LINEBURG


страница 1
(всего 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Осьмаков Н. В.


ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ В РУССКОМ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИИ: Д. Н. ОВСЯНИКО-КУЛИКОВСКИЙ.













































Сканирование:
Кафедра русской классической литературы и теоретического литературоведения Елецкого государственного университета
http://narrativ.boom.ru/library.htm
(Библиотека «Narrativ»)
narrativ@list.ru
ББК 83.3РI
0-79

Рецензенты: кафедра русской и зарубежной литературы Куйбышевского педагогического института (зав. кафедрой — докт. фил. наук, профессор В. А. Бочкарев), С. Е. Шаталов, докт. фил. наук, профессор ИМЛИ.

Осьмаков Н. В.
Психологическое направление в русском литературоведении: Д. Н. Овсянико-Куликовский. Учеб. пособие по спецкурсу для студентов пед. ин-тов по спец. № 2101 «Рус. яз. и лит.» — М.: Просвещение, 1981. — 160 с.
В пособии определяется значение психологического направления для отечественной литературной науки, рассмотрены основные труды наиболее крупного его представителя, определено их современное значение. В центре внимания — работы Д. Н. Овсянико-Куликовского о Н. В. Гоголе, А. С. Пушкине, И. С. Тургеневе, Л. Н. Толстом. Книга будет способствовать повышению филологической культуры студентов. О

60602—674
О —————— 19—81 4309020300
103(03) —81

ББК 83.3Р1
8Р1


© Издательство «Просвещение», 1981 г.
ОГЛАВЛЕНИЕ


Введение … 3

Глава 1. Формирование психологического направления в русском литературоведении и Д.Н. Овсянико-Куликовский … 8

Глава 2. Годы студенческие… Начало научной работы Д.Н. Овсянико-Куликовского … 18

Глава 3. Учителю подобный… Освоение методологии А.А. Потебни … 28

Глава 4. Психология творчества и другие теоретические вопросы … 39

Глава 5. Книги о творчестве русских писателей-классиков … 58

Глава 6. «История русской интеллигенции» … 78

Заключение … 100

Литература … 102

Приложение: Отрывки из работ «Д.Н. Овсянико-Куликовского … 103
ВВЕДЕНИЕ


Литературоведение, как и всякая наука, развивается в борении различных, иногда прямо противоположных идей, мнений, оценок. На протяжении многих десятилетий в литературоведении сменяли друг друга различные направления, со своей методологией анализа литературных явлений. Смена направлений проходила обычно в ожесточенной борьбе идей и методов. «...История идей, — писал В. И. Ленин, — есть история смены и, следовательно, борьбы идей» (т. 25, с. 112). Эти слова в полной мере относятся и к истории литературоведения.
Но, пожалуй, не менее важное значение для его развития имеет преемственная связь достижений в разработке кардинальных научных проблем, полученных учеными или коллективными усилиями целых школ и направлений. В поступательном движении литературоведческой мысли важную роль играют не только аргументированные опровержения предшествующих концепций, прежних заблуждений и неверных оценок, но и бережное сохранение накопленного десятилетиями богатства ценных умозаключений, глубоких выводов, плодотворных концепций. Без такого накопления проверенных временем объективных знаний об изучаемом предмете совершенно невозможно само существование науки как таковой.
Вот почему, овладевая методологией современного марксистско-ленинского литературоведения, необходимо знать не только концепции современных ученых и критиков, но и историю развития науки о литературе.
Русское дореволюционное литературоведение, развиваясь вместе с общеевропейским и усваивая его лучшие традиции, поднялось до уровня действительно научного исследования языка, фольклора, литературы. Оно не только следовало методологии различных европейских школ той поры, но и отличалось национальным своеобразием в трактовке путей и средств филологических исследований. Большое значение в формировании национального своеобразия отечественного литературоведения имели литературно-критические работы русских революционных демократов, оказывавших влияние на ученых-филологов.

3
Наивысшего расцвета русское дореволюционное литературоведение достигает к середине XIX в., когда в нем поникают, сменяя друг друга, различные школы и направления. В так называемом академическим литературоведении второй половины прошлого и начала нынешнего столетия русская филологическая мысль поднимается на уровень мировой филологии, а во многом и превосходит его.
Мифологическая школа русского академического литературоведения возникла в 40 — 50-е годы XIX в. под поздействием методологии, разработанной немецкими учеными бр. Гримм. Однако глава русской мифологической школы Ф. И. Буслаев, как и его ученики А. Н. Афанасьев, О. Ф. Миллер, А. А. Котляревский, не ограничивались усвоением отвлеченной и внеисторической концепции Гримм, а развивали ее, совершенствуя принципы историзма.
Культурно-историческая школа, самая значительная и широко распространенная в русском литературоведении, представленная именами А. Н. Пынина, Н. С. Тихонравова и многочисленных их учеников, вобрала в себя не только методологию И. Тэна, Сент-Бёва, но и замечательные достижения русской революционно-демократической критики, и прежде всего идеи Белинского. Сторонники этой методологии рассматривали литературу в тесном соотношении с общекультурными и общественными явлениями. Идея исторического детерминизма, непрерывного развития художественной литературы, установление преемственной связи историко-литературного процесса — важнейшие положения культурно-исторической школы. Обоснование и развитие их привело к достижению многих успехов в разнообразной деятельности представителей этой школы.
На основе достижений мифологической и культурно-исторической школ возникло в России сравнительно-историческое литературоведение, выдающимся выразителем методологии которого в России стал А. Вёселовский. Его позиция отличалась от западноевропейских «эволюционистов», а также от теории заимствований (Бенфей и др.) тем, что русский ученый принимал гегелевскую теорию «скачков», неприемлемую для них, и во многом следовал материалистической эстетике революционных демократов. Рассматривая историю литературы как всеобъемлющий комплекс духовного развития человечества, А. Вёселовский и его последователи учитывали воздействие на литературу общественной мысли и других факторов культурной жизни эпохи. Большое значение имело изучение литератур разных народов в их взаимосвязи и взаимодействии, сравнение между собой разнонациональных литературных явлений, что в основном и характеризовало сравнительно-историческое литературоведение. «Историческая поэтика» А. Веселовского сыграла значительную роль в развитии русского дореволюционного литературоведения и не потеряла своего значения по сей день.

4
В широких рамках культурно-исторического литературоведения — русской дореволюционной науки о литературе — возникло психологическое направление, основателями которого были А. А. Потебня и Д. Н. Овсянико-Куликовский. Разделяя основные положения методологии культурно-исторической школы, они, тем не менее, сосредоточили свое внимание на глубинных проблемах соотношения языка и мысли, различии научного и художественного мышления, взаимосвязи литературы и общественной психологии, психологии творчества и восприятия произведений художественной литературы.
Учение Потебни о внутренней форме слова и художественного произведения, его суждения о языке и литературе развивались Овсянико-Куликовским и другими его последователями. Занимаясь исследованием психологии творчества и художественного мышления, Овсянико-Куликовский выдвинул положение о двух формах художественного познания действительности — наблюдение и опыт, развитое им в книгах о русских писателях (Тургеневе и Гоголе). Исследуя в историческом плане соотношение литературных явлений с реальной действительностью России, ученый вводит понятие «общественно-психологического типа» и рассматривает историю русской литературы в тесной взаимосвязи с общественно-политической жизнью, как непрерывную смену таких типов, отражающих сущность общественных явлений. По такому принципу построен его главный труд «История русской интеллигенции», приобретший широкую известность. Высоко оценивали его значение многие литературоведы и писатели, в том числе М. Горький. Эта работа способствовала утверждению в русском литературоведении психологического направления.
Школы и направления русского академического литературоведения возникали и существовали немногим более полувека. Стремясь выработать и утвердить свою методологию, каждая из них многое перенимала от предшествующих. Так, сравнительно-историческое литературоведение развивало некоторые из основных положений мифологической и культурно-исторической школ, методология культурно-исторической школы воздействовала на психологическое направление. Такая взаимосвязь характерна вообще для русского академического литературоведения: соперничая между собой, школы не отвергали положительного опыта, а усваивали и развивали его. В основе лингвистических и литературоведческих учений дореволюционных школ лежали идеалистические воззрения на сущность языка и литературы, на их соотношение между собой и взаимодействие с обществом. Поэтому многие проблемы литературного развития, материалистического объяснения его закономерностей дано было решить только марксистскому литературоведению более позднего времени.
Глубокое изучение современных литературоведческих концепций немыслимо без критического освоения теоретического и

