения общественного богатства, но и вскрывают причины такого распределения.
Выделяя идеологическую надстройку, возвышающуюся над экономическим базисом, марксизм не сводит все общественные идеи к экономической структуре, а раскрывает сложный характер взаимосвязи между ними. Непосредственно с экономическим базисом общества связана его идеологическая надстройка, включающая его политические и правовые идеи и учреждения. С ликвидацией экономического базиса меняется и идеологическая надстройка. Между тем научные, художественные и другие культурно-исторические идеи и воззрения сохраняют преемственность со всем тем ценным, что было накоплено человечеством в предшествующие эпохи, и продолжают функционировать и при новом экономическом строе.
Введение категории общественно-экономической формации позволяет выявить общность, сходство и повторяемость в социально-исторической структуре разных стран, находящихся на одной и той же ступени развития. Таким образом, данная категория представляет собой абстракцию, поскольку отображает лишь основное и существенное в социально-экономическом устройстве однотипных стран. Но именно выделяя это общее и существенное, она оказывается плодотворным методом исторического исследования. Во-первых, потому, что обеспечивает переход от простого описания порядков в разных странах к их конкретному исследованию, во-вторых, дает возможность выявить с одной стороны общность этих порядков, а с другой - конкретные, специфические особенности разных стран. Последнее подчеркивается указанием на то, что термин «общественно-экономическая формация» характеризует общество, находящееся на определенной стадии исторического развития. Пожалуй, самое главное преимущество категории общественно-экономической формации в том, что она раскрывает механизм перехода от одного типа или формации общества к другому, а тем самым выявляет связь и единство между ними, представляет исторический процесс как единый, целостный процесс перехода от одной формации к другой. Что касается конкретного механизма такого перехода, то К. Маркс раскрыл его в предисловии к «Критике политической экономии»; противоречие между новыми производительными силами и старыми производственными отношениями в антагонистическом обществе разрешается путем социальной революции, в результате которой прежний способ производства и основанная на нем общественно-экономическая формация уступает место новым. В этой смене формаций наиболее ярко проявляется диалектика взаимодействия производительных сил и производственных отношений. Поскольку самым активным элементом такого взаимодействия является развитие производительных сил, постольку именно они вступают в противоречие с устаревающими формами производственных отношений. Последние из форм развития производительных сил постепенно превращаются в их оковы. Именно тогда наступает социальная революция, которая устанавливает новые производственные отношения, дающие простор для беспрепятственного развития производительных сил.
Такой диалектико-материалистический подход к развитию общества дает возможность рассматривать историю как естественноисторический процесс закономерной смены одних формаций другими. Еще в «Немецкой идеологии» К. Маркс и Ф. Энгельс указывали, что материалистическое «понимание истории заключается в том, чтобы, исходя из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и понять связанную с данным способом производства и порожденную им форму общения - то есть гражданское общество на его различных ступенях, - как основу всей истории» [124 Маркс К. и Энгельс Ф / Соч. - Т. 3. - С. 36-37.].
Как признает Ф. Энгельс, при разработке материалистического учения об обществе, они вместе с К. Марксом главное внимание обращали на критику идеалистического понимания истории общества; именно поэтому они, прежде всего, подчеркивали материальный характер процессов, совершающихся в истории, и в связи с этим занялись исследованием материальной основы жизни общества - его способа производства в диалектическом единстве материально-производительных сил и производственных, экономических отношений. По указанной причине они не могли всесторонне и тщательно изучить влияние и роль духовных факторов развития общества, вследствие чего, как отмечалось в 1 главе, некоторые авторы отождествляли марксизм с экономическим детерминизмом.
В отличие от экономического детерминизма, марксистское понятие базиса общества, как структуры производственных отношений, не исключает исследования других общественных отношений и не предполагает сведения последних к первым. Производственные, экономические отношения определяют, прежде всего, характер собственности, господствующей в обществе. Все другие отношения (национальные, семейные, религиозные, научные, художественные и т.п.) представляют собой типичные социальные отношения между группами и сообществами людей. Поэтому такие отношения следует четко отличать от экономических, отношений, составляющих базис общества. Именно базис непосредственно связан и влияет на идеологическую надстройку, т.е. те идеи и учреждения, которые возникают с появлением, нового базиса и исчезают после ликвидации старого базиса.
К идеологической надстройке принято относить, в первую очередь, политические и правовые идеи и учреждения (государство, армия, суд, пенициарная система), с помощью которых базис защищает и укрепляет себя. Иногда к идеологии относили также религиозные, национальные и даже научные и художественные идеи, с чем, конечно, нельзя согласиться, поскольку религиозные верования, а тем более, научные и художественные взгляды не исчезают с ликвидацией прежнего базиса, а обеспечивают связь и преемственность исторического развития общества.
Развернувшиеся в последние десятилетия исследования культурно-исторических типов и цивилизаций в истории, применение ценностного подхода при интерпретации исторических событий и процессов, а самое главное - целостный, системный взгляд на движущие факторы исторического процесса - позволяют более глубоко и всесторонне подойти к анализу указанных факторов, выявить диалектическое взаимодействие и субординацию между ними.
В связи с этим особую актуальность приобретает исследование роли производительных сил, характер и уровень технического прогресса и его воздействия на развитие современного общества. Сторонники технологического детерминизма, как мы видели, справедливо указывают на огромные изменения, произошедшие в промышленном производстве наиболее развитых индустриальных стран. Основываясь на них, они характеризуют современный этап исторического развития как переход к возникновению нового, постиндустриального, или информационного, Общества. Однако они не указывают, к каким изменениям в социальной структуре общества приводят Перемены в технологии производства. В отличие от них, ортодоксальные марксисты, признавая на словах достижения современного научно-технического прогресса, фактически с ними не считаются. В своих заявлениях и программах они по-прежнему провозглашают старые лозунги и защищают прежние социально-экономические и политические доктрины, забывая, что научный социализм опирается не столько на сочувствие, сострадание и любовь к угнетенным людям, сколько на объективный точный учет характера и уровня развития производительных сил; всякие призывы к революции без наличия необходимого уровня развития производительных сил представляют собой неподготовленные историческим развитием авантюры.
В этом отношении нам представляются весьма поучительными мысли, высказанные выдающимся русским социал-демократом Г.В. Плехановым (1856-1918) в его «Политическом завещании» [125 См.: «Независимая газета» от 30.12.1999 г. ], где он указывает на необходимость учета при разработке теории социализма достигнутого уровня производства и, прежде всего производительных сил. «Анализ, сделанный в «Манифесте», - признает он, - абсолютно верный для эпохи паровой индустрии, стал утрачивать свое значение с приходом электричества» [126 См.: «Независимая газета» от 30.12.1999 г. ]. Под воздействием рабочего движения «капитализм, да и сам капиталист, стали меняться в лучшую сторону (не видят этого только большевики)». Вследствие этого он считает, что для ликвидации капитализма «потребуется как минимум столетие».
Поскольку в XX в. развитие производительных сил будет связано не с пролетариатом, а с интеллигенцией, то именно она, считает Г. В. Плеханов, станет ведущим классом - гегемоном общества. «В такой ситуации, - указывает он, - диктатура пролетариата станет абсурдной. Что это? Отход от марксизма? Нет и нет! Уверен: при таком повороте событий сам Маркс, случись это при его жизни, незамедлительно отказался бы от лозунга диктатуры пролетариата» [127 Там же.].
В пересмотре и дальнейшем исследовании нуждаются также прежние представления о взаимодействии различных факторов в общей целостной, системной картине исторического развития. Необходимость такого исследования диктуется тем, что вплоть до настоящего времени широко распространены представления, согласно которым детерминирующим фактором на каждом конкретном отрезке всего исторического пути служит всегда один определяющий фактор: технический, экономический, ценностный, этический или культурный. На самом деле, в конкретных условиях исторического развития на определенных его этапах важную роль может играть любой из факторов, который выступает, однако во взаимодействии с другими факторами.
Отсюда становится вполне понятным, почему при формировании капитализма, в период первоначального накопления капитала в Западной Европе важнейшую роль сыграла протестантская этика. В наше время в передовых странах Запада, переходящих на путь постиндустриального развития, экономические стимулы в немалой степени определяются новыми ценностными установками, ориентированными на повышение образования, профессионализма и общей культуры людей,
Выделяя экономические отношения в качестве главного и определяющего фактора исторического развития, марксизм в отличие от экономического детерминизма, не игнорирует другие факторы развития общества, в частности природные географические и экологические условия, в которых живут люди, и которые, несомненно, влияют на развитие общества и могут ускорить или замедлить его. Но эти факторы не являются определяющими в общем историческом процессе, поэтому ставить развитие общества в прямую зависимость от них было бы ошибкой. Ошибкой будет и отождествление общественно-исторических и природных законов; подобный подход к истории сторонники марксизма называют натуралистическим, хотя и сами зачастую сравнивают общество с живым организмом, но прибегают к такому сравнению только потому, что оно помогает выявить определенное сходство функционирования и развития.
Что касается духовных факторов развития общества, роли в нем идей, теорий и представлений науки, а также художественно-эстетических взглядов, то они, согласно материалистическому мировоззрению, являются относительно верным отображением свойств, особенностей и закономерностей реального мира природы и общества. Поэтому они выступают не в качестве первичного, а вторичного фактора общественно-исторического развития. Тем не менее, роль этого фактора, значение научных и художественных идей и соответствующих форм сознания в обществе нельзя недооценивать.
Особая роль принадлежит общественным идеям, теориям и взглядам, возникающим из жизненно необходимых потребностей общества, его материальных условий существования. Если они адекватно отражают эти объективные потребности общества, и если удастся убедить в их истинности широкие массы людей, то они могут стать большой организующей и мобилизующей силой в решении назревших задач, а тем самым заметно ускорить движение общества.

12.3 Взаимодействие различных факторов в историческом процессе
Марксистская философия истории обращает внимание на диалектическое взаимодействие различных факторов в развитии общества; однако, она недостаточно исследовала механизмы такого взаимодействия. Основоположники этой философии, как уже мы отмечали выше, главное внимание уделяли критике идеалистических представлений об обществе, закладывая основы материалистического понимания истории, а влияние идей на развитие общества было раскрыто ими лишь в самой общей форме.
В прошлом веке известный немецкий социолог Макс Вебер (1864-1920) опубликовал работу «Протестантская этика и дух капитализма», которая приобрела широкую популярность потому, что в ней доказывалось, что религиозно-этические духовные ценности, которых придерживались протестанты (трудолюбие, честность, бережливость, расчетливость), способствовали первоначальному накоплению капитала в процессе формирования капиталистических экономических отношений. Разумеется, такие идеи могли найти благодатную почву только при наличии определенных социально-экономических условий, когда были созданы необходимые предпосылки для зарождения капитализма. Бесспорно, однако, что новые этические нормы и максимы поведения, внушаемые протестантской этикой и религией, также способствовали становлению новой общественной формации. Отсюда некоторые противники марксизма сделали вывод о несостоятельности его концепции о движущих силах и факторах развития исторического процесса.
«Если теория Вебера верна, - пишет современный французский социолог Р. Бурдон, - то она свидетельствует о том, что человеческие ценности могут служить причиной изменений в производственных отношениях, а это полностью противоречит системе отношений, установленной К. Марксом, между данными понятиями» [128 Бурдон Р. Место беспорядка. - М., 1998. - С. 26.]. Конечно, человеческие ценности, касаются ли они жизненных целей людей, их нравственных, эстетических, научных и т.п. взглядов, а также духовной культуры в целом, оказывают влияние на производительные силы и производственные отношения. В конце концов, именно люди составляют главный элемент производительных сил, а производственные отношения возникают также между группами людей и классами. Речь здесь идет не об отрицании влияния ценностного подхода к истории вообще и к производственным отношениям в частности, а о том, что служит определяющим фактором в таком взаимодействии как исторически, так и фактически. Вот на эту сторону дела не обращает внимания французский социолог.
Некоторые авторы просто-напросто отождествляют марксизм с экономическим детерминизмом, с чем, конечно, нельзя согласиться. «Я думаю, - писал Н.А. Бердяев, - что большая заслуга одного из самых интересных направлений в области философии истории, именующегося экономическим материализмом, и обоснованного Марксом, заключается именно в том, что оно довело до последнего результата тот процесс разоблачения исторических святынь и исторических преданий, который в исторической науке начинается с эпохи просвещения; но не доводится до конца» [129 Бердяев Н.А. Смысл истории. - М., 1990. - С. 10.].
Действительно, только в эпоху Просвещения началось разоблачение внутренней тайны «исторического», под которой скрывались религиозные и идеалистические концепции развития общества. Именно тогда была предпринята попытка, раскрыть реальные, объективные причины и факторы развития общества. Однако натуралистический подход к истории оказался неадекватным поставленной цели, ибо не учитывал активной роли идей, теорий или сознания людей в целом на общественно-исторические события и процессы. Именно поэтому законы общества нельзя отождествлять с законами природы.
Несмотря на критику и разоблачение религиозных и идеалистических взглядов, экономический материализм оказался также не в состоянии правильно решить проблему исторического процесса, диалектического взаимодействия в нем материальных и духовных факторов. В результате исторический процесс был сведен к развитию экономики, и подлинной реальностью признавалось лишь материальное производство экономических благ. «Все остальное, - справедливо подчеркивает Бердяев, - является лишь вторичным, лишь рефлексом, надстройкой. Вся жизнь религиозная, вся духовная культура, все искусство, вся человеческая жизнь есть лишь отражение, рефлекс, а не подлинная реальность» [130 Бердяев Н.А. Смысл истории. - М., 1990. - С. 10. ].
Критикуя экономический материализм, который он отождествляет с историческим материализмом, Бердяев в конечном итоге приходит к выводу, что сама экономическая жизнь человечества, а значит, и весь исторический процесс имеют духовную основу. «И хотя в истории, - пишет он, - действуют и играют крупную роль и материальные силы, и экономические факторы, так что в историческом материализме, который я отрицаю, нельзя не признать частичной истины, но материальный фактор, действующий в исторической действительности, и сам имеет глубочайшую духовную почву. Он является в последнем счете, духовною силою. Историческая материальная сила есть часть духовной исторической действительности» [131 Там же. С. 14. ].
С таким утверждением, конечно, трудно согласиться. Тем не менее, нельзя не признать, что марксистская концепция не дает убедительной критики такого взгляда, а тем более ответа на более сложные вопросы, возникающие при анализе исторического процесса, к каковым относится вопрос о характере общественных законов, их универсальности, о роли интерпретации в понимании исторических событий, о сущности исторического прогресса и т-д.
Общеизвестно, какое значение марксизм придает законам общественного развития, рассматривая самое развитие как «естественноисторический процесс». Такая формулировка дала повод противникам марксизма квалифицировать его как чисто детерминистическое учение об обществе и его истории. Утверждение К. Маркса о том, что законы истории проявляются с «железной необходимостью» усиливает это впечатление и может свидетельствовать о недооценке роли случайностей в истории. В других контекстах, напротив, К. Маркс говорит о том, что история выглядела бы мистически, если бы в ней отсутствовали случайности. Все подобные противоречивые утверждения свидетельствуют о недостаточной разработанности категории общественного закона в марксизме, что во многом объясняется недостаточным использованием в социально-экономических и гуманитарных науках во второй половине XIX в. вероятностно-статистических методов исследования. А ведь именно на них основываются статистические законы, отображающие особенности массовых явлений случайного характера, предсказания которых носят не достоверный, а только вероятностный характер. Поведение отдельной молекулы газа или индивида в большом социальном коллективе в принципе можно описать вполне однозначно, однако в результате взаимодействия огромного числа объектов в таких коллективах, возникают особые статистические законы, описывающие поведение коллектива в целом. Такие законы крайне необходимы для социального анализа, поскольку показывают, например, в среднем, производительность труда, урожайность по региону и стране, доходы населения и т.п.
Однако статистические законы для молекул газа в физике и людей в социальных коллективах, несмотря на их общие вероятностные предсказания, существенно отличаются по механизму возникновения. Действительно, в отличие от взаимодействующих молекул газа, люди вступают в общение в социальных коллективах как сознательные существа, ставящие перед собой определенные цели и руководствующиеся своими интересами. Поэтому любой социальный закон возникает как результат взаимодействия двух процессов: сознательного - на индивидуальном уровне и несознаваемого - на уровне надындивидуальном.
В качестве примера рассмотрим фундаментальный закон рыночной экономики - закон спроса и предложения. Вступая в рыночные отношения, каждый его участник вполне осознает свои цели и интересы: продавец - дороже продать свой товар, а покупатель - купить его дешевле. Индивидуальный и осознаваемый уровень процесса сменяется уровнем надындивидуальным, когда участники рынка не могут предвидеть, какая средняя, устойчивая цена сложится на рынке. Некоторые теоретики марксизма, в частности Ф. Энгельс и особенно В.И. Ленин обратили внимание на такую особенность общественных законов. Однако правильно раскрыли особый механизма их возникновения в рыночной экономике лишь сторонники маржинального анализа, на примере закона спроса и предложения установившие, что согласование индивидуальных целей и намерений на рынке, происходит за спиной его участников, что как раз и обеспечивает спонтанный, или самопроизвольный, порядок на рынке, выражающийся в возникновении равновесия между спросом и предложением. Очевидно, что такой, порядок или закон имеет типично статистический характер, ибо он устанавливает среднее значение цены, вокруг которого колеблются отдельные ценовые значения [132 См.: Рузавин Г.И. Основы рыночной экономики. - М., 1996. - С. 34-35 и гл. 3.].
Аналогично, но не тождественно складываются социальные законы, относящиеся к функционированию денег, нравственных норм, а также языка и культуры общества в целом.
Особые возражения историков вызывает тенденция марксистов к универсализации законов. Поскольку историки изучают индивидуальные и неповторимые события прошлого, то они, как уже указывалось выше, с недоверием относились к обобщениям и законам разного типа и, связанными с ними попытками, перенести методы естествознания в исторические исследования. Среди них существует даже тенденция отказа от каких-либо особых исторических законов; ее сторонники придерживаются мнения, что несмотря на то, что при анализе исторических событий могут быть использованы законы, эти законы принадлежат не истории, а экономической, политической или психологической наукам. Другие историки, как было показано в 1 разделе, вместо законов предпочитают обращаться к историческим интерпретациям, с помощью которых пытаются истолковать и понять события прошлого. Вызывает возражения и позиция марксизма относительно цели исторического прогресса, о чем будет сказано ниже.
Но главное сейчас состоит не столько в том, чтобы провозгласить приоритет производительных сил и производственных отношений над другими факторами исторического развития и даже не просто принцип взаимодействия производительных сил и производственных отношений. Важно понять, как конкретно происходит такое взаимодействие производительных сил не только с производственными отношениями, но и со всеми остальными силами, влияющими на общественный прогресс.
Как взаимодействуют в ходе возникновения новой формации технологические, экономические, политические, нравственные, культурные и другие духовные факторы развития общества? Когда некоторые из неэкономических факторов могут выступать в данном процессе в качестве ведущей силы развития? Как влияют ценностные ориентиры людей на развитие общества?
Все эти вопросы в философии истории, в том числе и марксистской, ждут своего исследования. Сталкиваясь с ними, представители других социальных наук, пытаются разрешить их своими конкретными методами, часто не сознавая того, что они имеют типично философский характер. Так, например, экономисты, анализируя развитие производительных сил и производственных отношений в обществе, не могут не замечать влияния на них ценностных ориентиров людей. Им, отнюдь не безразлично, в каком направлении будет развиваться техника, да и само общество, что особенно ясно проявилось в последние годы в связи с угрозой экологического кризиса. В более широкой перспективе возникают общие проблемы исторического прогресса. В каком направлении должно развиваться общество, чтобы избежать конфликтов и потрясений, как добиваться гармонического взаимодействия с окружающей природной средой, какое место должны занять в обществе культура и нравственность? Ответить на все перечисленные вопросы невозможно без подробного анализа проблем социально-исторического развития вообще, и категории исторического прогресса в особенности.