5
методологического наследия дореволюционного литературоведения. Знание того, что было исследовано и достигнуто предшествующими учеными в области литературоведения, помогает отчетливее увидеть истоки развившихся тенденций в современной науке о литературе, глубже понять своеобразие решений нынешних проблем, над которыми работали в прошлом филологи различных школ и направлений. Так, например, обостренное внимание современных литературоведов и критикой к психологическому обоснованию явлений литературы прошлого и настоящего времени, оживившийся интерес к рассмотрению сложнейших оттенков психологизма писателей-классиков и даже само тяготение современной художественной литературы к психологическим, нравственно-этическим коллизиям нашей жизни — все это возвращает нас прежде всего к работам ученых психологического направления, занимавшихся той же проблематикой.
Тщательное изучение студентами филологических факультетов богатого наследия литературоведческих школ, в том числе и психологического направления в развитии отечественной науки о литературе, расширит их общий кругозор в избранной области знаний, создаст стройное представление об историческом движении филологической науки в целом.
Цель настоящего пособия — дать студентам дополнительный материал для осмысления важного звена в процессе развития русского дореволюционного литературоведения. Психологическое направление, ярким представителем которого был Д. Н. Овсянико-Куликовский, — составная и значительная часть культурно-исторической школы, — возникло в России накануне формирования марксистско-ленинского литературоведения. Сложность процесса усугублялась еще и тем, что литературоведы культурно-исторической школы, в том числе и ее психологического направления, продолжали свою работу и в первые годы после Октябрьской революции, когда завершалась консолидация сил марксистско-ленинского литературоведения. В ходе становления советского литературоведения им приходилось пересматривать свои прежние взгляды и методологические положения, преодолевая отголоски позитивизма в решении проблем литературы и искусства.
Студенты, изучающие историю отечественной науки о литературе, должны четко уяснить себе эту сложность развития, ясно представить ту острую борьбу материалистических и идеалистических идей, какая велась не только в области философии, но и литературной науки.
Предполагается, что более глубокому изучению творческого наследия Д. Н. Овсянико-Куликовского должно предшествовать усвоение студентами соответствующих разделов из «Истории русского литературоведения» (изд-во «Высшая школа», М., 1979), дающих общую характеристику культурно-исторической школы, психологического направления и трудов выдающихся

6
ученых, разрабатывавших их методологические основы. Вместе с тем содержание данной книги связано с общим курсом «Теория литературы», представляя для него конкретный фактический материал о деятельности Овсянико-Куликовского и решении им многих теоретических проблем.
В предлагаемом пособии нельзя было совсем не касаться общих принципов культурно-исторической школы и психологического направления, нельзя было не определить того места, которое занимал Овсянико-Куликовский в истории литературоведения, но преимущественное внимание здесь сосредоточено на анализе его литературоведческого наследия, на формировании его научных взглядов. Ввиду почти полного отсутствия специальной литературы о его жизни и деятельности в пособии освещены наиболее существенные моменты его научной биографии в тесной взаимосвязи с развитием русской филологической науки.
Изучая теоретические положения Д. Н. Овсянико-Куликовского, необходимо учитывать, что философской основой его литературоведческих воззрений был сначала позитивизм, под влиянием которого находились и многие другие русские ученые того времени; к концу 90-х годов стало заметным его увлечение легальным марксизмом, которое не способствовало все же последовательно материалистическому объяснению явлений общественной и культурной жизни. Нельзя также не учитывать большого воздействия, которое оказали на него работы Белинского, Добролюбова, Чернышевского, русская революционно-демократическая критика в целом. Именно это плодотворное воздействие, как и глубокое проникновение в психологию литературных явлений, позволило Овсянико-Куликовскому сделать ряд тонких наблюдений и верных выводов, которые развивались другими учеными и сохранили свое значение до нашего времени.
В первой главе пособия рассматривается становление и развитие психологического направления в отечественном литературоведении, определяется место и значение деятельности Овсянико-Куликовского. В последующих двух главах прослеживается формирование Овсянико-Куликовского как ученого-литературоведа, ставшего выразителем методологии психологического направления. Главы четвертая, пятая и шестая посвящены анализу его теоретических взглядов и важнейших литературоведческих трудов. В связи с тем, что изданные до революции книги Овсянико-Куликовского стали библиографической редкостью, в «Приложении» приводятся отрывки из его трудов: «К психологии понимания», «Введение в ненаписанную книгу по психологии умственного творчества (научно-философского и художественного)», «Введение», главы первая, пятая и девятая из книги «История русской интеллигенции».

7
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Формирование психологического направления в русском литературоведении и Д. Н. Овсянико-Куликовский


На Протяжении многих десятилетий XIX — начала XX в. в русском литературоведении господствовала культурно-историческая школа — направление в науке о литературе, опиравшееся на методологию, принципы которой складывались в России еще в 30 — 40-х годах XIX в. Разработка в критике проблемы историзма и осознание писателями своей роли в общественно-историческом развитии — основные предпосылки возникновения и широкого распространения культурно-исторической школы. В немалой степени способствовали упрочению новой методологии исследования искусства и достижения западноевропейских ученых (Сент-Бёва, И. Тэна и др.), необычайно популярных в России. За короткий период новая методология завоевала всеобщее признание и под ее влиянием оказалось большинство русских ученых-литературоведов. В силу специфических условий развития литературы и литературоведческой мысли в России второй половины XIX в. теория культурно-исторической школя обрела здесь наиболее благоприятную почву.
Широкое распространение методологии культурно-исторической школы в русском литературоведении было очень устойчивым и длительным. Оно объясняется как условиями господства позитивизма в развитии философской мысли второй половины XIX — начала XX в., так и определенными достижениями в исследовании культуры, сделанными на основе этой методологии.
Успех позитивизма был обусловлен стремлением использовать и по-своему обосновать замечательные достижения естествознания. Привлекая многих своими установками на «положительный опыт», достигаемый естественными науками, позитивисты отвергали философское обобщение этого опыта, называя метафизикой любые попытки объяснить мир с материалистических позиций. Считая чувственное восприятие единственным инструментом познания, они самый опыт понимали как совокупность субъективных ощущений, представлений и переживаний. По существу они стояли на позициях субъективного идеализма,

8
хотя теоретически отрицали как материализм, так и идеализм, отводя себе место где-то над ними. Отрицая вообще философию как нечто метафизически-абстрактное, отрывающее человека от реального мира, они отвергали не философию, а лишь материалистическое объяснение мира.
Методология культурно-исторической школы, базирующаяся на философии позитивизма, была практически идеалистической. Однако положительным завоеванием ее явилось установление связей литературы и искусства с материальным и духовным развитием человеческого общества. И на этом пути она достигла ошеломляющих для своего времени результатов. Все академическое литературоведение второй половины XIX в. в России обязано методологии культурно-исторической школы. И все-таки уже к концу XIX в. постепенно обнаруживался ее основной недостаток: пренебрежение к эстетической природе литературы и искусства, растворение вопросов их специфики в общекультурной проблематике. Критике стал подвергаться принцип обусловленности явлений культуры социальной средой, механистичность его применения. Было отмечено, во-первых, что «среду» необходимо рассматривать как сложное и дифференцированное целое, воздействующее на художников по-разному в каждом конкретном случае, во-вторых, писатель, художник, испытывая воздействие «среды», выступает как глубоко индивидуальная творческая личность со своим особенным психологическим складом.
Оба эти обстоятельства культурно-исторической школой, по существу, игнорировались. Ограниченность культурно-исторической методологии была осознана одновременно в русском и западноевропейском литературоведении. Один из наиболее активных ее противников в 80-х годах Э. Эннекен выдвинул требование исследовать явления культуры в их художественно-эстетическом своеобразии, в их обусловленности психологической индивидуальностью творцов культурных ценностей, а также, что особо важно, определить духовный облик «среды», воспринимающей эти культурные ценности. Отсюда следует, что каждое изучаемое явление культуры должно включать три стадии анализа — эстетическую, психологическую и социологическую1.
Принципы «эстопсихологии», намеченные Э. Эннекеном, были поддержаны другими зарубежными учеными, нашли они сторонников и в России. Но при этом основные положения культурно-исторической школы не подвергались сомнению. В сущности, поворот от общих культурно-исторических дефиниций к исследованию конкретных художественных элементов и прежде всего слова — как первоэлемента литературы — был осуществлен в России. Первые шаги на этом пути сделали лингвисты,

1 См.: Эннекен Э. Опыт построения научной критики. (Эстопсихология.) Пер. с франц. Д. Струнина. СПб., 1892.