Литература

Учебные пособия:
Семенов Ю.И. Секреты Клио. Сжатое введение в философию истории. - М.,1996.
Гобозов НА. Введение в философию истории. - М., 1999.

Первоисточники:
Джонс Р. Экономические сочинения. - Л., 1937.
Лафарг П. Экономический детерминизм Карла Маркса// Сочинения. Т. 3. - М.-Л., 1931.
Маркс К. К критике политической экономии. Предисловие// Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 13.
Энгельс Ф. Развитие социализма от утопии к науке//Там же. Т. 19.
Энгельс Ф. Анти - Дюринг//Там же. Т. 20.


Подумайте и ответьте

Что такое экономический детерминизм?
Чем экономический детерминизм отличается от марксистского взгляда на развитие общества?
Охарактеризуйте понятие экономической структуры Р. Джонса.
Какое различие существует между экономической структурой Р. Джонса и экономическим базисом К. Маркса?
Рассмотрите структуру понятия общественно-экономической формации.
Как элементы входят в состав производительных сил?
Чем отличаются производственные отношения от отношений в организации технологического процесса?
Какие идеи и учреждения принадлежат к идеологической надстройке?
Какие идеи и учреждения не относятся к идеологической надстройке и почему?
Чем отличаются общественные законы от законов природы?

Глава 13. Прогресс и развитие в истории

Познакомившись с движущими факторами исторического процесса, рассмотрим подробнее вопрос о прогрессе в истории, как с точки зрения его становления, так и отношения к другим, связанным с ним понятиям, таким, как регресс и дезорганизация, развитие и эволюция и т.д. Характеристика прогресса будет явно неполной, если не коснуться таких тонких вопросов, как однолинейность или многолинейность прогресса, характер его направленности, критериев, условий и предпосылок. По всем этим вопросам существуют различные мнения: с одними можно согласиться, другие вызывают возражения, третьи - представляются вообще необоснованными. Тем не менее, обсудим их, чтобы иметь более полное представление о проблеме, не претендуя на ее исчерпывающее освещение и однозначное решение.

13.1. Формирование идеи прогресса в истории
Впервые идея прогресса, как указывалось в третьей главе, в неявном виде фигурировала в философии христианской религии в Средние века, и была направлена против циклического взгляда на историю, которое возникло в рамках поздней античной философии. В эпоху Просвещения, когда появилась историография как наука, религиозной идее прогресса был придан совершенно иной, мирской смысл. Прогресс стал рассматриваться как процесс движения общества по пути его постоянного совершенствования и обновления; при этом законы общества постепенно стали сближаться и даже отождествляться с законами природы. Однако такой, по сути дела, натуралистический взгляд на исторический прогресс, противоречил традиционным представлениям об отрицании прогресса в природе, отсутствии у нее каких-либо целей.
Эволюционная теория Ч. Дарвина о происхождении новых видов растений и животных на первый взгляд, казалось, устранила это противоречие. Если раньше идея прогресса связывалась только с развитием общества, в| котором действуют разумные существа, ставящие ce6e определенные цели и задачи, то с появлением эволюционной теории стали говорить и о прогрессе в природе, хотя и не связывали его с постановкой целей.
Однако отождествление эволюции с прогрессом породило новые трудности. Как правильно подчеркивает исследователь категории прогресса, Д.Б. Бьюри, в 60-х годах XIX века идея прогресса вступила в новый, третий период своей истории. Если в течение первого периода, вплоть до французской революции, эта идея считалась само собой разумеющейся, хотя детально и не изучалась ни философами, ни историками, то во втором периоде было признано не только ее огромное значение, но начались поиски общего закона прогресса [133 Bury J.B. The Idea of Progress. - London, 1924. - P. 334. ].
Исследования социологов и впечатляющие успехи естествознания во многом способствовали рекламе новых идей, которые находились в гармонии с понятием развития в науке и социальной жизни. Социалисты и другие политические реформаторы апеллировали к идее прогресса как неоспоримой истине. Появление «Происхождения видов» Ч. Дарвина, положившее начало третьему периоду истории прогресса, выдвинуло новую задачу обоснования прогресса на принципах эволюции. В этих целях некоторые философы и социологи пытались показать, во-первых, что социальная жизнь подчиняется тем же законам эволюции, что и природа, во-вторых, сам прогресс в обществе стали связывать с увеличением счастья людей [134 Ibidem. P. 335.].
Наиболее видным представителем разработки и обоснования идеи прогресса с точки зрения эволюционной теории был видный английский социолог Герберт Спенсер (1820-1903), значительно расширивший применение принципа эволюции, распространив его на социологию и этику. Еще до появления теории Ч, Дарвина Г. Спенсер заявлял, что все зло в мире происходит от неприспособленности к окружающей среде, и поэтому прогресс представляет собой не случайность, а необходимое условие выживания. В течение десяти лет он исследовал общие законы эволюции в рамках разрабатываемой им синтетической философии, которая должна была объяснить процессы развития в мире вообще, и общества в частности. Так как Г. Спенсер уподоблял общество живому организму, то его считают родоначальником органической школы в социологии, согласно которой функции общественных институтов и учреждений сравниваются с функциями отдельных органов и частей организма. Основным законом общественного развития он считал выживание наиболее приспособленных обществ, а уровень их развития связывал с разделением общества на отдельные группы и классы. Остается, однако, непонятным, как при таком подходе он отрицал борьбу и революции в обществе, считая последние болезнью социального организма.
Однако аналогия между эволюцией в обществе и природе оказалась весьма рискованной, ибо она основывалась, как указывает Бьюри, «на предположении, что родители передают своим детям способности и навыки, которые они сами приобрели в своей жизни». Необоснованность такого предположения была выявлена с развитием генетики, что заставило пересмотреть вопрос об отношении эволюции к прогрессу. На самом деле, как мы покажем ниже, речь должна идти не о наследственной передаче навыков и способностей, а об освоении социального опыта, т.е. опыта не только родителей, но умений, навыков, знаний, культуры и традиций всех предшествующих поколений. Такое освоение предполагает обучение, образование и воспитание подрастающего поколения. Все это требует более подробного анализа понятий эволюции природы и прогресса в обществе; в дальнейшем мы покажем различие между ними, и для ясности будем использовать понятие эволюции для характеристики явлений природы, а понятие прогресса - при рассмотрении процессов, происходящих в общественной жизни.

13.2. Эволюция в природе и прогресс в обществе
Гипотеза о том, что свойства и особенности, приобретенные родителями в процессе их жизнедеятельности, передаются по наследству их детям, впервые была выдвинута известным французским биологом Ж.Б. Ламарком. Однако после появления учения Ч. Дарвина была установлена ее несостоятельность, а с развитием генетики и синтетической теории эволюции доказана и полная ошибочность, поскольку потомкам передаются только биологически наследуемые, а не приобретенные в течение жизни свойства и особенности родителей.
Таким образом, между эволюцией в живой природе и прогрессом в обществе существует принципиальное различие, ибо источником эволюции в природе является наследственность, а прогресс в обществе достигается за счет приобретения знаний, опыта, традиций и культуры людей, живущих в настоящее время и предшествующих им поколений. Иногда приобретение такого опыта называют социальным наследованием, но данный опыт не наследуется, как предполагал Г. Спенсер, а осваивается путем подражания, обучения и воспитания. Именно на свойстве подражания, которое люди сохранили из животного царства, основываются, в принципе, их способности к обучению, воспитанию и другие более сложные особенности поведения и жизнедеятельности, благодаря которым осуществляется в целом также развитие в общественной жизни.
В отличие от медленных и постепенных изменений в природе, изменения, совершающиеся в обществе, происходят значительно быстрее. В то время как в природе эволюционные изменения охватывают тысячи и миллионы лет, в обществе они часто измеряются сменой поколений. Наиболее значительные изменения происходят в сфере сознания и особенно мышления, но эти изменения связаны не с анатомо-физиологическими структурами мозга, а функциями, которые люди осуществляют в познании и преобразовании реального мира. Действительно, в течение всей писаной истории не произошло каких-либо заметных изменений ни в объеме, ни в структуре мозга, но как разительно отличаются интеллектуальные возможности современного человека в сравнении с возможностями его ближайших предков, а все это было достигнуто, прежде всего, за счет усвоения, эффективного использования и развития богатейшего опыта всех предшествующих поколений. Следовательно, изменения, связанные с наследованием исторического опыта этих поколений, результатов их успешной деятельности в материальной и духовной сфере, представляют собой как раз то, что отрицается биологической теорией эволюции. Именно поэтому следует четко различать прогресс в обществе и эволюцию в природе.
Если и можно говорить о социальной эволюции, то лишь в смысле «наследования» социального опыта настоящего и предшествующих поколений, их знаний, умений и навыков в области материального производства, достижений в сфере науки и культуры, а также усвоения существующих в обществе прогрессивных традиций. Тот факт, что человек, живущий в обществе, имеет возможность наследовать не только индивидуальный опыт, навыки и знания своих родителей, но и богатейший коллективный опыт современного и прошлых поколений, многократно увеличивает возможности исторического прогресса. Передача социального опыта от одного поколения к другому служит, следовательно, источником исторического прогресса. С известным основанием можно сказать, что в то время как прогресс и социальное «наследование» осуществляются, условно говоря, по схеме Ж. Ламарка, биологическая эволюция признает лишь генетическое наследование, т.е. непосредственную передачу биологически наследуемых свойств от родителей потомкам. Этим в значительной мере объясняются крайне медленные темпы биологической эволюции в сравнении с прогрессом социальным. Нельзя также забывать, что если в природе эволюционные изменения происходят неосознанно и стихийно, то общество в состоянии, так или иначе, контролировать свое социально-историческое и культурное развитие.
Прогрессу в обществе всегда приписывают некоторое начало, которое чаще всего связывают с возникновением цивилизации. Около столетия назад в исторической литературе существовало мнение, что первая цивилизация была создана людьми в долине Нила свыше 4 000 лет назад. С этого времени якобы и начинается отсчет прогресса в истории. Однако впоследствии такой взгляд подвергся критике, поскольку он не согласовывался ни с археологическими, ни с другими историческими данными. Более того, ученые показали, что первые цивилизации возникали и в других местах, где для этого существовали необходимые природные условия и социальные объединения. А. Тойнби, как мы помним, доказывал даже, что цивилизации возникали в виде реакции, ответа людей на возникшие «вызовы» как со стороны неблагоприятных условий природной среды, так и внешнего социального окружения. Самое главное состояло в том, что цивилизации не были созданы людьми сознательно, а сформировались стихийно в процессе крайне длительного, медленного и постепенного преобразования первобытного общества, охватывающего многие сотни тысяч лет. То же самое можно сказать и о начале прогресса. Несомненно, что прогресс этот происходил одновременно с формированием цивилизованного общества, но корни его уходят в глубокую древность.
Более острые споры возникли по вопросу о конечных целях прогресса. Первыми о них заговорили в христианской философии истории, которая приписывала им эсхатологический характер и связывала с концом света и пришествием Спасителя на землю. Историография эпохи Просвещения, как мы знаем, придала самому понятию прогресса вполне светский и рациональный характер, и отказалась от представления о конечной его цели, провозгласив идею о бесконечном совершенствовании общества. Такое совершенствование некоторые философы, историки, политики и идеологи связывали с расширением политической свободы в обществе, другие - с установлением равенства людей перед законом, третьи - с защитой их прав, четвертые - с равенством благосостояния и т.д.
Поскольку люди фактически имеют дело с конечными процессами, то абстрактные и сухие представления о неограниченном движении к какой-то непонятной цели, плохо увязывались с их обычной житейской практикой. Не случайно поэтому, что даже философы, провозгласившие принцип бесконечного развития и совершенствования в мире, склонялись к мысли, что прогресс в обществе должен иметь свое завершение. Так, например, мы знаем, что основоположник идеалистической диалектики Г. Гегель считал, что мировой дух, или абсолютная идея, находит свое историческое завершение в прусской монархии как совершенной форме государственной организации. Эти выводы подверг резкой критике его ученик - создатель материалистической диалектики К. Маркс. Однако и он неявно признавал конец прогресса, ибо склонялся к мысли, что конечная цель исторического прогресса должна состоять в победе пролетарской революции и построении бесклассового, коммунистического общества. Хотя цель прогресса здесь отодвинута в далекое будущее, тем не менее, попытка его завершения каким-то заранее заданным периодом или этапом выражена достаточно определенно. Но такой взгляд на цели прогресса в истории вряд ли согласуется с его собственным диалектико-материалистическим учением, которое отрицает какие-либо заранее заданные пределы, уровни или границы развития. Каждую границу или уровень, достигнутый на этом пути, диалектика рассматривает как временный, относительный, преходящий момент или этап общего процесса.
Однако здесь возникает, пожалуй, самый трудный вопрос о характере общественного прогресса, а именно - сводится ли он к непрерывному, поступательному и восходящему движению общества? Допускаются ли при этом какие-нибудь отклонения, возвраты к прошлому или прогресс представляет собой специфический способ исторического движения, который исключает движения вспять и отклонения от основной линии развития?
Многие историки и философы эпохи Просвещения, как мы помним, определяли прогресс именно как бесконечное поступательное движение общества по пути его совершенствования в целях достижения людьми политической свободы, равноправия и счастья. Лозунг «Свобода, Равенство и Братство», выдвинутый идеологами французской революции, был, по сути дела, выражением тех требований, которых следовало добиваться для осуществления прогресса в обществе. Однако, как показывает история человечества, прогресс, во-первых, не может продолжаться непрерывно, во-вторых, он имеет относительный характер, в-третьих, в ходе исторического развития он переходит от одних стран, регионов и цивилизаций к другим и, наконец, в-четвертых, он имеет своим дополнением регресс, когда движение по восходящей линии временно сменяется движением по нисходящей линии.
Последний признак особенно важен для понимания исторического процесса. Из него следует, что прогресс и регресс - две взаимосвязанные составные единого процесса развития; представление о прогрессе, как непрерывном поступательном и восходящем движении общества к заранее установленной цели, неадекватно отображает и потому искажает подлинную картину исторического процесса, абстрагируется от другой его особенности - наличия регресса, возврата к прошлому, движения вспять и даже реакции. Таким образом, прогресс и регресс составляют собой две взаимодополняющие части единого процесса исторического развития, в котором они меняются местами.
Различие между прогрессом и регрессом стали четко определять только после того, когда возникло представление о направленном характере изменений в процессе движения и развития. Латинское слово progressus, означающее движение вперед, характеризует изменения, направленные на совершенствование, улучшение и организацию системы. Термин регресс (от лат. regressus - обратное движение), напротив, обозначает изменения, сопровождающиеся ухудшением, ослаблением и дезорганизацией системы. В общем, именно в процессе движения прогрессивные изменения могут сменяться изменениями регрессивными и, наоборот, на смену последним приходят изменения прогрессивные. Только в результате такого взаимодействия становится возможным развитие, которое представляет собой интегральный процесс, сопровождающийся возникновением нового; это новое может быть лучше старого, незначительно отличаться от него и быть даже хуже него. Следовательно, развитие нельзя рассматривать как сплошной прогресс, ибо оно включает и регресс. Очевидно также, что развитие не сводится и к непрерывному регрессу, как думали такие античные философы, как Гесиод, Гераклит и Платон, а также греческие и римские историки эпохи упадка этих цивилизаций, которые началом истории считали некий «Золотой век», после которого начался постепенный упадок человечества.
Следует указать и на взаимосвязь прогресса и регресса, выражающую их относительный характер в рамках целого; эта относительность может проявляться в их появлении в пространстве и времени, темпах изменений, воздействия на процесс развития и т.д. Как справедливо отмечал еще Н.Я. Данилевский, прогресс в одном отношении предполагает регресс в ином отношении. Многочисленные примеры из истории, которые он приводит, подтверждают его утверждение.
В наглядной форме процесс развития можно в соответствии с изложенным выше, изобразить не в виде восходящей геометрической прямой, а в форме спирали, каждая последующая ветвь которой как бы повторяет „ предыдущую, но на более высоком уровне. Но чтобы яснее представить прогресс, необходимо отметить, что он является не однолинейным, а многолинейным движением.
Чтобы аргументировано судить о прогрессе, необходимо, во-первых, располагать соответствующими критериями для его определения, во-вторых, точно указать объект или, точнее, систему, к которой указанный критерий применяется. С этой точки зрения можно говорить о различии между эволюцией в природе и прогрессом в обществе. Когда говорят об эволюции в живой природе, то имеют в виду определенный ряд живых организмов, каждый последующий вид из которых возникает из предыдущего, но отличается от него некоторыми новыми признаками. Следовательно, эволюцию в природе можно рассматривать как упорядоченный процесс развития, в результате которого происходит возникновение нового, более усовершенствованного по своей организации, структуре и функциям, чем старое; прогресс в органической природе связывают с критерием совершенствования. Но когда заходит речь о применении данного критерия к конкретным случаям, то возникают серьезные затруднения, ведь приобретая новые свойства организм в чем-то выигрывает, а в чем-то проигрывает, а в ходе эволюции, вновь приобретенные свойства могут Оказаться индифферентными и даже вредными.
Не меньшие трудности возникают и с установлением и применением критерия прогресса к социальным и культурно-историческим системам. Сразу отметим, что единого критерия прогресса, приложимого ко всем системам, стадиям их развития, эпохам и периодам истории не существует. Каждый раз требуется конкретно исследовать, применим ли, например, критерий совершенствования к тем или иным существовавшим в прошлом обществам, стадиям их развития, культуре или образу жизни людей. Даже сейчас нельзя точно установить, какой образ жизни или его качество является более прогрессивным. Так, одни люди предпочитают зарабатывать больше, чем им необходимо по установившимся стандартам жизни, а другие считают более целесообразным иметь больше свободного времени для отдыха, развлечений, путешествий, повышения своего культурного уровня и т.п. Какой образ жизни в этом случае можно считать более прогрессивным? Еще труднее определиться, когда речь заходит о сравнении образа жизни людей в индустриальном и доиндустриальном обществах. По многим параметрам (жизненному комфорту, разнообразию товаров, развлечениям) современный человек во многом выигрывает в сравнении со своими предшественниками, по другим - проигрывает. Не следует забывать также, что наши знания об историческом прошлом весьма ограничены и мало достоверны.
Существуют ли виды человеческой деятельности в историческом процессе, к которым применимы критерии прогресса?
На это можно ответить утвердительно, стоит только обратиться к истории развития, научно-технической мысли или постепенного улучшения способов добывания обществом жизненно необходимых для него средств. В обоих случаях в качестве критерия прогресса может рассматриваться критерий совершенствования: в первом случае - методов достижения новых знаний о мире, во втором - способов производства материальных благ, в которых нуждаются люди. Обычно, когда в прошлом, как и в настоящем, начинают говорить о прогрессе, то в качестве доказательных примеров его существования ссылаются именно на прогресс в науке и материальном производстве. В чем конкретно проявляется прогресс в развитии научных знаний, т.е. экспериментальной и теоретической деятельности ученых?
Развитие науки, как известно, представляет собой непрерывный процесс возникновения и разрешения трудностей, которые формулируются в виде проблем. Решаются эти проблемы в процессе выдвижения новых гипотез и теорий и проверки их с помощью эксперимента и практики. Новые гипотезы и теории в процессе их разработки и применения, в свою очередь, создают новые проблемы и Т.Д. Каждая последующая научная теория решает те проблемы, с которыми не могла справиться прежняя теория. Так, эволюционная теория Ч. Дарвина преодолела трудности, которые возникли в учении о неизменности видов, а современная синтетическая теория эволюции дополнила и уточнила теорию Ч. Дарвина. Поэтому можно сказать, что синтетическая теория эволюции усовершенствовала обе прежние системы. Таким образом, прогресс в науке сопровождается появлением новых теорий, которые, с одной стороны, решают новые проблемы, с которыми не в состоянии были справиться прежние теории, а с другой - сохраняют то ценное и объективно истинное знание, которое содержат старые теории. В этом и выражается совершенствование, рост и преемственность научного знания.
В развитии материального производства также постоянно возникают свои трудности или проблемы по добыванию материальных благ для жизнеобеспечения людей и удовлетворения других их потребностей. Они разрешаются путем совершенствования производительных сил и, прежде всего орудий производства, а также навыков, умений и знаний людей, которые приводят в действие эти орудия.
Таким образом, в обоих случаях можно говорить об общем критерии совершенствования, характеризующем прогресс, как в научном познании, так и в материально-, производственной деятельности людей. Этот критерий, как уже говорилось выше, вряд ли можно считать универсальным, применимым ко всем формам деятельности людей. В качестве примера можно сослаться на искусство, где по критерию совершенства трудно сравнить, скажем, полотна Рубенса и Моне или музыку Моцарта и Баха. Конечно, каждый художник изучает технические приемы исполнения и мастерство своих предшественников, но он не ограничивается только этим, ибо в противном случае не мог бы сказать новое слово в искусстве. Прежде всего, в своих произведениях он стремится выразить собственный опыт видения мира, который сформировался на основе новых условий общественной и культурной жизни именно его времени. Поэтому сравнение художественных произведений по совершенству отображения в них духовной жизни разных времен и эпох провести весьма трудно, если не невозможно.
Таким образом, понятие прогресса в каждом конкретном случае требует тщательного исследования. Может оказаться, что оно неприменимо в тех или иных условиях. Между тем, в истории нередко без должного обоснования говорят о прогрессивных и реакционных странах, народах и государствах или о прогрессивных стадиях развития истории. В этом смысле наиболее характерно отношение к Средним векам со стороны многих философов и историков Просвещения, которые рассматривали данную эпоху в истории как сплошной застой в материальной и духовной жизни, засилье религии, заблуждений и суеверий. Такой, скорее поверхностный, антиисторический взгляд, игнорирует те глубокие изменения в развитии производительных сил, произошедшие в процессе перехода от рабовладельческой формации к феодальному обществу. В противном случае вряд ли можно было бы говорить об общем поступательном характере исторического процесса. Конечно, уровень развития духовной культуры Средневековья отставал от античной культуры в области философии, литературы и искусства, ибо сдерживался господством религиозного мировоззрения. Но даже в этих условиях постепенно формировалась наука, в частности математика и логика, а к концу указанной эпохи появляется естествознание и первые начала экспериментального изучения природы.
Что касается относительного характера прогресса, то он выражается в неравномерности материально-технического и культурно-исторического развития отдельных стран, регионов и цивилизаций. Именно поэтому историки отказывались, например, от сравнения цивилизаций по их культуре, подчеркивая, что такое сравнение предполагает их общность и тем самым не учитывает их своеобразия и оригинальности. С другой стороны, возникновение новых цивилизаций свидетельствовало о том, что прогресс старой цивилизации не может быть чрезмерно длительным. Изменение материальных и духовных условий жизни неизбежно приводит к появлению новых цивилизаций, более приспособленных к новым условиям, в то время как старые общества и цивилизации не в состоянии порвать с устоявшимися порядками и прежними традициями. По-видимому, на этом основании некоторые историки отказываются говорить о преемственности культуры в развитии цивилизаций, а тем самым и об историческом прогрессе в целом.
Понятие прогресса в истории часто рассматривалось независимо от развития самого общества и даже противопоставлялось ему как нечто внешнее; понятие такого прогресса порождает множество вопросов и противоречий. Прежде всего, при таком подходе возникает представление, что источник прогресса находится вне общества и истории. Так, в религиозной философии таким источником служит божественная воля и провидение, в объективном идеализме - чистая форма, или идея (Платон), мировой дух, или абсолютная идея (Гегель). Практическая, преобразующая деятельность народных масс, которые служат важнейшей силой общественного прогресса и благодаря которым достигаются его конкретные цели, совершенно исключаются из рассмотрения. Учет этого важнейшего обстоятельства заставляет нас по-иному взглянуть на вопрос о взаимоотношении конкретных, отдельных и общих, конечных целей прогресса.