9
специалисты в области общего языкознания. Здесь же сформировалось особое, психологическое направление.
Созреванию и упрочнению этого направления способствовали и другие факторы, среди которых немалое значение имели успехи физиологии и психологии. Успехи в области математики, физики, химии и других естественных и точных наук во второй полонит XIX в. были настолько велики, что казалось — экспериментальные методы, которыми пользовались ученые, способны раскрыть самые сокровенные тайны природы. Работы в области физиологии и психологии зарубежных ученых, а в России — Сеченова, Тимирязева, Бехтерева, впоследствии исследования Павлова и его сотрудников раскрывали широкие перспективы научного изучения процессов духовной деятельности человека.
Успехами естественнонаучной мысли воспользовалась буржуазная философия, давая ей свое толкование. Позитивизм, ведущий свою родословную от О. Конта, А. Милля и Г. Спенсера, в это время модернизировался усилиями Э. Маха и Р. Авенариуса, сменил вывеску («эмпириокритицизм»), но суть этого направления осталась прежней. Более того, Мах, Авенариус и их последователи отказались даже от формального признания ранними позитивистами объективно-реального существования предметов, находящихся вне сознания. Проблемы познания эмпириокритицизм толковал с позиций крайнего психологизма, переходящего в открытый субъективизм.
Очевидной становилась несостоятельность позитивистского истолкования явлений. Эмпиричность мстила своим адептам: без широкого и глубокого философского осмысления новых фактов, добытых наукой, стало невозможно двигаться вперед. А субъективно-идеалистическое их истолкование, ставившее под сомнение или отрицавшее само существование материи, привело к явному кризису. И лишь немного позднее, в работе В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» (1909), было дано глубокое, материалистическое обоснование последним научным достижениям, раскрыта полная несостоятельность эмпириокритицизма в его объяснении естественнонаучных данных. В. И. Ленин доказал, что материя как объективная реальность не может «исчезнуть», а «исчезает тот предел, до которого мы знали материю до сих пор, наше знание идет глубже...» 1.
В 70 — 80-е годы прошлого века на основе успешного развития естественно-экспериментальных наук, и в частности физиологии и психологии, сформировалось особое, психофизиологическое направление философско-эстетической мысли, пытавшееся воспользоваться методологией, достижениями этих наук и распространявшее сферу своего исследования на всю духов-

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 275.

10
ную деятельность человека, включая искусство и литературу. В свою очередь, это общее направление делилось на различные разновидности эстетических теорий — генетическую, социологическую, психологическую и психофизиологическую.
Философскими корнями психофизиологическое направление уходило в позитивизм, тенденции которого будто вели, на словах, к отрыву теории искусства от философии и, в частности, от теории познания, на практике же — к пропаганде и защите философского идеализма и субъективизма.
Субъективно-идеалистические позиции психофизиологов обусловливали утверждение о независимости духа от материи, признание самостоятельности этих двух основных начал. На таком дуалистическом принципе строили они свое исследование природы художественного творчества.
В центре всех психологических теорий искусства — индивидуальный психический акт. Их герой — создающий или воспринимающий субъект, а предмет анализа — психические процессы, которые возникают в сознании как творящего, так и воспринимающего субъекта. Такой подход характерен для психологической школы в целом. Удачно охарактеризовал его один из представителей этой школы — И. Фолькельт: «Не имело бы смысла описывать эстетическое выражение, игнорируя при этом созерцающего и чувствующего субъекта... Если поставить вопрос таким образом: что мы находим в переживании эстетического выражения? То на него можно ответить лишь путем самоосмысления (Selbstbesinnung) и именно оно убеждает нас, что выражение (Ausdruck) производит одновременно впечатление на каждого как на созерцающего и чувствующего субъекта» 1. Одной из главных целей, таким образом, становится исследование психологии самого автора художественного произведения. «Задача... может быть выражена так: изучив все эстетические особенности известного художественного произведения, связанные с его формой и содержанием, — определить в терминах научной психологии особенности душевной организации его автора»2. Подобные задачи ставятся даже в отношении целых художественных стилей: «Если уяснить себе, на какие различные душевные функции опираются различные стили, это облегчит возможность не только узнать, но и воспринять их»3.
Психофизиологической эстетике свойственно было преувеличение роли биологического фактора в эстетической деятельности человека. Биологический подход к изучению эстетических явлений выразился, например, в так называемой теории экономии мышления, идущей от Э. Маха и занимающей большое ме-

1 Vоlkelt I. Das Aestetische Bewustsein. В., 1920, S. 19 — 20.
2 Эннeкeн Э. Опыт построения научной критики. (Эстопсихология.) СПб., 1892, с. 36.
3 Мюллер-Фрейенфельс Р. Поэтика. Харьков, 1923, с. 194 — 195.

11
сто в теоретических построениях психофизиологов. Возникшая на основе экспериментальных физиологических данных теория «наименьшей траты сил» или «экономии мышления» была перенесена затем в сферы лингвистических и теоретико-эстетических исследований, в область психологии творчества.
Большие успехи в данной области, как показал исследовательский опыт основоположника психологического направления науки о языке и литературе в России А. А. Потебни, возникли на основе пристального изучения конкретной природы словесного искусства. Ученый испытал влияние идей Гумбольдта, Штейнталя, Лацаруса, особенно в начале своей деятельности. Именно своим зарубежным учителям он обязан развитием субъективно-идеалистических взглядов на некоторые вопросы языка и мышления. В целом же ему была свойственна промежуточная (между материализмом и идеализмом) позиция. Позже, отталкиваясь от идей своих предшественников, Потебня создал собственные оригинальные концепции языка и поэтики.
Существенным недостатком всех ответвлений психологической школы является то, что текст художественного произведения, его структура по существу игнорируются. «Достаточно подойти с психологическим методом к любому художественному произведению, — писал Б. Энгельгардт, — как оно внезапно исчезает, словно проваливается куда-то, а взамен его перед исследователем оказывается сознание поэта, как поток разновидных психических процессов, внутренне не связанных между собою, а только внешне объединенных общностью родового понятия (процессы художественного творчества и пр., и пр.)» 1.
Потебня же с самого начала занимал иную позицию. Изучая психологические законы обыденного и художественного мышления и восприятия, он всегда имел в поле зрения слово, художественный текст. И занимали его прежде всего вопросы самой структуры слова. В этом и заключается огромное значение его теории для современного литературоведения.
Все более укрепляющийся культ положительного знания, огромная притягательная, убеждающая сила опыта, эксперимента рождали уверенность в том, что, заимствуя методику и методологию точных наук, литературоведы и лингвисты будут в состоянии, наконец, решить свои сложные специфические проблемы.
Психологическое направление в русском литературоведении получило широкое развитие в конце XIX — начале XX в. Многочисленные ученики А. А. Потебни составили так называемую «харьковскую группу»: Д. Овсянико-Куликовский, А. Горнфельд, В. Харциев, Т. Райнов, Б. Лезин и др. На страницах не-

1 Энгельгардт Б. Формальный метод в истории литературы. Л., 1927, с.19.