13.3. Предпосылки и уровни общественного прогресса
На протяжении XVIII века и даже в XIX веке вера в то, что человек представляет собой наивысший продукт эволюции, служила исходной предпосылкой концепции общественного прогресса. Само предположение о прогрессе в природе основывалось на том, что именно эволюция природы привела к возникновению разумных существ. Однако, поскольку человечество составляет лишь часть природы, делался вывод, что законы прогресса распространяются и на общество. Такая предпосылка весьма слабо обоснована. Во-первых, при таком подходе трудно отрешиться от представления, что в природе существовала какая-то заранее заданная цель эволюционного развития, которая привела к появлению человечества. Во-вторых, экстраполяция законов природы на развитие человеческого общества необоснованна потому, что в природе эволюция происходит стихийно, в обществе действуют люди, обладающие сознанием и волей и способные в определенных границах влиять на социальные процессы и контролировать их. В-третьих, распространение закона прогресса как принципа совершенствования всех форм общественной жизни, различных способов деятельности людей, общественных институтов и т.д. ошибочно.
Понятие прогресса не является универсальным по своему характеру, и поэтому требует в каждом случае конкретного анализа соответствующей стации развития общества, страны и государства, а также различных форм, учреждений и институтов общества. Во всяком случае, нельзя каждую последующую стадию общественного развития и форму человеческой деятельности называть прогрессивной, если они отличаются от предыдущей стадии или формы, и даже в чем-то превосходят их. Каждый раз этот вопрос должен решаться в результате тщательного специального исторического исследования. Если мы используем в качестве критерия прогресса принцип совершенствования, то необходимо точно установить, в чем такое совершенствование заключается. В некоторых случаях, как мы видели, критерий совершенствования оказывается неприменимым к отдельным видам человеческой деятельности. Если такой критерий оказывается применимым, то необходимо точно определить, в чем одна стадия или форма развития превосходит другую и совершеннее ее. Предпринимая, например, те или иные реформы в экономике, политическом и государственном управлении, необходимо надежно прогнозировать, к каким последствиям они приведут, будут ли они совершеннее прежних форм социально-экономической жизни общества и его духовной культуры.
Очевидно, что достижение прогресса в той или иной сфере общества всегда связано с постановкой определенных целей и задач. Их достижение и осуществление по предположению должно привести к совершенствованию соответствующей сферы общества (определенного вида деятельности, форм сознания, морали, общественных институтов).
Когда рассматривают прогресс как достижение какой-то бесконечно отдаленной цели на пути непрерывного совершенствования общества, то движение к такой цели представляет собой постоянное движение от относительного к абсолютному, от конечного к бесконечному. На каждом этапе исторического развития достигаются определенные конечные цели, в результате осуществления которых и складывается исторический прогресс. Достижение конкретных, временных целей обуславливает определение дальнейших целей. Именно с такими конкретными, а не бесконечно далекими и утопическими целями, в каждый исторически определенный период времени, в каждом конкретном обществе люди фактически имеют дело.
Не случайно, поэтому и само понятие прогресса в истории обычно определялось в связи с осуществлением каких-либо долговременных целей, будь то подъем экономики, борьба за установление политической свободы, равенства между людьми, национальной независимости и т.д.
В точном смысле слова понятие прогресса применимо, как мы видели, для характеристики развития определенной системы и соответствующих ей параметров. Наиболее общими системами подобного рода в истории можно считать конкретные общества или государства, их временные объединения и постоянные союзы в рамках определенных регионов и, наконец, цивилизации.
Предпосылками любого исторического прогресса в конечном итоге служат уровень развития, с одной стороны, производительных, материальных сил, а с другой - состояние духовной культуры и нравственных устоев общества. Без постоянного совершенствования орудий производства, улучшения технологических процессов, использования новых веществ и источников энергии немыслим никакой технический прогресс. Невозможен прогресс и без непрерывного роста знаний, развития естественных и технических наук. Именно поэтому, когда говорят о прогрессе, то в первую очередь имеют в виду прогресс в области производства, технологии, а также связанных с ними науки и техники. С прогрессом в этих областях постепенно развивается само общество и различные его системы, учреждения и сферы деятельности.
Чтобы судить о прогрессе в экономической, политической, правовой и других системах и учреждениях общества, необходимо располагать определенными критериями роста и развития. Сравнительно просто это сделать в экономической системе, где одним из критериев прогресса может служить уровень дохода на душу населения, который зависит от величины внутреннего валового дохода и вычисляется путем деления последнего на количество населения. Но такая среднестатистическая величина не дает ясного представления о доходах отдельных классов, групп населения и тем более конкретных лиц.
В политической системе в качестве критериев прогресса указывают обычно на права и свободы, которыми пользуются граждане, в юридической системе - на равенство всех граждан перед законом. Чем точнее и полнее можно установить критерии прогресса в каждой отдельной системе или сфере общества, тем основательнее можно судить о степени их развития. Действительно, уже упомянутые, далеко не полные, критерии позволяют судить о прогрессе в различных сферах общественного развития.
В последние годы под влиянием разнообразных негативных факторов общего характера, каковыми являются периодически возникающие конфликты и локальные войны, рост безработицы и социальной напряженности, время от времени повторяющиеся беспорядки и столкновения и т.п., некоторые исследователи приходят к заключению, что социальный и нравственный прогресс, если и существует в обществе, то в значительной мере отстает от прогресса технического и научного. Более того, сами результаты научно-технического прогресса люди иногда используют себе во вред. Не считаться с такими выводами и отвергать их с ходу, было бы неразумно. Задача заключается скорее в том, чтобы внимательно анализировать причины негативных явлений и способствовать их устранению, ибо они служат непосредственным выражением регресса, сопровождающего определенный общий прогресс.


Литература

Учебная:
Гобозов ИА. Введение в философию истории. - М., 1999.

Первоисточники:
Кондорсе Ж.А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума. - М., 1936.
Маркс К. Сочинения. Т. 12//Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения.. 2 изд.
Мечников Л.И. Цивилизация и великие исторические реки. - М.,1995.


Подумайте и ответьте

Когда и как возникла идея прогресса в философии истории?
В чем заключалась идея прогресса в философии Просвещения?
Как рассматривается прогресс в философии Г. Гегеля?
В чем состоит различие между прогрессом и эволюцией?
Почему прогресс и регресс - взаимодополняющие понятия?
Почему ошибочно представление о конечной цели прогресса?
В чем выражается относительный характер прогресса?
Существует ли общий критерий прогресса? Обоснуйте свой ответ.

Часть III. Эпистемология исторического познания

Эпистемология - учение о знании, его сущности и происхождении. Термин эпистема (ерйуфемб) восходит к древним грекам, которые обозначали им только доказательное знание. К нему они относили наиболее развитое тогда математическое знание, а все остальное, в частности правдопобные рассуждения, рассматривали как мнение (дпоб). В переводе на латинский древнегреческий термин стал обозначать научное знание вообще, которому в прошлом противопоставлялось проблематическое или вероятностное знание. В современной науке такое различие утратило первоначальный смысл, поскольку вероятностные, или правдоподобные, рассуждения стали важной и необходимой частью научного познания. Поэтому в настоящее время под эпистемологией чаще всего понимают общее учение о научном знании или философскую теорию научного познания.
Как и в остальных науках, исходным объектом исторического исследования являются факты, которые носят, однако, специфический характер, поскольку относятся к прошлым, исчезнувшим событиям. Историк не может наблюдать события и процессы так, как это делает естествоиспытатель или экономист; он может судить о них только по дошедшим историческим свидетельствам (хроникам, летописям, законодательным и другим документам). Чтобы понять и объяснить события прошлого, историку, прежде всего, необходимо тщательно изучить и критически оценить все имеющиеся в его распоряжении свидетельства, а самое главное - дать им интерпретацию, истолковать их с определенной точки зрения. Фактами истории такие свидетельства становятся после их соответствующего осмысления и интерпретации.
Специфика исторических фактов накладывает отпечаток на весь процесс исторического исследования: установление исторических фактов, методы определения причинной зависимости, отношение исторического детерминизма к свободе воли, методы объяснения, понимания и предвидения в истории. Прежде чем приступить к рассмотрению этих вопросов, необходимо выявить особенности исторического познания в целом, его отличие от других способов мышления. В первой части книги, мы уже касались некоторых отличительных черт исторического познания при обсуждении предмета и метода философии истории. Теперь пришло время рассмотреть эти отличительные черты в более систематическом и целостном виде, чтобы яснее представить общую картину исторического познания.

Глава 14. Специфические особенности исторического мышления

Историк, изучая события прошлого, опирается на свидетельства, сохранившиеся в том или ином виде до настоящего времени. Вопрос, однако, заключается в том, как ему следует относится к этим свидетельствам: может ли он добавлять, изменять, критиковать в них что-то или должен принимать их как вполне достоверные истины? Второй подход был присущ историкам, изучавшим события недавнего прошлого, участниками которых были сами авторы, или о которых сохранились вполне надежные свидетельства. Такого взгляда на историю придерживаются обычно лица, привыкшие рассматривать историю сточки зрения так называемого здравого смысла и плохо знакомые с конкретными методами исторического исследования. Обычно они Склонны, безотчетно верить авторитетам, и поэтому принимают их свидетельства и выводы без каких-либо критических размышлений. Подобное отношение к истории мы встречаем также у тех, кто впервые приступает к ее изучению и непосредственно не работает с конкретными фактами и историческими свидетельствами. Этот подход ориентируется на представления обыденного познания основанного на здравом смысле. Его можно назвать также догматическим, традиционным, а точнее некритическим, поскольку он основывается на принятии без анализа и критики существующих исторических свидетельств и выводов авторитетов.

14.1. Традиционный подход к изучению истории
Характерная особенность традиционного подхода к изучению истории состоит в восприятии исторических свидетельств и утверждений авторитетов в исторической науке как непреложных, не подверженных пересмотру истин. Такой подход квалифицируют обычно как некритический, догматический и, во всяком случае, не исследовательский и не творческий
Какие аргументы в защиту такой точки зрения выдвигают его сторонники?
Поскольку исторические события нельзя наблюдать непосредственно, то знания о них можно получить только из тех источников, которыми историки располагают о прошлом. Таковыми источниками являются: исторические свидетельства о тех или иных событиях и процессах, происходивших в прошлом; это, прежде всего, письменные источники - летописи, исторические хроники, политические и юридические документы, экономические и торговые соглашения, переписка официальных лиц, воспоминания и мемуары видных деятелей изучаемого периода истории, короче - все то, что конкретно отображает экономическую, политическую и духовную жизнь определенной эпохи, народа и государства. Об уровне материальной культуры стран и народов судят по сохранившимся орудиям производства, а о духовной культуре - по произведениям литературы и искусства. В дальнейшем эта первичная информация подвергается анализу и обобщению специалистами-историками; именно они чаще всего и выступают в качестве авторитетов. Однако, всякий безымянный автор исторического сообщения, а тем более, летописец может считаться таким же авторитетом; по крайней мере, многие из них были очевидцами событий, и поэтому впоследствии более ученые авторитеты опирались именно на их информацию.
Отсюда очевидно, что любой историк, приступая к изучению тех или иных событий, происходивших в прошлом в определенное время в той или иной стране, должен опираться на исторические свидетельства и авторитеты. Не располагая иными данными, он в принципе должен верить этим источникам, ничего в них не изменяя, не добавляя и не исправляя. В самом деле, если историк что-то добавит от себя или сделает исправление в источнике, то где гарантия того, что это вмешательство не изменит смысла и достоверности прежнего свидетельства. А если он попытается опровергнуть это свидетельство, то какие основания и аргументы сможет привести в защиту собственной точки зрения. Таким образом, задача историка заключается лишь в том, чтобы как можно точнее и полнее воспроизвести содержание исторического источника.
Такой подход к изучению истории, не допускающий критики источника, и называют догматическим потому, что он исключает самостоятельный анализ и собственные размышления историка. Подобный взгляд на историю отличается даже от взгляда на нее с позиций обыденного познания, основанного на здравом смысле, тем, что последний не исключает критики, когда суждения человека не согласуются с реальным положением вещей. Сопоставляя такие суждения с данными наблюдений, он в состоянии критиковать и исправлять их. Ничего подобного не дано историку, который судит о прошлом, базируясь только на данных исторических источников, так как в принципе лишен возможности наблюдать это прошлое. В результате вся цель исторического познания сводится только к бесконечному повторению одних и тех же исторических свидетельств и суждений авторитетов. Но с таким мнением вряд ли согласится любой работающий историк, даже если он придерживается в теории точки зрения обыденного познания, поскольку на практике фактически всегда производит отбор данных источника, их уточнение и исправление, а нередко и критику. Такая деятельность уже выходит за рамки обыденного познания и, во всяком случае, не может рассматриваться как догматический и некритический подход к истории.

14.2. Современные взгляды на историческое познание.
Историческое познание, как и любое научное no-знание, ставит своей конечной целью отыскание истины. В процессе этого поиска историк опирается, с одной стороны, на определенные общие принципы и методы познания, а с другой - на специфические исторические приемы и способы исследования. Одностороннее преувеличение одних методов и способов познания, а тем более их противопоставление другим, приводит к неадекватному представлению о характере исторического мышления.
Попытки позитивистов унифицировать научное познание, распространить методы естественнонаучного познания на историю и гуманитарные науки, встретили, как мы видели, резкое сопротивление со стороны антицозитивистски настроенных социологов, историков и культурологов. Однако, отказ от поиска законов и обобщений в исторических и гуманитарных науках, чрезмерное подчеркивание индивидуального характера общественных явлений и исторических событий лишало эти науки целостного охвата изучаемых явлений, системного Подхода к ним.
Специфика метода исторического исследования. Отличительная особенность исторического познания обусловлена самим характером предмета исследования. История - наука о событиях и процессах, происходивших в прошлой жизни общества; этим она отличается не только от естествознания, но и таких общественных наук, как экономика, социология, политология и других общетеоретических дисциплин. Все они имеют дело с явлениями и процессами природы и общественной жизни, которые можно наблюдать и изучать здесь и сейчас. Историк вынужден опираться на свидетельства исторических источников и авторитетов. Но должен ли он при этом слепо доверять им, не подвергая их анализу, критическому рассмотрению и оценке?
Некритический подход; присущий традиционной теории исторического познания, исходит именно из такого предположения, всячески подчеркивая отсутствие других надежных методов исторического исследования. На самом деле любой историк, опираясь на свидетельства источников и авторитетов, тем не менее, не обязан всецело полагаться на них, полностью доверять им, не подвергая их проверке и критике. Специфический характер исторического познания, его автономность проявляется в трех основных формах деятельности историка.
Самостоятельность мышления историка выражается в его способности выбрать из имеющегося источника интересующие его данные и факты. Ни один историк в действительности не воспроизводит свидетельство источника или авторитета полностью. Он всегда производит рациональный отбор тех сведений, которые имеют отношение к выдвигаемой им гипотезе или теории.
Конструктивный характер деятельности историка заключается в умении дополнить источник теми предположениями, которые непосредственно в нем не содержатся, но рационально могут быть обоснованы и иногда даже логически выведены из имеющихся фактов источника. Такой прием дополнения существующих данных предполагаемыми, в методологии науки называют интерполяцией; он часто используется не только в истории, но и в других науках. Подобные дополнения осуществляются в процессе исследования, когда историки прибегают к воображению, помогающему мысленно представить некоторые данные на основании имеющихся фактов, содержащихся в известных источниках.
Критический подход к свидетельствам исторических источников и авторитетов - наиболее характерная черта подлинного исторического исследования. В этих целях могут быть использованы самые разнообразные способы, начиная от принципиальной возможности появления событий, о которых идет речь в историческом свидетельстве и кончая тщательным филологическим и герменевтическим анализом сохранившихся текстов. В качестве свидетельств могут быть использованы в принципе любые данные, не рассматривавшиеся ранее: документы, мемуары и другие тексты, а также памятники материальной культуры, археологические данные и т.д.
Критический метод исторического исследования Р. Дж. Коллингвуд удачно сравнивает с естественнонаучным экспериментом. «Как естественная наука, - пишет он, - находит соответствующий ей метод в том случае, когда, если пользоваться метафорой Бэкона, естествоиспытатель допрашивает природу, пытает ее экспериментами, для того, чтобы добиться от нее ответов на свои вопросы, так и история обретает соответствующий ей метод, когда историк помещает свои источники на свидетельское место и путем перекрестного допроса извлекает из них информацию, которую скрывают исходные свидетельства, либо потому что их авторы не желают ее дать, либо потому что они не имеют ее» [135 Коллингвуд 3. Дж. Идея истории. Автобиография - М., 1980, С. 226 ].
Один из создателей синергетики, как современной концепции самоорганизации систем, И.Р. Пригожин рассматривает эксперимент как важнейшее средство для ведения диалога между ученым, и природой. [136 Пригожин И, Стенгерс Я. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой - М., 1983, С. 34]
В отличие от этого, историк, хотя и не может ставить эксперименты и непосредственно задавать вопросы прошлому, тем не менее, он в состоянии обращаться к свидетельствам, сохранившимся от прошлого и вести мысленный диалог не только с хорошо известными, но и мало известными историческими текстами. Чтобы понять эти тексты, он должен придать им определенный смысл, а, следовательно, интерпретировать их. Такая интерпретация достигается путем ведения мысленного диалога с текстом, т.е. выдвижения определенных догадок, предположений и гипотез, следствия из которых затем сравниваются с имеющимися фактами. Проверяя и улучшая свои гипотезы, историк постепенно приходит к более адекватному отображению прошлой действительности.
Сам процесс исторического исследования в известном отношении можно, поэтому уподобить деятельности детектива, который пользуется собранными фактами, чтобы в своем воображении представить картину совершения преступления и определить его виновников. Такая картина должна связать в единое целое все собранные факты путем установления логической связи между ними. Иначе говоря, детектив должен построить в своем сознании воображаемую систему, в которую должны войти как твердо установленные факты, так и факты, созданные его воображением, логически связанные с первыми и дополняющие их. Именно благодаря этому построению в воображении целостной системы становится возможным объяснить отдельные факты. В этих целях выдвигаются некоторые общие гипотезы или предположения, которые служат для логического вывода отдельных, конкретных фактов. Однако на этом аналогия между деятельностью детектива и историка заканчивается, поскольку детектив для проверки своих выводов может обратиться как к точно установленным фактам, так и к предполагаемым новым данным, в то время как историк не может быть уверен в достоверности свидетельств источников и авторитетов; он вынужден сопоставлять их с другими данными, анализировать их и рассматривать критически. Вот почему мышление историка ближе к творчеству исторического романиста, который также создает в своем воображении ситуации и события прошлого.
Воображение и реконструкция прошлого в историческом мышлении. Реконструкция прошлого невозможна без обращения к историческому воображению, во-первых, потому, что оно дополняет и уточняет немногие свидетельства, дошедшие до нас; во-вторых, опираясь на эти свидетельства, именно воображение позволяет построить более полную и целостную картину прошлого. Воображение играет существенную роль во всех видах интеллектуальной •деятельности, где приходится дополнять и расширять известную нам информацию. Особое значение оно имеет в историческом мышлении, поскольку именно оно дает возможность по отдельным, дошедшим до нас свидетельствам, фактам и фрагментам воссоздавать целостную картину прошлых событий, процессов и ситуаций. Но эту картину необходимо соотнести с исторической действительностью. И здесь возникает проблема исторической истины и ее критерия.
Проблема истины в исторической наук е. Очевидно, что историк не может проверить свои гипотезы и предположения путем соотнесения их непосредственно с прошлыми событиями. В то же время он не в состоянии полностью полагаться на свидетельства источников и авторитетов, ибо в таком случае он должен был бы принять их как достоверно истинные, а значит вся его деятельность свелась бы к простому воспроизведению имеющихся свидетельств и, следовательно, никакой критический их анализ был бы невозможен. Отсюда и возникает дилемма: либо признать свидетельства источников безоговорочно истинными, либо найти определенный способ их проверки. Один из таких способов мог бы заключаться в обращении к собственному опыту исследователя, исходя из которого можно было бы сделать вывод, могли ли события, указанные в источнике, происходить в действительности. Очевидно, что такой путь решения дилеммы неприемлем, во-первых, потому, что он опирается на субъективный опыт исследователя, во-вторых, даже при этом он не достигает своей цели, поскольку опыт исследователя может свидетельствовать лишь о возможности исторического события, но не о его действительности, т.е. лишь об истинности предположения о существовании события. Таким образом установление исторической истины представляет собой сложный и трудоемкий процесс, включающий, как отмечалось выше, интуицию и воображение, построение мысленной системы согласованных данных, связанных друг с другом отношениями логической дедукции и индукции. Как мы убедимся в дальнейшем, логике принадлежит немалая роль в процессе исторического познания именно потому, что оно строится и обосновывается посредством разных типов умозаключений на опосредованных, косвенных данных.