12
периодического издания «Вопросы теории и психологии творчества» они развивали взгляды своего учителя, разрабатывали проблемы языка и мышления, психологии художественного и научного творчества. Но задолго до выхода первого тома указанного издания многие его участники, и в первую очередь Д. Н. Овсянико-Куликовский, пропагандировали свои положения в других научных и популярных органах печати, в лекциях и монографиях. Общеметодологические принципы анализа, выработанные Потебней на лингвистическом материале, Овсянико-Куликовский широко использовал преимущественно в области изучения русской классической литературы. «Вопросы теории и психологии творчества» в известной мере организационно подкрепляли факт широкого распространения определенных воззрений и подходов к изучению духовной деятельности человека, подчёркивали существование психологического направления в русском- литературоведении, хотя никто из участников группы не пользовался этим термином.
Ближайшие ученики и последователи А. А. Потебни усвоили сильные и слабые стороны деятельности своего учителя. Наряду с глубоко научными конкретными разысканиями и выводами Потебни в области общего языкознания, в исследовании природы поэзии и творчества вообще, его философские воззрения обнаруживали зависимость от господствовавшего в то время позитивизма. В еще большей степени эта зависимость ощущалась в работах последователей Потебни. Всем им, но в разной мере, присущ эклектизм в обосновании проблем лингвистики, поэтики и психологии художественного творчества.
Но вместе с тем психологическое направление в русском литературоведении сыграло большую роль в разработке вопросов взаимосвязи языка и мышления, теории художественной образности, психологии творчества и восприятия художественных произведений, в исследовании историко-литературного процесса.
Из всех последователей А. А. Потебни наиболее выдающимся ученым был Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский (1853 — 1920), оказавший большое влияние на становление и развитие психологического направления в русском литературоведении. Подобно учителю, он начал свою научную работу в области лингвистики. Однако его интересовали и вопросы литературы. Чтением лингвистических курсов началась и его преподавательская работа в университетах. Большая часть его преподавательской работы протекала в стенах Харьковского университета, где до 1891 г. читал лекции и А. А. Потебня. Будучи уже профессором, Овсянико-Куликовский с увлечением слушал его лекции по синтаксису и теории словесности. Он основательно изучил его труды по философии и психологии языка, особен-

13
но выделяя из них «Мысль и язык», «Из записок по русской грамматике».
И все же в критике и литературоведении Овсянико-Куликовский достиг, пожалуй, гораздо большего успеха, нежели в лингвистике. Его научной и преподавательской работе в университете с самого начала сопутствовала «литературная работа», как он называл свои выступления в журнале «Слово», газетах «Одесские новости» и «Харьковские губернские ведомости». В последний период деятельности он целиком посвятил себя журналистике и литературоведению, исследуя по преимуществу проблемы русской классической литературы.
Уже в начале 70-х годов Овсянико-Куликовский, тогда еще студент-филолог Одесского университета, завязывает знакомства в кругах местной интеллигенции. Вспоминая впоследствии об этом периоде жизни, он отмечал существенную черту в своем тогдашнем поведении, «не лишенную некоторого психологического интереса»1. Он назвал ее «непреднамеренным приспособлением» к окружающей среде, какой бы разнообразной по .взглядам она ни была. В воспоминаниях дается соответствующее объяснение, сводящееся к особому психологическому складу его характера. («Но, приспосабливаясь, я не подлаживался».) Эта «не лишенная психологического интереса» черта его характера сохранилась и в последующие периоды, определяя его позицию по отношению к различным группировкам и разнообразнейшим событиям общественно-политической жизни России.
Приехав в 1876 г. в Петербург для усовершенствования своих познаний в области санскрита и сравнительной грамматики индоевропейских языков, Овсянико-Куликовский входит в круг радикальной молодежи. Штудируя Маркса, Лассаля, Чернышевского, он одновременно увлекается историей русского раскола и сектантства.
Время это было тревожным: широкий резонанс в стране получила студенческая демонстрация на площади у Казанского собора. Преследование самоотверженных «землевольцев» вызвало к ним сочувственное отношение широких кругов демократической интеллигенции. .Укреплялись связи Овсянико-Куликовского с радикальной молодежью, все больше и больше ощущал он себя «частицей в огромной сфере оппозиционно настроенного общества». Однако с антипатией он относится к программе «бунтарей», леворадикальному крылу народнического движения. Не вызывают у него сочувствия и «пропагандисты-лавристы» с их утопической, по его мнению, работой в деревнях по подготовке крестьян к революции. «У меня самого, разумеется, и в помине не было определенной политической программы, —

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания. Пг., 1923, с. 181.

14
вспоминал он позже, — а было только увлечение идеалом социализма — перспективой его чаемого осуществления в более или менее отдаленном будущем, независимо от этих затей «пропаганды», «агитации», «бунтарства», которые казались мне «покушением с негодными средствами»... И, движимый этими, на , добрую долю инстинктивными, влечениями, симпатиями и антипатиями, я вращался в радикальных кругах, как в своей родной стихии, и, не спеша, подвигался вперед — к выработке более определенных и более осмысленных политических воззрений, чего, до известной степени, мне удалось достичь года три-четыре спустя, уже за границей» 1.
Летом 1877 г. Д. Н. Овсянико-Куликовский командируется за границу для пополнения своих знаний с перспективой занять потом кафедру сравнительного языкознания и санскрита в Одесском (Новороссийском) университете. За пять лет пребывания за границей, живя в Праге, в Париже, часто посещая Женеву, он установил тесные связи с русской политической эмиграцией того времени — М. П. Драгомановым, Н. И. Зибером, П. Л. Лавровым, Г. А. Лопатиным, Н. В. Чайковским, Н. А. Морозовым. У Зибера он, по его собственному признанию, «научился разбираться в вопросах социализма вообще, марксизма в частности»2. Знакомство молодого ученого с идеями марксизма носило поверхностный характер, не позволив ему впоследствии пойти дальше позиций легального марксизма.
Еще в студенческие годы .начался процесс интенсивного освоения Овсянико-Куликовским философской, лингвистической и литературоведческой мысли, зарубежной и отечественной. Наряду со специальной литературой по общему и сравнительному языкознанию (Штейнталь, Гумбольдт, Бопп, Потт, Шлейхер, Макс Мюллер, Якоб Гримм и др.) — и в известной мере подготовленный ею к восприятию позитивизма, — он с увлечением штудирует труды Огюста Конта (сначала по статьям Писарева, Лесевича, Михайловского, а затем и по первоисточникам). К этому вскоре добавилась и механистически истолкованная теория эволюции Г. Спенсера, В результате Овсянико-Куликовский становится, по его словам, «горячим приверженцем позитивной философии» и, как полагалось позитивисту, непримиримым противником всякой «метафизики». Он непоколебимо уверовал в социологию — «венец научного здания», науку наук, как тогда многие считали. Ему казалось, что «она откроет законы социальной жизни и прогресса и тем самым даст человечеству возможность преодолеть все отрицательные стороны, все бедствия и недуги цивилизации»3.

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 111.
2 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 144. Здесь и далее (кроме оговоренных случаев) курсив автора.
3 Там же, с. 23.

15
В становлении литературоведческих взглядов Овсянико-Куликовокого, по его собственному признанию, большое значение приобретал «натуральный психологизма его мышления, его природная склонность изучать не столько историю интересующих его явлений, сколько психологию развития этих явлений. Под воздействием работ А. А. Потебни Овсянико-Куликовский выработал в себе устойчивое стремление подходить ко всякому явлению языка и литературы с целью раскрытия его психологической сущности. Научная литература по психологии стала его «излюбленным» чтением». Под влиянием общего в то время увлечения экспериментальными методами такой подход становится в литературоведческой деятельности Овсянико-Куликовского системой методологических принципов исследования литературы.
Психологизм как метод в исследовании литературы был характерным явлением буржуазной литературоведческой науки конца XIX в., что знаменовало переход некоторых ее представителей от крайнего позитивизма к интуитивизму. По этому же пути шел и Овсянико-Куликовский. Но во второй половине 90-х годов, видимо, под впечатлением идей экономического материализма, он переходит на позиции легального марксизма, сотрудничает в журналах «Новое слово» и «Жизнь». Не только общение с буржуазными литераторами, участвовавшими в указанных журналах, но и тесное сближение с революционными социал-демократами, задававшими тон этим органам печати, в известной мере отразилось на литературной деятельности Овсянико-Куликовского. Влияние идей легального марксизма обнаруживалось в его попытках соединения субъективно-психологических принципов анализа литературных явлений с рассмотрением их экономической обусловленности, зависимости от условий общественной жизни. Особенно заметно эти тенденции проявились в его статьях по современной литературе, и в частности в оценках творчества Горького.
Соединение это носило чисто механический характер, а увлечение идеями марксизма было столь же кратковременным, как и поверхностным. После поражения революции 1905 г. Овсянико-Куликовский, как и множество других буржуазных демократов, резко повернул в сторону либерализма. В эти годы он ведет преподавательскую работу в Петербургском университете и на Высших женских курсах, сотрудничает в «Вестнике Европы», заведуя его беллетристическим отделом, а с 1912 г. становится одним из редакторов этого умеренного либерально-буржуазного журнала.
В. И. Ленин в 1910 г. (в период сотрудничества в этом журнале Овсянико-Куликовского) писал: «Есть направление у «Вестника Европы» — плохое, жидкое, бездарное, но направление, служащее определенному элементу, известным слоям буржуазии, объединяющее тоже определенные круги профессорской,

16
чиновничьей и так называемой интеллигенции из «приличных» (желающих быть приличными, вернее) либералов» 1.
Журнал, отрицательно относясь к революционным методам борьбы, выступал за проведение мирных реформ, имея перспективу создания в России конституционной монархии. После февральской революции 1917 г. «Вестник Европы», возглавляемый Овсянико-Куликовским, выступал за Временное правительство против большевиков и поддерживал корниловщину.
Не отождествляя полностью позицию журнала с расплывчатыми и эклектическими воззрениями его редактора-издателя Овсянико-Куликовского, нельзя все же не отметить, что эта позиция оказалась наиболее соответствующей тем политическим симпатиям, какие сложились у него к концу жизни.
Последние два года 1919 — 1920 Овсянико-Куликовский жил в Одессе, работая над «Воспоминаниями», в которых осветил некоторые периоды своей жизни и научной работы.

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 48, с. 3 — 4.

17
ГЛАВА ВТОРАЯ. Годы студенческие... Начало научной работы Д. Н. Овсянико-Куликовского


На склоне своей жизни, в суровые годы гражданской войны, когда решались исторические судьбы России, Д. Н. Овсянико-Куликовский, находившийся тогда в Одессе, перебирая в памяти события прошлого, уносился в своих «Воспоминаниях» к далеким годам студенчества. Именно в эти годы, по его мнению, Закладывался фундамент его научных интересов.
В 1871 г. бывший гимназист, грезивший об «ученой карьере», Д. Овсянико-Куликовский поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. Наконец осуществилась его давняя мечта, наступила пора студенчества. Вначале не все складывалось удачно, шло не так, как задумывалось. Уже на втором курсе пришлось расстаться со столицей и лучшим университетом России того времени. После тяжелого тифа он был вынужден по настоянию врачей переехать на юг, в Одесский университет (тогда он назывался Новороссийским). Но профессорско-преподавательский состав этого университета оказался довольно сильным, способным поддержать в юном студенте горячий порыв к знаниям, к овладению науками.
Уже в симферопольской гимназии (в 1867 — 1871 гг.) определилась основная направленность умственного развития любознательного юноши. Несмотря на упорное стремление не отставать по всем предметам гимназического цикла наук, все-таки наибольших успехов он добился в сфере изучения языков, литературы, истории... Склонность к филологии в широком смысле этого понятия заставляла его целеустремленно интересоваться книгами по древней истории, учебниками и серьезными исследованиями, греческим языком, не входившими в программу гимназического курса.
В университет Овсянико-Куликовский пришел уже хорошо подготовленным молодым человеком, с желанием пополнять и расширять свои знания, с тайной честолюбивой мечтой о «карьере ученого», о «славе», с твердо устоявшимся в его сознании «культом науки». В университете уже на первых курсах он убе-

18
дился, что облюбованная им область сравнительного языкознания и санскрита — именно та специальность, которой следует отдать все свои силы и способности. И он устремился в эту область, погрузившись в изучение фактического материала. С увлечением штудируя грамматики, словари и тексты, он ощущал пробелы в знаниях «основных начал», исходных принципов. Но это пока его не останавливало, не гасило его рвения к науке. Он легко и свободно усваивал спряжения, с упоением читал «Сравнительную грамматику» Ф. Боппа, «Компендиум» А. Шлейхера. От этих известных и признанных лингвистических сочинений он перешел к книгам Фика и Леокина... И ему тогда казалось, что избранную им область науки — сравнительную грамматику индоевропейских языков — он уже изучил и будто бы знает глубоко и полно. Однако такие опрометчивые мысли могли возникнуть как результат и проявление гимназической самоуверенности, еще присущей сознанию молодого студента.
Об этом Д. Н. Овсянико-Куликовский не преминул упомянуть в своих мемуарах, которые он писал на склоне лет, умудренный опытом жизни.
«Что такое студент? Это — такой молодой человек, который — предположительно — приобщается или может приобщиться к «настоящей науке». Но этим вопрос не исчерпывается. Ибо студент, кроме того, есть такой молодой человек, в котором еще жив гимназист. Гимназист в студенте упорно держится по крайне мере на первых двух курсах и только на третьем постепенно стушевывается, чтобы уступить место созревшему молодому человеку, которому поскорее нужно получить диплом и вступить в «настоящую жизнь», минуя «настоящую науку».
От такого полуиронического общего определения сущности студента он переходит затем на вполне серьезный тон и характеризует собственное свое состояние той поры, свои помыслы и надежды: «Я был студент с заранее готовыми научными интересами и даже с «культом науки» и — соответственно — с мечтами о карьере ученого, даже о «славе», но и во мне гимназическое, конечно, сидело довольно прочно, выражаясь как в тысяче мелочей душевного обихода, так и в напряженном и наивном стремлении — «ваять и выучить всю науку», причем едва-едва мерцала догадка о том, что существует особый тип мышления, именуемый научным или научно-философским, и что недаром в инвентаре высшего мышления значатся такие отделы знания, как логика и методология...» 1.
До овладения логикой научного мышления и особенно до выработки собственной методологии научного исследования было еще очень далеко. В студенческие годы у Овсянико-Куликов-

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 75 — 76.

19
ского превалировали лингвистические интересы. Лингвистика отодвигала на второй план все другие его привязанности, в том числе и литературу. И на произведения русской древней классической литературы, равно как и на шедевры мировой литературы, он смотрел глазами лингвиста, видя в них прежде всего материал, подтверждающий или опровергающий языковедческие теоретические положения и выводы.
Преобладание лингвистических интересов сохранялось у Овсянико-Куликовского долгие годы и после университета. Даже тогда, когда он в 90-е годы целиком сосредоточился на проблемах литературоведения, в основном на истории русской классической литературы, в его работах заметно давала себя знать его солидная лингвистическая подготовка.
Но было бы неверно представлять Овсянико-Куликовского в студенческие годы этаким анахоретом-затворником, целиком погрузившимся в ученые фолианты. Он стремился согласовать в некоем синтезе науку и жизнь, свои научные занятия с животрепещущими вопросами общественной жизни. Один из таких вопросов — .положение народа — особенно привлекал его внимание.
Д. Н. Овсянико-Куликовский в студенческие годы, как и впоследствии, не был народником в собственном смысле этого слова. Но мысли о народе, о его тяжелом положении и путях выхода на широкую дорогу прогресса всегда занимали его и с годами становились все более настойчивыми и неотвязными. По признанию самого Овсянико-Куликовского, сделанному позднее, он не верил в возможность скорой народной революции, его не удовлетворяла кружковая замкнутость и пропагандистская деятельность активных революционеров, — все это казалось ему наивной детской игрой. Широко распространенная идея неоплатного долга привилегированных классов перед народом, т. е. в основном угнетенным русским крестьянством, не имела над ним власти догмата, как для большинства народников. «В целесообразность пропаганды в народе, в спасительность восстания, в возможность революции я не верил. «Пугачевщина» внушала мне отвращение», — резюмировал он впоследствии1. А в те годы ему хотелось найти другие пути изменения жизни народа, отыскать движущие силы, способные на такие изменения. Одну из таких сил молодой студент, поверхностно познакомившийся с западноевропейскими социалистическими учениями, увидел в религиозной сфере — в расколе и сектантстве.
Между прочим, оппозиционность раскольников и сектантов официальной церкви и государству, их трудолюбие, организованность и сплоченность, позволявшие преодолевать всевозможные трудности и препятствия, чинимые властями, привлекали в

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 26.