14.3. Умозаключения, обобщения и доказательства в истории
Существует мнение, что историческое познание основывается скорей на памяти, чем на фактах. Такой взгляд защищал, например, Ф. Бэкон, противопоставляя историю естествознанию. А. Шопенгауэр рассматривал историю как знание, но не как науку, по его мнению, она способна лишь координировать зарегистрированные факты, но не в состоянии субординировать и представить в виде системы соподчиненных суждений. Подобное мнение об истории и в наше время нередко встречается среди неспециалистов, а обусловлено оно тем, что знание о прошлом в этом случае квалифицируется как знание неорганизованное, лишенное системы и даже логики. Однако такое представление об историческом познании весьма поверхностно, не отражает специфических особенностей его организации. История не может быть основана на памяти, ибо память представляет собой поток неорганизованного сознания. Историческая наука, в отличие от естественнонаучного познания, исследует не конкретные, существующие факты, а реконструированные свидетельства о фактах прошлого. Ближе к историческому знанию находятся точные науки, где исходными посылками служат некоторые допущения или гипотезы, а все остальное знание формируется с помощью логического вывода. В историческом познании также главной опорой служат рациональные методы и логические умозаключения. Отличие состоит в том, что в точных науках исходными посылками выступают общие суждения, в то время как объектом истории служат свидетельства о единичных событиях прошлого. В этом отношении история стоит ближе к естествознанию, которое начинает свое исследование также с отдельных, конкретных явлений и событий. Именно поэтому еще в XVII веке в рамках изучения природы Ф. Бэкон начал разрабатывать индуктивный метод исследования, который он противопоставил дедуктивной логике Аристотеля. Такая логика, по его мнению, не подходит для изучения явлений природы, поскольку она строит умозаключения от общих суждений к частным, но общие суждения необходимо сначала найти, а затем уже применить к отдельным случаям.
Возникновение индуктивной логики помогло естествоиспытателям в организации, систематизации и обобщении эмпирического материала на первоначальной стадии развития их науки. Историческая наука почти вплоть до конца XIX века занималась преимущественно описанием фактов прошлого и не использовала даже простейшие методы индуктивной логики для систематизации, обобщения и классификации накопленного исторического материала. Конечно, историческое познание существенно отличается от познания естественнонаучного, ибо оно связано с изучением деятельности людей. Тем не менее, история, как и любая наука, представляет собой организованное знание, а следовательно, ее заключения должны быть логически обоснованными; для этого заключения историка должны убеждать всякого, кто принимает его посылки. В дедуктивных выводах посылки обязывают принять заключения с логической принудительностью, в индуктивных рассуждениях - только с той или иной степенью вероятности. Если дедуктивный вывод служит наиболее убедительным средством аргументации и убеждения, то индуктивное заключение не так категорично; оно оставляет возможность выбора, поскольку разрешает либо принять заключение, либо воздержаться от него. Таким образом, если индукция позволяет обобщать факты и тем самым расширять знание путем движения мысли от частного к общему, то дедукция обеспечивает вывод частного из общего. Обе названные формы умозаключений используются в исторической науке, и их не только нельзя противопоставлять друг другу, а даже следует рассматривать как взаимодополняющие способы логического анализа и поиска истины.


Литература

Основная:
Философия и методология науки - М., 1996.
Теория предвидения и принятия решений - М., 1977.
Никитина А.Г. Предвидение как человеческая способность - М., 1975.

Дополнительная:
Бестужев-Лада И.В. Поисковое социальное предвидение - М., 1984.
Гемпелъ К. Логика объяснения - М., 1998.
Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография - М., 1980.


Подумайте и ответьте

Назовите особенности традиционного подхода к истории.
Почему традиционный подход характеризуют как подход догматический?
В чем состоит главная особенность современного подхода к истории?
Как сочетаются в современном подходе общие принципы и специфические особенности исторического исследования?
Охарактеризуйте специфику исторического исследования?
Какую роль в историческом исследовании играет интуиция, воображение и логика?
Как осуществляется поиск истины в историческом познании?
В чем деятельность историка сходна с действиями детектива, и чем она отличается от него?
Почему история не может быть основана на памяти?
Какую роль играют дедукция и индукция в историческом познании?


Глава 15. Исторические факты, их анализ и интерпретация

В первых главах книги нам уже приходилось касаться вопросов, относящихся к определению и интерпретации исторических фактов, составляющих эмпирический базис любого конкретного исследования о прошлом. В настоящей главе мы рассмотрим специфические особенности исторических фактов, выявим их отличие от других фактов прошлого; зависимость от соответствующих интерпретаций и их значение в поиске и обосновании исторических гипотез и теорий.

15.1. Исторический факт и его особенности
Понятие факта не случайно играет в истории ключевую роль; вокруг него происходили и продолжают вестись острые дискуссии между учеными. Одни из них рассматривают факт, как нечто заданное (от лат. factum - совершившееся, сделанное), существующее независимо от субъекта. Другие - напротив, считают факт, чуть ли не целиком, созданным субъектом, а потому не имеющим связи с объективной действительностью. Третьи - справедливо заявляют, что поскольку события прошлого нельзя понять без осмысления их субъектом, то факты неизбежно несут на себе печать сознательной его деятельности по их истолкованию.
Первая точка зрения долгое время доминировала в исторической науке. Во-первых, потому, что такой взгляд совпадает с так называемым здравым смыслом, согласно которому факты отождествляются с реальными историческими событиями. Во-вторых, указанная точка зрения усиленно внедрялась широко распространенной эмпирической философией вообще и позитивизмом в особенности, а в-третьих, она сближала историю с естествознанием, где независимость объектов исследования от субъекта выражена значительно сильнее, а такое сближение создавало видимость единства между историей и естествознанием.
Действительно, на первый взгляд кажется, что в истории мы изучаем события прошлого так, как они происходили в действительности и поэтому всякое их истолкование субъектом, якобы искажает реальную историческую картину. Аналогичный взгляд, по сути дела, защищается философами, считающими объект исследования совершенно независимым от субъекта и, поэтому не признающими между ними никакой связи. По их мнению сознание лишь отражает объективную реальность, находящуюся за его границами, следовательно, оно не может оказывать влияния на эту реальность. Такой недиалектический подход приводит их к тому, что факты здесь рассматриваются как исходный пункт любого исследования, как первично данные и независимые от каких-либо теоретических представлений. В этом состоит общая позиция, как наивного реализма, так и эмпиризма. Впечатление независимости фактов от теории усиливается при знакомстве с естествознанием, где предметы и явления природы существуют объективно и поэтому создается впечатление, что представления о фактах никак не зависят от познающего субъекта, Однако факты не могут служить исходным пунктом исторического познания хотя бы потому, что сам их поиск зависит от некоторой идеи, предположения или гипотезы. Не могут они служить и первичными данными для познания, ибо их установление предполагает использование других данных и средств. В реальном процессе исторического исследования факты и теория, эмпирическое и рациональное познание диалектически взаимодействуют друг с другом. Идеи, гипотезы и теории служат для поиска новых фактов, а факты, свидетельства и эмпирические данные, в свою очередь, позволяют проверять исторические гипотезы и теории; они с той или иной степенью вероятности способны подтвердить или опровергнуть их.
Отождествление фактов с реальными историческими событиями явно не согласуется с принципами логики. В самом деле, если событие представляет собой объективную реальность, то его нельзя рассматривать в рамках теоретического знания, говорить о его логическом подтверждении, опровержении, объяснении и т.д. Для логики факт представляет собой высказывание или суждение эмпирического характера, отображающее обычно отдельное событие или свойства такого события, т.е. это элемент знания, субъективной, а не реальной, объективной действительности. Именно поэтому возможно говорить в логике об объяснении фактов, как логическом выводе их как высказываний из других - обычно общих - высказываний (законов и теорий).
В конце XIX и особенно в XX вв. в качестве реакции на традиционный взгляд на факты как реальные исторические события возникает и получает распространение альтернативная точка зрения, согласно которой исторические факты объявляются чисто субъективными порождениями мысли. Для подтверждения своей позиции ее сторонники ссылаются, прежде всего, на принципиальное отличие исторических фактов от естественнонаучных. Факты природы Отражают объективное знание о ней и практически не зависят от воли и сознания людей. Явления природы можно наблюдать и воспроизводить многократно. Поэтому законы, опирающиеся на факты естествознания, выражают лишь нечто общее, повторяющееся, регулярное в них.
В отличие от этого в фактах истории запечатлены результаты сознательной деятельности людей - их цели, интересы, стремления и мотивации поведения. Задача историка - раскрыть смысл действий людей, выступавших на исторической арене, и решить ее можно лишь путем интерпретации, или истолкования, их действий. Только так может быть осуществлено историческое понимание. Поскольку исторические события и их результаты мы не можем наблюдать непосредственно, то вынуждены судить о них на основании косвенных свидетельств, какими являются исторические хроники, летописи, дошедшие до нас документы разнообразного содержания о характере экономической жизни, политическом устройстве, юридических законах, быте и нравах Прошлых поколений и государств. Названные свидетельства и документы написаны с определенных позиций, они выражают соответствующее отношение к ним авторов, а значит требуют тщательного анализа и интерпретации. Все это может создать впечатление, что историки не отражают подлинные события прошлого, а создают исторические факты. Не случайно поэтому, отдельные историки вообще отказываются рассматривать свою науку, как науку, основанную на фактах, и предпочитают считать ее наукой о принятых общих мнениях или даже не называют ее наукой вообще.
Двум приведенным крайностям в понимании исторических фактов противостоит третья точка зрения, которая в принципе правильно решает вопрос о соотношении объективного и субъективного, эмпирического и рационального в историческом познании, основываясь на объективном признании реального существования исторических событий, относительно верное отображение, которых на эмпирическом уровне познания, достигается с помощью исторических фактов. Следовательно, факты наряду с истинным знанием содержат также заблуждения и ошибки, которые преодолеваются посредством дальнейшего исследования, но не устраняются целиком. Чтобы начать анализировать факты, отделить важные факты от второстепенных, подлинно исторические факты от случайных, необходимо придать им определенный смысл, т.е. интерпретировать их. Как мы уже знаем, такая интерпретация приобретает общезначимый характер, если она ориентируется на те ценности, которые доминируют в обществе.
Изложенные выше взгляды на исторические факты, сформировались и господствовали в разные периоды развития исторической науки, хотя они как реликты встречаются и теперь.
Для иллюстрации разного отношения к пониманию и интерпретации фактов обратимся к рассмотрению наиболее важных периодов становления и развития исторической науки.

15.2. Позитивизм и культ фактов в исторической науке XIX века
Со времени возникновения исторической науки факты в ней считаются важнейшим средством доказательства и обоснования различных гипотез, теорий и концепций. Более того, факты нередко противопоставляются теориям как более достоверное и надежное знание, чем любые заключения, полученные из них. Не удивительно поэтому, что некоторые историки до настоящего времени считают факты, чуть ли не священными, а заключения и мнения о них - произвольными суждениями. Не подлежит сомнению, что выводы из фактов могут быть ошибочными или даже предвзятыми и заведомо ложными для оправдания каких-то неблаговидных целей. Очевидно также, что вместо точного исследования исторических событий и анализа реальных фактов нередко допускается морализирование по их поводу, а также оценка их без учета конкретных обстоятельств прошлых событий, их модернизация с позиций современности. Такого рода отношение к историческим фактам и прошлому вообще было широко распространено в историографии и философии истории в XYIII веке, когда вместо тщательного, объективного анализа событий прошлого нередко преобладала их отрицательная оценка, поскольку они не соответствовали идеалам Просвещения.
В качестве реакции на подобное отношение к историческим фактам сформировалось мнение, что факты должны быть освобождены от всякого морализирования, предвзятости и предубеждений. Это мнение, в конце концов, выросло в господствующую доктрину, которую наиболее четко сформулировал известный немецкий историк Леопольд Ранке (1795-1886), считавший, что задача историка состоит «просто в том, чтобы показать, как все в действительности было». Эта доктрина имела небывалый успех у европейских историков, во-первых, потому, что она ограничивала их задачу простым описанием событий и освобождала от необходимости самостоятельного осмысления и оценки фактов. Во-вторых, она ставила во главу угла именно факты, которые рассматривались как непосредственные фиксации и описания событий, а не выводы, полученные на основе глубокого их анализа и оценки. В-третьих, при таком подходе сама история сводилась к накоплению обширной первичной информации или в лучшем случае произвольно упорядоченного массива фактов. Все это в конечном итоге привело к утверждению в истории культа фактов, явному преувеличению роли эмпирических методов исследования в ущерб теоретическим методам анализа.
Формированию культа фактов в исторической науке в значительной мере способствовали господствовавшие в XIX веке эмпирическая и позитивистская концепции философии науки вообще и естествознания в особенности. Эмпирическая философия, как указывалось выше, резко отделяет объект изучения от субъекта, не видит связи и взаимодействия между ними, рассматривает познание как процесс пассивного отражения в сознании субъекта изучаемой действительности. Вследствие этого главным и определяющим для нее является простое воспроизведение и описание явлений и событий.
Позитивизм, провозглашенный в 30-е годы XIX века О. Контом в социологии, стремился навязать приемы и методы естествознания в общественных науках, в том числе и в истории. Между тем такие методы не учитывали специфики социального познания вообще, и исторического в особенности. Позитивисты, начиная с Д.С. Милля и его последователей, не отрицая значения логики в историческом познании, тем не менее, сводили ее роль исключительно к логическим выводам из твердо установленных фактов, которые выступают в качестве посылок дедуктивных и индуктивных умозаключений. Для них факты остаются фундаментом исторического исследования.
Позитивистская философия имела значительное влияние на историков XIX века именно потому, что она, хотя и ориентировалась на естествознание, объявляла задачами исторического познания, во-первых, тщательное исследование фактов, во-вторых, их обобщение и открытие законов. Поскольку фундаментом исследования позитивисты объявляли факты и сами факты рассматривали как абсолютно независимые от познающего субъекта и его оценок, то многие историки XIX века с большим сочувствием отнеслись к их методологическим рекомендациям. Что касается анализа фактов, то историки на протяжении многих десятилетий разработали тщательную методику их исследования, которая исключает какое-либо влияние субъекта, его мнений и оценок на их содержание, а тем более, морализирование по их поводу. Так как основой фактов служили главным образом летописи и другие письменные источники, то историки создали особый лингвистический метод критики, с помощью которого они подвергали источники скрупулезному изучению на достоверность и объективность. Более того, они выдвинули два методологических правила, которые иногда шли дальше требований позитивизма. Во-первых, каждый факт должен изучаться независимо не только от других фактов, но и от самого познающего субъекта. Во-вторых, каждый отдельный факт следует рассматривать как самостоятельный объект, вследствие чего сама история превращалась в бесконечное множество изолированных фактов, в то время как позитивисты, ориентируясь на естествознание, призывали историков искать причинные связи между фактами и даже открывать исторические законы.
Историки неохотно реагировали на призыв родоначальника позитивизма О. Конта заняться открытием исторических законов и по-прежнему продолжали заниматься изучением фактов. Более того, они отвергали какое-либо значение гипотез и теорий для осмысления и оценки фактов. Однако такой подход к исследованию фактов ничем не отличался от позитивистского взгляда на них, ибо он не учитывал принципиального отличия исторических фактов от фактов естественнонаучных.
Действительно, явления и процессы, которые изучает естествознание, непосредственно даны исследователю, он может многократно воспроизводить и проверять их, а исторические события существовали в прошлом и поэтому суждения о них, или факты, становятся известными благодаря изучению летописей, хроник и других исторических документов. Такое противопоставление исторических фактов естественнонаучным имеет, однако, относительный характер, так при изучении явлений природы ученый также соответствующим образом интерпретирует их в соответствии с имеющимися у него теоретическими представлениями. В естествознании зависимость фактов от теории значительно слабее, ибо оно, как правило, изучает явления, существующие в настоящее время, а история - события, существовавшие в прошлом. Не случайно поэтому, что иногда исторические факты считаются не знанием о реальных событиях прошлого, а чистым вымыслом историка. Но это уже другая крайность, которая, по сути дела, приводит к отрицанию истории как науки и даже как знания вообще.

15.3. Новый подход к историческим фактам и критика позитивизма
Последняя четверть XIX века в философии истории характеризуется критикой позитивистского взгляда на исторические факты как суждения, абсолютно независимые от взглядов, мнений и ценностных установок исследователей. Вместо беспристрастного изучения событий, как они происходили в прошлом, к чему призывал Л. Ранке, на первый план выдвигается задача их интерпретации в соответствии с ситуацией, сложившейся в настоящем. Происходит поворот от автономного исследования фактов прошлого к их осмыслению, истолкованию и оценке с точки зрения современных представлений об их значении. Первым этапом на этом пути было осознание специфического характера исторического познания, его отличия от познания явлений и процессов природы. Как указывалось во второй главе, в конце XIX века первыми в защиту самостоятельности исторической науки и против перенесения в нее методов естествознания выступили неокантианцы, выдвинувшие тезис, что историческое познание занимается описанием событий или фактов прошлого, а естествознание - обобщением явлений природы.
Если лидеры неокантианцев В. Виндельбанд и Г. Риккерт защищали право историков на автономное от естествознания исследование фактов прошлого своими специфическими методами, то Г. Зиммель и В. Дильтей попытались конструктивно обосновать новый подход к историческому познанию. При этом В. Виндельбанд в основном ограничился тем, что отнес исторические науки к идиографическим наукам, описывающим факты прошлого; а Г. Риккерт, напротив, заявил, что и естествознание отнюдь не замыкается открытием общих законов, а исследует конкретные явления природы. Но в таком случае выдвигаемое В. Виндельбанд ом противопоставление естествознания как номотетической науки идиографической истории, лишалось какого-либо смысла. В самом деле, если и история и естествознание занимаются исследованием фактов, тогда неправомерно противопоставлять их друг другу. Правда, естествоиспытатели стремятся на основе фактов открыть законы природы, но это не имеет решающего значения, ибо позитивисты также призывали ученых открывать исторические законы.
Принципиальное отличие между естествознанием и историей, как показали Г. Зиммель и В. Дильтей, заключается в самом характере фактов, которые они исследуют. Факты истории нельзя воспринимать непосредственно и изучать эмпирическими методами, как в естествознании, поскольку они относятся к событиям прошлого; их нельзя описывать так, как это делает, например, ботаник, изучая растения. Здесь необходим особый метод реконструкции прошлого, который неизбежно связан с интерпретацией и оценкой событий прошлого с точки зрения исследующего их историка. Когда говорят об истории как науке, описывающей события прошлого, по-видимому» имеют в виду повествование о них в различных летописях, хрониках, воспоминаниях и документах. Но все это составляет скорей всего сырой, подготовительный материал для ученого, а отнюдь не саму историю.
Названные документы должны быть подвергнуты тщательному критическому анализу и оценке, а затем пропущены через сознание историка, который должен понять характер исторических событий, раскрыть цели, интересы и мотивы участников событий. Таким образом, исторический факт не может быть свободен от мнений и оценок ученого, который их изучает; исторический факт не может быть простым отображением и 'воспроизведением прошлых событий, которые ушли в небытие, и историк может лишь с той или иной степенью достоверности реконструировать его.
Но тогда почему историк верит в объективность исторических событий, ведь факты о них несут печать его субъективного мышления? Г. Зиммель, который впервые провел четкое разграничение между фактами истории и естествознания, считал, что такая объективность, хотя и неполная, основывается на чувстве уверенности рациональной проекции современных идей и ценностных установок историка на прошлые события и ситуации. В. Дильтей, значительно продвинувший методологический анализ исторических фактов, основанных на интерпретации их смысла и понимания, также вынужден был прибегнуть к чисто психологическому обоснованию объективности исторического познания. По его мнению, поскольку историческое познание основывается на раскрытии субъективных целей, интересов и мотивов поведения участников исторических событий и движений, постольку именно через психологию историк получает верное представление о самих исторических процессах. Но в таком случае реальная история сводится к психологии, как отрасли естествознания, а тем самым историческое познание лишается своей специфики. Другими словами, история становится частью психологии. Фактическим подтверждением такой точки зрения В. Дильтея является его последняя работа по истории философии, в которой он вместо анализа идей и концепций различных философов обсуждает их психологические особенности и предпочтения. Психологический подход к пониманию исторических деятелей, как и самих исторических событий, непосредственно связан с новым истолкованием В. Дильтеем роли герменевтики как методологии гуманитарного познания. В отличие от своих предшественников, рассматривавших герменевтику как общую теорию об интерпретации и понимании текстов разнообразного конкретного содержания, В. Дильтей стал использовать ее как общую методологию наук о духовной деятельности человека. Понять эту деятельность, как и деятельность автора текстов и иных произведений, можно путем интерпретации и раскрытия смысла поступков и действий выдающихся личностей, которые оказывают решающее влияние на исторические события и процессы, для чего используется метод эмпатии, т.е. вживания и перевоплощения исследователя в духовный мир исторической личности, например, Юлия Цезаря. Однако историк никогда не перевоплотится в Цезаря, во-первых, потому, что вырос и сформировался в другом мире, во-вторых, то настоящий опыт может включить лишь часть реконструированного опыта прошлого. Но самое главное возражение против такого метода состоит в том, что он исключает возможность исторического познания, сводя его к психологическим переживаниям и субъективному опыту выдающихся деятелей и участников исторических событий. Тем не менее, заслуга Г. Зиммеля и В. Дильтея в понимании исторических фактов состоит в том, что они впервые ясно указали на то, что в их понятии воплощается необходимая связь прошлого с настоящим. Только в свете современных идей и ценностных ориентации события прошлого становятся осмысленными и понятными и, следовательно, подлинными историческими фактами.
Новый шаг в направлении анализа и понимания исторических фактов был сделан известным итальянским философом и историком Бенедетто Кроче (1866-1952). Стремясь подчеркнуть отличие истории от естествознания, он в начале своей деятельности рассматривал историю как специфический вид искусства, имеющий дело с индивидуальными фактами, которые противопоставляются фактам воображаемым, выступающим предметами искусства. Через 15 лет в «Логике» он дает развернутый анализ понятию исторического факта и проводит четкое различие между естествознанием, историей и философией. С этой целью он подвергает критике традиционное деление суждений на суждения индивидуальные (исторические) и общие, заявляя о ложности такой классификации. По его мнению истины всеобщие, сформулированные в законах науки, и истины случайные, описывающие исторические события, не исключают, а предполагают друг друга. Всеобщая истина должна находить подтверждение в конкретных суждениях о фактах, ибо иначе она не будет представлять никакого интереса для науки. С другой стороны, историческое суждение не может быть суждением только индивидуальным, так как оно содержит предикат, выражающий понятие об общем. Следовательно, всякое суждение является одновременно и индивидуальным и общим: индивидуальным потому, что описывает индивидуальное состояние вещей, а общим - потому, что описывает индивидуальное через общие понятия. С такой точки зрения, естественнонаучное познание, ставящее своей целью открытие законов природы, основывается на общих суждениях, проверенных и подтвержденных многочисленными индивидуальными суждениями или эмпирическими фактами. Историческое познание в противоположность этому опирается на индивидуальные события прошлого, которые осмысляются, интерпретируются и оцениваются в общих понятиях и суждениях исторической науки. Отсюда Б. Кроче делает заключение, что исторические факты должны, во-первых, опираться на точно установленные свидетельства о прошлых событиях, во-вторых, эти свидетельства должны быть интерпретированы и поняты историком, в противном случае они лишь служат сырым материалом для дальнейшего исследования. Таким образом, предметом истории выступает не прошлое как таковое, а прошлое, о котором имеются исторические свидетельства, из чего можно установить различие между историей и хроникой, которая, хотя и содержит данные о прошлом в виде исторических свидетельств, но в отличие от истории, они не подвергнуты критическому анализу и главное - не осмыслены и не поняты историком с точки зрения современности.
Такой подход к истории вообще и историческим фактам в частности получил дальнейшее развитие в трудах английского философа, историка и археолога Р. Коллингвуда (1889-1943). Подробно проанализировав различные взгляды, Р. Коллингвуд пришел к выводу, что философия истории не рассматривает ни прошлое как таковое, ни мысли историка о нем, но то и другое в их взаимодействии. Действительно, наиболее проницательные философы истории XIX века Г. Зиммель и В. Дильтей, отмечает он, правильно поняли, что за действиями и поступками исторических деятелей следует искать руководившие ими цели, мотивы и мысли. Этот опыт прошлого должен стать частью личного опыта историка. Но такой опыт имеет субъективный характер и, поэтому остается непонятным, как в нем может содержаться нечто объективное, служащее предметом исторической науки.
Г. Зиммель считал, что субъективный опыт историка просто-напросто проецируется в прошлое, но в таком случае история лишается какого-либо объективного содержания. В. Дильтей полагал, что объективное значение такому опыту историка придает психологический его анализ, но при этом историческое исследование заменяется психологическим анализом субъективного опыта историка, а история сводится к психологии. «Ответ же на оба эти тезиса, - утверждает Р. Коллингвуд, - таков: так как прошлое - не мертвое прошлое, а живет в настоящем, то перед историческим познанием вообще не стоит эта дилемма; оно не является ни познание прошлого, исключающим познание настоящего, ни знанием настоящего, исключающим знание прошлого; оно - знание прошлого в настоящем, самопознание историком собственного духа, оживляющего и вновь переживающего опыт прошлого в настоящем» [137 Коллингвуд РД. Идея истории. Автобиография. - М., 1980. - С. 167.]. В последней фразе ясно выражена приверженность Р. Коллингвуда объективно идеалистической философии Г. Гегеля, согласно которой реальный исторический процесс совпадает с процессом исторического познания. Несмотря на эту идеалистическую интерпретацию, Р. Коллингвуд во многом способствовал правильному пониманию сущности исторического факта; он четко выделил в нем исторические свидетельства, основанные на непосредственных данных о прошлых событиях, зафиксированных в летописях, исторических хрониках и других документах, с одной стороны, и их анализ, интерпретацию и понимание, связанные с современными ценностными представлениями, с другой стороны. Однако в угоду своей объективно идеалистической интерпретации он не указывает, что исторические свидетельства являются не первичноданными объектами истории, а только более или менее верным отображением реальных событий прошлого.