20
то время также внимание и русских народников. В борьбе с самодержавием последние пытались использовать и эту категорию недовольных и протестующих против установленного порядка жизни, не вникая особенно в побудительные, идейные причины их протеста. Молодого Овсянико-Куликовского эти религиозные течения привлекали как проявление творческих сил народа, его духовной самодеятельности.
На последнем курсе университета (1876 — 1877 гг.) Овсянико-Куликовский сильнее, чем когда-нибудь раньше, ощущал воздействие веяний общественной жизни на развитие его духовного мира. Занятия научными предметами, и прежде всего языкознанием, не мешали ему интересоваться социальными проблемами, пристально вглядываться в текущие события я жадно поглощать социалистическую литературу во всем разнообразии ее идейного спектра — от социалистов-утопистов, Драгоманова, Лаврова и Бакунина до работ Маркса, включая его «Капитал». «В этот памятный для меня год, — вспоминал он, — я стал, на свой лад, социалистом...» 1.
Примечательна эта оговорка — «на свой лад». Она характерна не только для его социалистических взглядов 70 — 80-х годов, но и для его научных исследований: «на свой лад» он стал ученым-лингвистом, но большую известность приобрел он впоследствии как литературовед, «на свой лад» исследовавший историю русской классической литературы.
Первой крупной печатной работой Овсянико-Куликовского явились «Записки южнорусского социалиста», вышедшие в 1877 г., когда он выехал за границу для приготовления к ученой деятельности но кафедре сравнительного языкознания и санскрита.
Пятилетнее (1877 — 1882) пребывание за границей (Женева, Прага, Париж) значительно расширило духовный горизонт молодого ученого. Он быстро вошел в среду русской политической эмиграции, концентрировавшейся тогда в Женеве и Цюрихе, близко познакомился с М. П. Драгомановым, издававшим в Женеве журнал «Громада», с Н. И. Зибером, приобщившим его к марксизму, и с П. Л. Лавровым, редактором журнала «Вперед». Это были представители разных течений русской общественно-политической и философской мысли за рубежом, но с каждым из них он установил тесные, добросердечные отношения. Ближе всего он сошелся с М. П. Драгомановым, видимо, по одинаковой склонности к проблемам национального самосознания украинского народа. Довольно враждебно относился он к пропагандистским народническим статьям журнала «Вперед», хотя к редактору его П. Л. Лаврову он питал чувства симпатии и уважения.

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 34.

21
В первый год пребывания за границей Овсянико-Куликовский увлекся социально-политическими вопросами,, горячо обсуждавшимися в кружках русской эмиграции и на страницах русской зарубежной прессы. На какой-то период времени это увлечение оттеснило на второй план его научные интересы. Практическим результатом увлеченности было издание брошюры «Записки южно-русского социалиста», в которой он опять-таки «на свой лад» истолковывал проблемы социалистических теорий, оценивал характер, идеологическое содержание и направленность современных течений русского освободительного движения
Отношение молодого Овсянико-Куликовского к народническому движению было довольно сложным и неоднозначным. Как уже отмечалось, теоретические суждения народников, отражавшиеся на страницах Лавровского «Вперед», казались ему наивной утопией. Еще более неприемлемыми представлялись ему ригористические предписания о «долге» интеллигенции перед народом, идеи опрощения и отрицания человеческой культуры — науки и искусства. Никакого такого «долга» за собою он не чувствовал. И хотя в известной мере тяготился своим положением богатого помещика, но его привлекала не судьба интеллигента-«опрощенца», а среда той части интеллигенции, которая своим умственным трудом обеспечивала себе существование и умеренный достаток. Поэтому идея народнического разрушения культуры никак не могла быть согласована с культом науки, лелеемым в его сознании с ранних лет. И если к «пропагандистам» лавровской ориентации он относился сдержанно, то о программе подготовки немедленного крестьянского восстания против самодержавия отзывался резко отрицательно. Однако к практическим действиям народников, к героям и в особенности героиням народнического движения он испытывал чувство пиетета. Не разделяя их программных установок, он считал, что движение в целом — значительное явление, заслуживающее к себе внимание мыслящего человека.
Все эти суждения и оценки молодого Овсянико-Куликовского отразились в его «Записках южно-русского социалиста». Воспринятые от Драгоманова, 3ибера и Лаврова, но «на свой лад» осмысленные и истолкованные социалистические идеи приобретали у него такое содержание и форму, которые не могли удовлетворить полностью их авторов. По собственному, более позднему, признанию, ему в то время представлялась «какая-то новая социалистическая идеология, которая должна возникнуть из сочетания национальной идеи (какова, например, украинская), исторически обоснованной, с общечеловеческой идеей социализма, которая иначе, в ее отрешенности от национальной жизни, казалась мне беспочвенной и отвлеченной»1.

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 34.

22
Не удивительно поэтому, что М. П. Драгоманов, увидевший в брошюре молодого социалиста явные отголоски собственной националистической доктрины, отнесся к ней в общем сочувственно, но у всех остальных она вызвала различные возражения, а в газете «Набат» (редактор П. Ткачев) появилась даже резко отрицательная рецензия. Народники-теоретики не могли согласиться с автором брошюры, по-своему толковавшим основные положения их теории, неуважительно отзывавшимся о программе группы «набатовцев».
Другой работой Овсянико-Куликовского, появившейся уже в легальной печати, была статья «Культурные пионеры» (журнал «Слово», апрель 1877 г.), зафиксировавшая его давний (возникший еще в студенческие годы) интерес к расколу и сектантству. Статья получилась довольно слабая, на что указал ее автору М. П. Драгоманов, тоже занимавшийся этой проблемой. Но она отражала взгляды молодого ученого, увлекавшегося и современными вопросами социально-политического характера, и вопросами исторического прошлого, имевшими, однако, актуальное социальное значение. Об этом говорит и появившаяся месяцем ранее в том же журнале «Слово» его популярная статья по общему языкознанию, излагавшая идеи Лазаря Гейгера1.
Работа за границей, особенно в Париже, необычайно расширила познания Овсянико-Куликовюкого в области сравнительного языкознания я санскрита, что, собственно, и было основной целью его поездки. Из всей этой огромной области знаний он выбрал для себя сравнительно небольшой участок, а именно — древнейший период религии и мифологии индусов (ведаизм) и принялся усиленно штудировать тексты Вед под руководством известных парижских ученых (в Ecole des hautes etudes). Накапливаемый материал древних языков и текстов наталкивал его на постановку и решение общих вопросов генезиса и развития религии, мифологии, культуры индусов.
Тогда же, за границей, была почти закончена первая фундаментальная работа, не лишенная недостатков и промахов, но свидетельствующая о незаурядности, большой подготовленности ее автора. Как и большинство неофитов в науке, молодой ученый назвал свой первый серьезный труд длинно и претенциозно: «Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности в связи с ролью экстаза на ранних ступенях развития общественности. 1. Культ божества Soma у древних индусов, в эпоху Вед». Он хотел в самом названии своей первой работы выразить основную идею. Более распространенно содержание этого труда автор резюмировал впоследствии: «Идея была такая: ритм, присущий языку и выражающийся с наибольшею силою в стихе и пении (которые на разных ступенях развития

1 По его книге «Ursprung und Entwickelung der menschlichen Sprache und Vernunft».