15.4. Анализ и интерпретация исторических фактов
После обсуждения различных точек зрения на исторические факты обратимся к более подробному анализу структуры самого факта. Прежде всего, заметим, - распространенное представление, о том, что факты совпадают с элементами самой объективной реальности, т. е. с предметами, явлениями или событиями, строго говоря, ошибочно, хотя различие провести здесь нетрудно. В самом деле, когда говорят о фактах в науке, то имеют в виду высказывания или суждения о реальных объектах и событиях, ближе всего стоящих к объективной действительности, с помощью которых происходит проверка научных гипотез и теорий. В этих целях, как известно, из их посылок логически выводят эмпирически проверяемые высказывания, факты. Очевидно, что объекты, относящиеся к реальному миру, - предметы, явления и события, - непосредственно из теории вывести нельзя. Другое дело, что свойства и закономерности реальных объектов, выраженные в суждениях, служат источником теоретического познания.
Специфический характер исторических фактов позволяет раскрыть сложный процесс их формирования. Здесь ни у кого не возникает сомнения, что объектами исторического познания являются не реально существующие события, а события прошлого, исчезнувшие в настоящее время. Но можно ли в таком случае говорить об исторической науке, если она ориентирована на изучение событий, которые исчезли и в настоящее время не существуют? Очевидно, что если бы у нас не имелось никаких данных о прошлом, то никакой науки о прошлом не могло бы быть. Но все дело в том, что прошлое не исчезает бесследно; оно оставляет после себя многочисленные реликты в виде различных свидетельств материальной и духовной культуры. В исторических изысканиях речь идет, прежде всего, о разнообразных письменных источниках, сохранившихся в виде летописей, исторических хроник, повествований и т.д.
Не подлежит сомнению, что все эти документы нуждаются, во-первых, в тщательном критическом анализе и оценке на достоверность, во-вторых, выявлении той точки зрения, с которой выступали их авторы. Такой критический анализ исторических свидетельств формировался постепенно и достиг своей кульминации в XIX веке. Если историки поздней античности и средних веков в своих трудах приводили данные, которые не подвергались сомнению и собственному критическом анализу, то постепенно, начиная с XVII в. даже свидетельства авторитетов стали оцениваться на их достоверность. Проще говоря, если ранняя история была похожа скорей на свод различных некритических свидетельств, заимствованных из разных авторитетных трудов, то впоследствии она превратилась в критическое исследование всех доступных свидетельств. Таким образом, вместо ссылки на авторитеты историки обратились к критическому исследованию источников прошлого. Именно с этого времени начинается становление критической истории, опирающейся не столько на свидетельства авторитетов, сколько на данные, которые проанализированы и оценены самостоятельно самим исследователем, а подлинно историческими считаются только свидетельства, прошедшие такую проверку. Указанная проверка предполагает соответствующую интерпретацию свидетельств историком как необходимую предпосылку для понимания событий прошлого, вот почему исторические факты представляют собой не простые свидетельства о прошлых событиях, а синтез интерпретации и критической их оценки. Само историческое исследование не сводится к простому накоплению свидетельств, а начинается, как и в любой науке, с постановки проблем. Первоначально в качестве такой проблемы выдвигалось установление причинных связей между событиями прошлого - проблемы, которая и в настоящее время занимает важнейшее место в исторических исследованиях.


Литература
Основам:
Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография - М., 1980.
Никифоров Л-Л. Научный факт и научная теория//Творческая природа научного познания - М., 1984.

Дополнительная:
Мерзон Л.С. Проблемы научного факта - Л., 1972.
Can H.C. What is history? - London, 1962.


Подумайте и ответьте

Какие точки зрения 'существуют по вопросу о сущности исторического факта?
Чем отличаются факты/истории от фактов естествознания?
Почему факты не могут служить исходным пунктом исторического исследования?
Почему в исторической науке XIX века господствовал культ фактов?
Какая связь существует между культом фактов и позитивизмом?
По каким направлениям велась критика позитивизма в истории?
Какую позицию в исторической науке защищали неокантианцы?
В чем достоинства и недостатки герменевтического подхода В. Дильтея к истории?
Что нового внес в понимание факта и истории в целом Б. Кроче?
Какое развитие идеи В. Кроче получили у Р. Коллингвуда?

Глава 16. Причинность и случайность в истории

Несмотря на многие разногласия по конкретным вопросам, историки всегда подчеркивали, что принцип причинности - руководящий принцип исторического исследования. Однако, если в период формирования историографии и распространения позитивизма одни ученые пытались перенести методы исследования причинности из естествознания в историю, то впоследствии подвергнув эту тенденцию серьезной критике, другие ученые выдвинули альтернативные подходы к причинному объяснению исторических событий.
В настоящей главе мы рассмотрим, во-первых, как формировались представления о причинности в науке вообще и в истории в частности, во-вторых, обсудим вопрос о соотношении причинности и. свободы воли, а в-третьих, попытаемся проанализировать различные взгляды на случайность и детерминизм в истории.

16.1. Развитие представлений о причинности в истории
Идея о причинной связи явлений зародилась еще в глубокой древности и первоначально носила антропоморфный характер. На примитивной стадии развития человеку было свойственно наделять природу такими свойствами и способностями, которые были присущи ему самому. Подобно тому, как он мог производить одни вещи из других, так и в окружающей природе по его представлениям одни явления вызываются или порождаются другими. Исторические свидетельства, дошедшие до нас от античных греков, дают основание предполагать, что первоначальные представления о причинности и закономерности возникли у них из наблюдений над событиями и процессами общественной жизни. Древнегреческие философы рассматривали причину как некоторое действие, ответственное за нарушение равновесия в природе. Латинский термин «cause» (причина) имеет явно юридическое происхождение. Аналогично этому термин «закон природы» был заимствован из государственной и правовой практики античного общества, где он означал порядок установленный в обществе, нарушение которого требует наказания. Это представление они проецировали на природу, что видно из высказывания родоначальника античной диалектики Гераклита, который использовал для выражения своей мысли следующий мифологический образ.
«Солнце не переходит свой меры, но если оно сделает это, то эриннии, служанки богини Дике, обнаружат его» [138 Цит. по: Карнап Р. Философские основания физики. - М., 1971. С. 276.], Регулярность в движении Солнца обеспечивалась, следовательно, богиней человеческой справедливости Дике, которая могла вернуть его на место, если Солнце отклонится от своего пути. Из приведенной цитаты ясно, что, во-первых, философия древних греков связана с мифологическими образами их предшественников, и, во-вторых, именно привычка греков к порядку и закону в обществе побудила их перенести эти социальные понятия на изучение природы. Наблюдения явлений и процессов природы убеждали их в том, что они подчиняются определенному порядку, регулярности и повторяемости, т. е. обладают чертами, присущими любому закону. Смена дня ночью, повторяемость сезонных процессов в природе, регулярность в движении небесных тел и т. д. свидетельствовали о том, что и в природе, как и в обществе, существует определенный порядок и последовательность в возникновении и исчезновении явлений. Именно в естествознании понятие причинности было подвергнуто теоретическому анализу, а затем его результаты были применены к социально-историческим наукам.
Теперь уже очевидно, что именно идея последовательности в происхождении и возникновении явлений, поиски ответа на вопрос: почему? - лежат в основе понятия причинности. Всякий историк, изучающий события прошлого, прежде всего, задает себе вопрос: почему эти события возникли, т.е. какова их причина, и к каким результатам или следствиям они привели. Уже античные историки в своих трудах повествуют не только о событиях прошлого, но и пытаются определить их причину и следствия. Так, отец истории Геродот подчеркивал, что он ставил своей целью не только сохранить память о военных подвигах греков в войне с варварами, но также раскрыть причины борьбы между ними. Большое значение причинности придавал и один из основоположников античной атомистики Демокрит, заявляя, что он «предпочитает найти одно причинное объяснение, сану персидского царя» [139 Лурье С.Я. Демокрит. Тексты. Перевод. Исследования. - М.,1970. С.372.].
Древние греки считали, что преходящее и случайное не может стать предметом науки, поэтому в своих повествованиях они ограничивались простым описанием исторических событий и процессов. Однако уже Фукидид отходит от позиции своего предшественника Геродота и вместо поиска причин самих исторических событий говорит о неких общих психологических правилах, которые, по его мнению, определяют отношения между событиями.
Тенденция к отходу от изучения происхождения и причин исторических процессов заметно усиливается у римских историков. Так, признанные авторитеты того времени Полибий, Ливии и Тацит, описывая историю Рима, в своих трудах ничего не говорят о происхождении римского народа и его национального духа, не обсуждают причин его возвышения над другими народами. Нередко поэтому они, и особенно их последователи, рассматривают историю как собрание преданий прошлого или фактов, заимствованных у своих ранних предшественников.
Такой подход к изучению истории оказал негативное воздействие на характер исторических исследований. Во-первых, в понимании истории, отчетливо выраженном Полибием; он считал, что история не является наукой, ибо не может существовать науки о «бытии преходящем, временном и случающемся». Поэтому история для него имеет не теоретическую, а только практическую ценность, помогая в частности подготовке к будущей политической деятельности. Если использовать терминологию Платона, то историю можно рассматривать как тот тип ценности, который дает мнение (док-су), а не доказательное знание (эпистему). Во-вторых, не только в античной, но и последующей истории указанный недостаток привел к созданию так называемой «лоскутной» истории, составленной из описаний и свидетельств авторитетов, т.е. предшествующих исторических писателей. Поскольку такие свидетельства трудно проверить, многие историки ограничивались просто-напросто их приведением и, в лучшем случае, устранением Противоречий между ними. Ни о каком самостоятельном исследовании причин и следствий исторических событий в этом случае говорить не приходилось, ибо все основывалось на вере в «авторитеты».
Появление подлинного причинного метода к объяснению событий и процессов в истории связывают с возникновением в XVIII веке основ научной историографии. Именно тогда при объяснении событий прошлого историки вслед за естествоиспытателями обратились к таким понятиям, как причинность, закон и детерминизм, оказавшиеся эффективными при объяснений явлений природы. Одним из первых заговорил об этом французский философ, юрист и историк Ш. Монтескье (1689-1775). В своей работе «Размышления о причинах величия и упадка римлян» он проанализировал общие причины физического и морального характера, действующие в каждой стране, способствуя ее подъему, стабилизации и упадку. Указанные причины он обобщил и подробно разработал в виде принципов в своем обширном труде «О духе законов», где подчеркивал, что «те, которые говорят, что все видимые нами в мире явления произведены слепой судьбою, утверждают великую нелепость» [140 Монтескье Ш. Избранные произведения. - М., 1955. - С. 163.]. В данном утверждении он исходит из того, что люди руководствуются отнюдь не какими-либо фантазиями, а определенными законами и принципами.
«Законы в самом широком значении этого слова - утверждал он, - суть необходимые отношения, вытекающие из природы вещей» [141 Там же. С. 163.]. Следовательно, по мнению Ш. Монтескье, все существа имеют свои законы: и божество, и материальный мир, и животные, и сам человек. Однако человек в силу двойственности своего существа подчиняется, с одной стороны, неизменным законам природы, с другой - законам религии, морали, права и гражданского общества. Все названные законы, по мнению французского просветителя, должны быть согласованы с физическими свойствами страны, климатом холодным, жарким или умеренным; с качеством почвы, ее положением, величиною; с характером жизни народов - землепашцев, охотников или пастухов. К природе вещей, определяющих общественные законы, он относит, таким образом, прежде всего, факторы материального характера, в особенности географические и другие природные условия существования людей. Ш. Монтескье также отмечал связь экономических факторов с политическими институтами, но в целом причины исторических изменений в обществе связывает с географическими и климатическими условиями его существования. Именно поэтому его называют родоначальником географического направления в социологии и философии истории. Ошибочность данной точки зрения, как мы знаем, заключается в том, что из множества разных причин, влияющих на развитие общества, ее сторонники не выделяют основной, определяющей причины, присущей именно обществу, и поэтому, в конечном счете, скатываются на позиции натурализма, объясняя развитие общества природными, географическими факторами. Однако понятие причинности в истории Ш. Монтескье специально не анализировал, поскольку его интересовали не столько проблемы философии истории, сколько вопросы философии права.
Анализом проблемы причинности в философии Просвещения занялся Давид Юм (1711-1776), который попытался решить ее с позиций эмпиризма. Он правильно подчеркивал, что причинность берет свое начало не из разума, а возникает путем наблюдения повторяющейся, регулярной связи между явлениями или событиями. «Итак, наша идея необходимости и причинности, - указывает Д. Юм, - порождается исключительно единообразием, замечаемым в действиях природы, где сходные объекты всегда соединены друг с другом, а ум наш побуждается привычкой к тому, чтобы заключать об одном из них при появлении другого» [142 Юм Д. Исследование о человеческом разумении. - М., 1995. - С. 111.].
Такое объяснение причинности нельзя считать удовлетворительным ни для естествознания, ни тем более для истории. Во-первых, оно сводит объективно существующую причинную связь к субъективной деятельности человека, и именно к такому чисто психологическому явлению как привычка. Во-вторых, такой взгляд на причинность совсем не согласуется с традиционным представлением об исторических событиях как событиях неповторимых и единичных. Действительно, если события прошлого считаются неповторимыми, то, как можно применить к ним идею причинности? Никакого вразумительного ответа на этот главный вопрос конкретного исторического анализа Юм не дает. В-третьих, вместо важнейшего теоретического исследования причинной взаимосвязи между событиями прошлого он возвращает нас к чисто эмпирическому и прагматическому подходу к истории, заявляя, например, что одинаковые мотивы всегда порождают одни и те же поступки, а одинаковые явления вытекают из одинаковых причин. Такие утверждения не учитывают всей сложности реальных ситуаций, складывающихся в действительности, особенно в обществе и истории, а самое главное - отрицают наличие случайностей в мире.
Как же поступает сам Д. Юм при изучении исторических событий в своем четырехтомном труде «История Англии»? По сути дела, он отказывается от своего скептицизма и переходит на позиции прагматизма при объяснении исторических событий. Д. Юм верит, что причинная связь существует и между единичными историческими событиями, если подвергнуть их тщательному анализу. При этом в качестве причин у него часто выступают не действительные, объективные события прошлого, а мотивы, психологические и эмоциональные характеристики людей. «Честолюбие, скупость, себялюбие, тщеславие, дружба, великодушие, патриотизм - все эти аффекты, - утверждает шотландский философ, - от начала мира были и теперь остаются источником всех действий и предприятий, какие только наблюдались в человеческом обществе» [143 Юм Д. Исследование о человеческом разумении. - М., 1995. -С. 112. 2 ].
Вера в неизменность и повторяемость исторических событий и процессов лежит в самой основе юмовской методологии исторического познания. Не случайно, поэтому именно на ней он строит свои практические рекомендации, как надлежит познавать прошлое. «Вы желаете ознакомиться с чувствами, наклонностями и жизнью греков и римлян? Изучите хорошенько характер и поступки французов и англичан, и вы не сделаете больших ошибок. Человечество до такой степени одинаково во все эпохи и во всех странах, что история не дает нам в этом отношении ничего нового и необычного» [144 Там же. С. 112.]. Все эти рассуждения философа, хотя и подчеркивают значение причинности для исторического исследования, но не представляют особой теоретической ценности, ибо не раскрывают специфической особенности исторической причинности. В лучшем случае они могут рассматриваться как некоторые правила практического применения общих принципов или скорее «уроки житейского опыта».
Главная заслуга Д. Юма в анализе причинности в том, что он первый показал - категория или точнее, закон причинности не может быть обоснован чисто дедуктивным путем, т.е. причина не может быть логически выведена из действия. Равным образом из его анализа следует, что названный закон нельзя обосновать также с помощью индукции. Заключение индукции, основанное на наблюдении конечного числа повторяющихся случаев, не обладает характером окончательности и достоверности, а только правдоподобности или вероятности.
В настойчивых попытках решить проблемы причинности, закона и детерминизма в своей науке историки XIX века встретились с целым рядом трудностей, связанных с установлением характера связей между конкретными историческими событиями и отображающими их философскими категориями. В отличие от причинности, изучаемой в механике, физике и других точных науках, где можно было абстрагироваться от множества затемняющих исследование факторов, историки с самого начала столкнулись с сложным характером причин и условий, определяющих конкретные исторические события и процессы.. Занимаясь изучением этих событий и процессов, историки выявили их комплексный характер. Необходимость учитывать взаимосвязь и взаимодействие множества отдельных, частных причин, крайне затрудняла определение главной, решающей причины.
К этому следует добавить, что с развитием естествознания, на которое долгое время ориентировалась историческая наука, представление о причинности претерпело значительные изменения. В наиболее развитых ее отраслях причинность стали рассматривать как пережиток старой эпохи, как понятие устаревшее, которое должно быть заменено общим и точным понятием функции. Такой взгляд в начале XX века наиболее настойчиво защищал известный английский философ и математик Бертран Рассел (1872-1970). «Философы каждой школы воображают, - писал он, - что понятие причинности - это одна из фундаментальнейших аксиом или постулатов науки. Но как это ни странно, такие развитые науки, как, например, гравитационная астрономия, обходятся вовсе без этого понятия... Я убежден, что закон причинности есть пережиток прошлой эпохи, уцелевший - подобно монархии - только потому, что ошибочно считался безвредным» [145 Russell В. On the Notion of Causey / Proceedings of the Aristotelian Society. Vol. 13. P. 171.].
Хотя в точных науках понятие причинности в старом смысле действительно применяется редко, тем не менее, оно оказывается полезным в социальных, исторических и даже в экспериментальных науках, а тем более в повседневных практических рассуждениях. Во всяком случае, причинность можно рассматривать как особый тип закономерности, обладающей специфическими свойствами. Начать с того, что причина и следствие - это два сопутствующих явления или события, связанные между собой, причем первое из них вызывает и обусловливает появление второго; причину события А можно рассматривать кук. достаточное условие для возникновения события В. Всякий раз, когда появляется событие А неизбежно возникает событие В. В свою очередь событие В будет необходимым условием или следствием события А. Всякий раз, когда существует следствие, необходимо существование причины, которая его вызывает. Таким образом, между причиной и следствием существует естественная необходимая связь, которую называют каузальной. Эта связь не зависит от сознания и мышления субъекта, и поэтому причина и следствие являются логически независимыми явлениями или событиями. На' указанную особенность причинной связи обратил внимание английский философ и историк Д. Юм (1711-1766), который стал проводить четкое различие между отношением причины и следствия в реальном мире и отношением между основанием и следствием в логике. Иногда первое отношение называет связью между причиной и действием, имея в виду, что результатом причины здесь служит определенное действие в объективном мире. Отношение между основанием и следствием характеризует логическое отношение между суждениями, в частности, вывод утверждения из посылок, служащих его основанием.
В отличие от функциональной связи, где аргумент и функцию можно менять местами, причинная связь характеризуется двумя особенностями. Во-первых, причина предшествует следствию, во-вторых, действие причины имеет строго направленный характер от причины к следствию. Другими словами, это отношение имеет асимметричный характер.
Чтобы выявить причинное отношение между явлениями в природе или событиями в обществе, необходимо абстрагироваться от их взаимосвязей с другими явлениями и рассматривать два взаимосвязанных явления с точки зрения их последовательного возникновения и взаимной обусловленности, т.е. установления их достаточных и необходимых условий. Именно перечисленные особенности причинной связи привлекают внимание историков, занятых в первую очередь попытками объяснить, почему данное событие возникло в истории и какие следствия оно имело в последующих событиях и процессах. Поскольку обычно трудно связать конкретные события с общими законами, постольку причинный подход не отвергается и теми историками, которые выступают против перенесения методов естествознания в свою науку и применения в ней общих законов.
Основная трудность, с которой встречаются при установлении причинных связей в социальных науках и истории, заключается в том, что здесь приходится учитывать действие множества разнородных факторов. К ним относятся, во-первых, объективные факторы, связанные, например, с наличием материальных и трудовых ресурсов, развитием производства, техники и т. д. Во-вторых, немаловажную, а на отдельных этапах истории и существенную, роль играют субъективные факторы деятельности людей - их цели, интересы, стремления, воля, мотивы и т.п.
Поскольку вся деятельность людей неразрывно связана с их сознанием, постольку уже сравнительно рано причины исторических событий и движений многие философы и историки искали в намерениях и воле выдающихся исторических личностей, способных оказывать решающее влияние на эти события. Безуспешность целенаправленных действий участников исторических событий пытались объяснить сопротивлением со стороны другой более могущественной воли. Однако постепенно стало ясным, что причину важных исторических событий и процессов следует искать не только в субъективной деятельности людей, но и тех объективных факторах и условиях, которые их породили.
В связи с этим стало необходимым учитывать, на первый взгляд, несовместимые факторы и, наряду с целями и интересами людей, исследовать объективные законы развития общества. Для объяснения исторических событий, неизбежным становится привлекать не только причинный, но и телеологический анализ, раскрывающий цели, интересы и мотивы поведения людей, что крайне усложняет и запутывает установление причин исторических событий и процессов.
Действительно, на вопрос, что послужило причиной возникновения первой мировой войны, нельзя было дать простого, однозначного ответа. В самом деле, наивным было бы считать такой причиной убийство австрийского эрцгерцога Фердинанда сербским студентом Г. Принципом. Скорей всего, то был лишь повод для возникновения войны, причины которой лежали значительно глубже. В настоящее время они достаточно подробно исследованы историками разных стран, и заключаются в глубоких экономических, политических, национальных, территориальных противоречиях воевавших стран. Приведенный пример типичен для исторического исследования, хотя подобные случаи встречаются не только в науке, но' и в повседневной практической деятельности. Например, при расследовании аварии автомобиля на дороге, каждый специалист будет рассматривать ее со своей профессиональной точки зрения. Один будет говорить о нарушении правил дорожного движения, другой - о дефектах в конструкции автомобиля, третий - о плохом состоянии полотна дороги и т.д. Все эти факторы и обстоятельства нередко рассматривают, как отдельные причины, но среди них обычно выделяют основную причину, а все остальные считают условиями, которые могли способствовать возникновению аварии. Будет целесообразнее и точнее для определения причины выделить, во-первых, общий закон или гипотезу, которые объясняют необходимую связь между всеми предшествующими условиями, описывающими конкретный случай, и тем заключением, которое вытекает или следует из них. При исследовании причин исторических событий и процессов ученые встречаются с множеством проблем и затруднений как технического, так и принципиального характера. Начать с того, что исторические события, во-первых, относятся к прошлому и поэтому их невозможно ни наблюдать непосредственно, ни воспроизвести в эксперименте. Во-вторых, требуется тщательное исследование, чтобы установить их достоверность. В-третьих, если в механике, астрономии, физике и биологии ученый имеет дело с анализом определенного рода причин, то в истории ему приходится изучать причины разного рода (экономические, политические, социальные, психологические и т.п.). Именно совокупность разнородных причин приводит к определенному следствию - возникновению исторического события. В-четвертых, поскольку исторические события зависят от множества разных причин, условий и обстоятельств, то приходится не только конкретно выявлять их, но и устанавливать определенный порядок между ними. Другими словами, историк обязан расставлять приоритеты в своем исследовании событий прошлого.
Все перечисленные особенности заставляют историков отказываться от тех приемов и критериев определения причинности, применявшихся и теперь иногда использующихся в естествознании. Неслучайно поэтому современные историки неохотно говорят о законах истории, и даже понятие причинности считают немодным; признание законов истории и понятия причинности, по мнению некоторых ученых, приводит к отрицанию случайности и фатализму в истории.