23
преобладают над обыденной — «прозаической» — речью), должен был действовать на младенческую психику первобытного человечества возбуждающим, экстатическим образом, он явился стимулом мысли и творчества. Открытие опьяняющих напитков, относящееся к глубокой доисторической древности, дало людям другое средство психического подъема, далеко не безвредное, но зато действовавшее с чрезвычайною, волшебною силою. Язык (речь — пение) и опьяняющий напиток были обоготворены и стали предметом культа, как это случилось и с огнем, открытие которого, предшествовавшее открытию опьяняющих напитков, было отправною точкою человеческой культуры. В древних религиях и мифах должны (гадал я) скрываться отголоски или воспоминания о творческой роли экстаза, вызываемого как ритмом языка, так и действием опьяняющего напитка на ранних ступенях развития общественности. Замысел труда сводился к тому, чтобы собрать и исследовать эти отголоски или воспоминания, дошедшие до нас в так называемых «вакхических культах» древности, каковы культы божества Soma — у индусов, Наома — у древних иранцев, Диониса — у греков, и таким образом подслушать шепот времен первобытных...» 1
«Подслушать шепот времен первобытных» на материале дошедших с тех далеких времен текстов легенд и мифов, религиозных обрядов и исторических данных — эта цель представлялась ему загадочной, увлекательной и плодотворной. Начальные годы его научной деятельности прошли под знаком глубокого постоянного и кропотливого труда по изучению древних языков, истории культур разных народов, понимаемых в целостности их становления и развития. Разделяя уже в то время основные принципы эволюционной теории Г. Спенсера, Э. Тейлора и других .философов, молодой ученый стремился решать как общие, та» и частные вопросы социально-психологического порядка, относящиеся к области религиозных верований, культа и мифа в их древнейших и наиболее архаических формах.
Так тесно переплетались в сознании и деятельности Овсянико-Куликовского в период его заграничного пребывания самые актуальные, животрепещущие социальные вопросы русской жизни и сугубо научные проблемы самого архаического свойства. Эти, казалось бы, трудно соединимые интересы мирно уживались в его сознании.
Летом 1882 г. закончился срок пребывания за границей, и Овсянико-Куликовский выехал из Парижа на родину. Со смутным опасением приближался он к границе Российской империи, предполагая, что его связи и знакомства с русскими политэмигрантами хорошо известны царской охранке. А «Записки южно-русского социалиста», думалось ему, вероятно, специаль-

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 35 — 36.

24
но изучались чиновниками департаментов полиции и жандармерии. Но, против ожидания, все обошлось благополучно.
Возвратившись на родину, Овсянико-Куликовский вынужден был сразу заняться устройством своих дел, и прежде всего позаботиться о поступлении на работу в, какой-нибудь университет. К этому времени его отец, богатый помещик, живший на широкую ногу и много тративший на неудачные, убыточные предприятия, окончательно разорился. Большое родовое имение Каховка было продано для погашения более чем миллионного долга. Молодому ученому, претендующему на доцентуру, нужно было теперь самому думать, как прокормить семью. Зимой 1882 г. он обратился на историко-филологический факультет Московского университета с ходатайством о присвоении звания приват-доцента. В качестве диссертации он представил извлечение из подготовленной за границей рукописи о культе божества Сома у индусов в эпоху Вед, напечатав отдельной брошюрой главу «Миф о соколе, принесшем цветок Сомы». На основании отзывов известных профессоров Московского университета В. Ф. Миллера и Ф. Ф. Фортунатова диссертация была одобрена и Овсянико-Куликовскому присвоили звание приват-доцента. Получив звание, он направился в Одесский университет и в январе 1883 г. начал там читать лекции по санскриту и по сравнительной грамматике древнеиранских языков.
С этого года начался путь Овсянико-Куликовского — ученого-лингвиста и литературоведа, совмещавшего чтение лекций в университете с занятиями литературной работой в «Одесских новостях», где он печатал статьи по русской и зарубежной литературе, литературные обозрения или, как тогда называли, литературные фельетоны на разные темы.
Попервоначалу не всегда и не псе шло гладко в его педагогической деятельности приват-доцента Одесскою университета. Впоследствии, много лет спустя, обозревая пройденный путь, он не без иронии отвечал на вопрос: «что такое молодой ученый в начальном периоде преподавательского стажа в высшей школе? <...> Это такой «молодой ученый», в котором еще живехонек студент, незрелый адепт науки, воспринимающий ее одновременно и с наивностью, и с мудрованием, и с робостью, и с самонадеянностью неофита. Он еще не приспособился к новому положению, он в синклите ученых — homo novus, но ему с первых же дней поневоле приходится играть роль «настоящего» ученого, «настоящего» профессора. Он, конечно, чувствует, что, говоря по совести, он далеко еще не «настоящий», но ведь нельзя же это чувство выставить напоказ... Приходится его скрывать, да и само оно норовит прятаться, что, однако, не всегда удается. Очень трудно выдерживать роль; не сбиваясь с тона. Изо дня в день симулировать и диссимулировать — задача нелегкая. «Молодой ученый», еще не «настоящий», вдруг возьмет да и заговорит (и даже печатно) тоном настоящего, авторитет

25
ного ученого, — и непременно попадет впросак. Или вдруг заробеет, сконфузится и обнаружит скрытого в себе студента, угнетаемого страхом — как бы не «срезаться» 1.
Преподавательская практика в университете ежечасно доказывала молодому ученому необходимость пополнения своих знаний в избранной им области науки. А область эта была достаточно широкой, включающей в себя и санскрит, и сравнительную грамматику, и синтаксис современного русского языка, и литературу, и психологию, социологию, и фундаментальные проблемы философии...
Накопление знаний шло двумя путями. Первый — экстенсивный — приводил к ликвидации пробелов в эрудиции, шло непрерывное накопление материала: фактов, явлений, освоение чужих концепций. Второй — интенсивный — это путь научного углубления освоенного материала. Познание идет не только вширь, но и вглубь, постепенно проникая в суть вещей и явлений. Вырабатывается а догматическое, научное мышление, ученый приобретает навыки обращения с относительными истинами, он критически оценивает концепции ученых, подвергая сомнению ранее установившиеся догмы и распространенные идеи, претендующие на незыблемость и непогрешимость. На основе изучения старых концепций, а иногда и на прямом их отрицании он вырабатывает свою позицию, стремясь глубже и вернее объяснить сущность явлений.
Тем не менее, Овсянико-Куликовский не мог посвятить свою жизнь целиком научным проблемам, занимавшим его, так как приват-доцентура не обеспечивала в достаточной степени его материальное положение. Для дальнейшего продвижения по службе и улучшения материального положения необходимо было получить ученую степень доктора, и он приступает к работе над докторской диссертацией, тему для нее он выбрал из области хорошо знакомой, остановившись на образе бога огня в мифологии индусов. За два года диссертация «К истории культа огня у индусов в эпоху Вед» была написана и представлена в 1887 г. к защите в Одесском университете. И хотя диссертация была успешно защищена и дала ему степень доктора, она не стала крупным событием в жизни ученого, а явилась лишь итоговым трудом, завершающим его разработки в области истории культуры древних народов. И сама эта область науки постепенно утрачивала для него свою привлекательность.
Все более усиливался интерес Д. Н. Овсянико-Куликовского к проблемам социологии и психологии, преодолевалась его прежняя неприязнь к кардинальным метафизическим вопросам миропонимания и человеческого бытия, хотя эти вопросы представлялись ему в свете идеалистической философии. В идеалистическом миропонимании он усматривал вечную основу, на

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 125.

26
которой базируется научное и религиозное, художественное и морально-этическое творчество человека вообще и его личное сознание в частности.
К концу 80-х годов ученый обратился к изучению проблем как общей, так и социальной психологии. Обратившись к новой французской школе психологов (во главе с Рибо) и другим ученым, он находил в их трудах (о психологии личности, психологической наследственности и различных психологических отклонениях) разъяснение многим вопросам, его волновавшим и оттачивавшим его прирожденный, как он считал, психологизм. Это помогало ему глубже понять процессы в области речевой деятельности человека и мифологии, которыми он уже занимался, а также процессы в области художественного творчества писателей. Постепенно психология, ее экспериментальные приемы и методика превращались в его научной деятельности из предмета изучения в орудие познания, в метод исследования сначала явлений языка и мифологии, а затем творчества русских писателей (Тургенева, Толстого, Гоголя и Пушкина), истории русской интеллигенции.

27
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Учителю подобный... Освоение методологии А. А. Потебни

После защиты докторской диссертации, проработав всего год в Казанском университете, Д. Н. Овсянико-Куликовский принял приглашение на должность профессора Харьковского университета. Там протекала большая часть его педагогической деятельности (1888 — 1905). Здесь же произошло тесное сближение молодого профессора с Александром Афанасьевичем Потебней (1835 — 1891), первое знакомство с которым состоялось еще в 1884 г., когда Овсянико-Куликовский приезжал в Харьков на диспут по своей работе «Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности», представленной на соискание степени магистра сравнительного языкознания и санскрита. Одним из его оппонентов был А. А. Потебня. С тех пор прошло пять лет, но пиетет, с каким относился Овсянико-Куликовский к своему учителю и заботливому покровителю, еще более возрос и превратился в страстное желание овладеть научной методологией этого выдающегося ученого.
А. А. Потебня — преимущественно исследователь-лингвист, исследующий в первую очередь проблемы общего и сравнительного языкознания, процессы возникновения и развития языков как средства общения и творчества. В основе его лингвистических теорий лежали идеи западноевропейских ученых (В. Гумбольдта, Г, Штейнталя и др.), которые получили в его работах и лекциях дальнейшее развитие и совершенствование.
Блестящий, лектор, не «читавший», а вдохновенно творивший во время лекций и приобщавший к творчеству идей и научных гипотез своих слушателей, он не спешил публиковать материалы лекций и научных изысканий. При его жизни стала достоянием печати лишь небольшая доля того, что сделано им за долгие годы профессорской деятельности в Харьковском университете. Он так и не успел основательно обобщить огромный экспериментальный материал, подготовленный им к лекционным курсам, привести в единую систему наблюдения, идеи, гипотезы, рассеянные в различных его публикациях.

28
Из всех общих работ А. А. Потебни, посвященных вопросам лингвистики и теории словесности, наибольшее значение имеют три важнейших труда: «Мысль и язык» (впервые опубликован в 1862 г.), «Записки по русской грамматике» (тт. 1 — 2), «Из записок по теории словесности». Последняя работа, как и второй том «Записок по русской грамматике», были изданы уже после смерти ученого. Они оформлены его учениками на основе записанных ими лекций и оставшихся у него в архиве подготовительных материалов. В них изложены основные положения его лингвистической теории, которые служили научной базой рассмотрения некоторых проблем развития художественной литературы, процессов научного и художественного мышления. Исследование вопросов языка и литературы сливалось в его деятельности в единое и неделимое целое, дополняя и расширяя. друг друга. Неразъединимость, слиянность проблем лингвистики и литературоведения в трудах ученого позволили современному исследователю обозначить сумму теоретических положений А. А. Потебни, относящихся к литературоведению, как «лингвистическую поэтику»1.
Придерживаясь субъективно-идеалистической позиции в понимании языка, Потебня рассматривал слово прежде всего «как творческий акт речи, а не как коммуникативную единицу»2. В слове он выделял три структурных элемента: 1) «внешний знак значения», 2) «внутренний знак значения», или представление, и 3) «само значение». Иначе говоря, всякое слово имеет знак значения — как звук и как представление3. Потебня обратил внимание главным образом на второй элемент, который он называл внутренней формой слова. Это понятие является важнейшим для дальнейших рассуждений ученого о поэтичности слова, о художественности литературных произведений; понятие внутренней формы слова — краеугольный камень его «лингвистической поэтики».
Что же такое внутренняя форма слова в понимании А. А. Потебни?
Занимаясь в то время теми же вопросами, Д. Н. Овсянико-Куликовский пояснял это понятие на примере слова «молокосос»: «Я, хорошо знаю, что «молокосос» значит собственно «сосущий молоко», «грудной младенец», но я обозначаю им вовсе не грудного младенца, а, например, легкомысленного молодого человека, который куражится не по заслугам. Это — перенесение, сравнение <...> Кроме значения («молодой человек, который и т. д.»), здесь есть еще образ, в котором данное понятие воплощается или по крайней мере может воплотиться. Пред-

1 См. кн.: Академические школы в русском литературоведении. М., 1975, (разд. «А. А. Потебня»), с. 308.
2 Виноградов В. В. Современный русский язык. Вып. I. М., 1938, с. 10.
3 Потебня А. А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905, с. 19.

29
ставление навязывается самим словом <...>. Нам важно не столько самое осуществление художественности, сколько стремление к ней, ее возможность, и для упрощения задачи можно допустить, что она осуществляется. Допустим именно, что, называя молодого человека «молокососом», я в самом деле мыслю при этом образ младенца и сознаю всю иронию, всю соль этого сравнения, этой метафоры. В таком случае слово здесь уже не просто знак, как «дом», «человек» и т. д. Оно — образно, художественно. Такие слова будем называть, вслед за Потебнею, словами с внутреннею формою: кроме внешней (звуковой) формы и значения, в них есть еще представление, и вот именно отношение представления к значению и составляет внутреннюю форму слова» 1.
Изначально любое слово имело внутреннюю форму, изначально ему была присуща образность, и по сути своей оно было поэтично. «Первое слово уже есть поэзия»2, — замечал Потебня.
Слово, сохраняющее внутреннюю форму, образно, а значит и поэтично, ибо в основе поэзии лежит образность. Но не всякие слова сохраняют свою внутреннюю форму, некоторые из них ее утратили, стали от частого употребления привычными, их поэтичность как бы стерлась в обыденной речи. Образование в языке понятий, абстрагирующих значение слова от конкретно-чувственного представления, также ведет к потере внутренней формы, т. е. поэтичности слова. Этот постоянный процесс в языке подготавливал условия для возникновения прозы, оперирующей в основном понятиями и сущность которой — «в известной сложности и отвлеченности мысли»3. Но и поэзия и проза — явления языка, категории языкового порядка, поэтому Потебня предлагал рассматривать их параллельно, в тесном соотношении.
Однако потеря внутренней формы у некоторых слов не означает «порчи» всего языка, потери им поэтичности. В живом развитии языка или в поэтическом контексте слова вновь могут обретать внутреннюю форму и становиться образами. Потебня приводит пример, как слова «гаснут» и «веселье», потерявшие внутреннюю форму, обретают свою образность в поэтическом контексте пушкинского стихотворения: «безумных лет угасшее веселье». В языке происходит постоянный процесс обновления внутренней формы слов. Если бы такого процесса не существовало, все слова нашей речи давно бы потеряли свою внутреннюю форму, свою образность, потускнели и стали бы ординарными. Но существование и развитие поэзии свидетельствует о постоянном обновлении образных значений слов и о, меняющем-

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Язык и искусство. СПб., 1895, с. 23.
2 Потебня А. А. Мысль и язык, с. 150.
3 Там же, с. 168.

30
ся характере самой поэзии, зависящей от состояния языка в каждую историческую эпоху.
Потебня устанавливал прямую и полную аналогию между отдельным словом и целым художественным произведением. В поэтическом произведении, как и в слове, он находил те же три элемента: 1) «внешнему знаку значения» слова, т. е. членораздельному звуку, соответствует внешняя форма произведения, его словесная (в отличие от других искусств) воплощенность; 2) внутренней форме слова соответствует художественный образ или система образов литературного произведения, которые лишь обозначают, символизируют его содержание, не являясь таковыми; 3) и, наконец, третий элемент произведения — его содержание, обозначенное художественным образом, соответствует лексическому значению в слове.
Это важнейшее положение учения А. А. Потебни, лежащее в основе его теории литературного произведения, художественного творчества и восприятия его продуктов читательской массой. Весь комплекс вопросов, поставленных и решаемых в его трудах, разрабатывался в дальнейшем учениками: Д. Овсянико-Куликовским, А. Горнфельдом, В. Харциевым, Б. Лезиным и др.
В своих лекциях по теории словесности, прочитанных в Харьковском университете, А. А. Потебня исходил из положения об органической связи языка и мышления, восходящего к учению В. Гумбольдта. Д. Овсянико-Куликовский за несколько месяцев до переезда из Казани в Харьков опубликовал в журнале «Русская мысль» (в 1887 г.) статью, в которой развивал идею связи языка с мышлением, в том числе и художественным мышлением. Когда Потебня прочитал эту статью, он сказал ее автору: «Знаете ли, вот уже несколько лет подряд я читаю курс по теории словесности , где идея, аналогичная вашей, проводится систематически и обосновывается на фактах языка и образного мышления»1.
Так на первых порах независимо друг от друга они разрабатывали одни и те же вопросы, касающиеся связи языка и образного художественного мышления, хотя у молодого профессора «это были смутные, неустойчивые предположения и научные догадки». У Потебни же скрупулезное исследование этой проблемы сложилось в стройную, хорошо аргументированную систему, которая не получила еще своего печатного