16.2. Причинность и случайность в истории
Распространенные в исторической и философской литературе определения случайности мало, что дают для понимания этой категории. В самом деле, когда случайным называют событие, которое может произойти или не произойти, то такое чисто интуитивное представление свидетельствует только о существовании событий, которые противопоставляются событиям необходимым или неизбежным. Другое определение, согласно которому случайным называют событие, причину которого мы не знаем, вообще отрицает наличие случайностей в реальном мире и вытекает из концепции механистического детерминизма, признающей господство необходимости в мире. Тем не менее, такой взгляд на случайность все еще встречается в истории; он связан с реальным процессом не только исторического, но и научного познания вообще. Когда не были установлены причины и закономерности вращения планет вокруг Солнца, их движения представлялись случайными, вследствие чего планеты назывались блуждающими звездами. Но после того, как сначала И. Кеплер обнаружил закономерный характер их движения, а затем И. Ньютон объяснил их причину, о случайности движения планет говорить перестали. Историки, когда были не в состоянии понять и объяснить причины некоторых событий прошлого, объявляли их случайными; впоследствии, найдя причины этих событий. они перевели их в ранг закономерных. Отсюда, конечно, не следует, что случайность в природе и в истории не существует, что она связана только с недостатком нашего знания мира.
Историки, как и обычные люди, убеждены в существовании случайностей в мире. Однако они верят, что окружающий мир не сводится к господству в нем случайностей, ибо в противном случае люди не могли бы приспособиться к нему и выжить. Как согласовать такие, на первый взгляд взаимоисключающие мнения? В действительности никакого противоречия здесь не будет, если не противопоставлять случайность причинности и необходимости, а рассматривать их в диалектической взаимосвязи и взаимодействии друг с другом. Это означает, во-первых, что беспричинных событий в мире не существует; во-вторых, событие, рассматриваемое как случайное в одной системе, может оказаться необходимым в другой, более обширной системе; в-третьих, причинность и случайность характеризуют разные стороны событий.
Когда говорят о причине и действии, то выделяют непосредственно связанные друг с другом два события, . одно из которых - причина - вызывает или порождает другое - действие. От воздействия других событий при этом абстрагируются, считая их несущественными. Случайность же в истории характеризует события по их исторической значимости или существенности для понимания исторического процесса в целом. Иногда говорят также о случайных и не случайных причинах, но такая терминология может запутать читателя, поскольку связь между причиной и действием в действительности имеет необходимый характер, а причина либо существует, либо отсутствует.
В литературе по философии истории предпринимались попытки определить случайность в истории более адекватным способом, а именно рассматривать ее как место пересечения цепочки причинных рядов, возникающих в реальном мире. Следовательно, условием появления случайности здесь служит, во-первых, наличие таких рядов в самой действительности, во-вторых, возможность их пересечения. Связь между причиной и действием в причинных рядах имеет необходимый характер, в то время как пересечение таких рядов приводит к возникновению случайного события. Такой взгляд на понимание случайности в истории выдвинул французский социолог А. Курно в своей работе «К вопросу о движении идей и событий в истории нового времени» (1872). Он определяет случайность как «взаимонезависимость нескольких рядов причин и следствий, случайно накладывающихся друг на друга» [146 Цит. по: Коллингвуд Р.Д. Идея истории. - С. 144.].
Действительно, простые примеры показывают, что случайность возникает вследствие пересечения двух или нескольких причинных рядов, в которых каждая отдельная причина необходимо сопровождается определенным действием. Например, когда ледяная сосулька, висящая на краю крыши, падает на голову прохожего, то здесь можно выделить два причинных ряда. Первый из них связан с действием тяжести на ледяную сосульку, вследствие чего она неизбежно должна упасть на тротуар. Второй - с поведением прохожего, который куда-то спешил и поэтому не обращал внимания на возможную опасность. Приведенный пример показывает, что результат случайного события нельзя приписать ни одной из вышеупомянутых отдельных причин, а значит действия случайностей трудно предвидеть.
От А. Курно взгляд на случайность как пересечение необходимостей позаимствовал английский историк Д. Бьюри, добавив к нему утверждение о том, что индивидуальность и неповторимость истории делает все в ней случайным и лишенным необходимости. Указанный тезис он подробно развил в 1916 г. в очерке «Нос Клеопатры», сославшись на пример с египетской царицей Клеопатрой, приведенный знаменитым французским ученым Б. Паскалем.
«Чтобы до конца осознать всю суетность человека, - писал Б. Паскаль, - надо уяснить себе причины и следствия любви. Причина ее - «неведомо что» (Корнель), а следствия ужасны. И это «неведомо что», эта малость, которую и определить-то невозможно, сотрясает землю, движет монархами, армиями, всем миром. Нос Клеопатры: будь он чуть покороче - облик земли стал бы иным» [147 Паскаль Б. Мысли//Библиотека всемирной литературы. Т. 42. - С. 147.].
Подобный взгляд защищается теми учеными, которые видят в историческом процессе нагромождение случайностей и не проводят различия между причинными связями необходимыми, важными и существенными для анализа этого процесса и причинными отношениями, случайными, несущественными, второстепенными. А Курно, предложивший новое определение случайности, стремился раскрыть механизм ее возникновения, а самое главное ˜ разграничить необходимое и случайное.
В историческом исследовании, прежде всего, следует выделить те причинные связи, которые оказывают основное, определяющее воздействие на исторический процесс. В этих целях, как справедливо отмечает, английский историк Э.Х. Карр, необходимо определить иерархию причинных связей аналогично историческим фактам. «Причины определяют интерпретацию исторического процесса историком, а его интерпретация - выбор и упорядочение причин. Иерархия причин, относительное значение одной причины или множества причин в сравнении с другими, составляют сущность интерпретации историка. Именно это дает ключ к решению проблемы случайности в истории» [148 Carr E.H. What is history. - London, 1962. - Р. 97. ]. Такой подход не отрицает наличия случайностей в истории, которые, несомненно, определенным образом влияют на ход исторического процесса, но поскольку они являются случайностями, то не могут оказать на него решающего воздействия.
Здесь представляется интересным рассмотреть отношение марксистов к случайностям в истории. Сам К. Маркс сформулировал свои взгляды по этому поводу в частном письме к Л. Кугельману в 1871 г. «Творить мировую историю, - писал он, - было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо-благоприятных шансов. С другой стороны, история носила бы очень мистический характер, если «случайности» не играли никакой роли. Эти случайности входят, конечно, и сами составной частью в общий ход развития, уравновешиваясь другими случайностями. Но ускорение и замедление в сильной степени зависят от этих «случайностей», среди которых фигурирует и такой «случай», как характер людей, стоящих вначале во главе движения» [149 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. - Т. 33. - С. 175.].
Однако К. Маркс ориентировался скорей на необходимость и всеобщую обусловленность событий и поэтому считал, что социальные законы «осуществляются с железной необходимостью» и «действуют с непреложностью законов природы». Из приведенной цитаты видно, что случайности вряд ли могут как-либо видоизменить характер исторического процесса, если действие одних из них компенсируется за счет других, а ускорение и замедление самого процесса зависит только от характера личностей, возглавляющих те или иные общественные движения, а не от народных масс, участвующих в этом движении. Пожалуй, одним из первых в марксистской литературе высказал мнение о случайности как пересечении независимых причинных рядов Г.В. Плеханов (1856-1918).


Литература

Основная:
Маркс К. Письмо Кугельману // Сочинения. Т. 33.
Плеханов Г.В. К вопросу о развитии монистического взгляда на историю //Избранные философские произведения. Т 1. - М., 1956.

Дополнительная:
Коллингвуд Р.Д. - Идея истории. Автобиография. - М., 1980.
Монтескье Ш. Избранные произведения. - М., 1955.
Паскаль Б. Мысли// Всемирная литература. Т. 42.
Carr E.H. What is history. - London, 1962.


Подумайте и ответьте

В чем состоят особенности причинных связей в истории?
Как можно установить связь между историческими событиями?
Какой характер имеет связь причины с действием?
Когда и где впервые зародились идеи порядка и причины?
В чем состоит относительность причинных связей событий?
Можно ли говорить о существовании сложной или составной причины?
Перечислите основные определения случайности
Чем отличается случайность от причинности?
Какая связь существует между случайностью и необходимостью?
В чем заключается иерархия причинных связей?

<< Пред. стр.

страница 3
(всего 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign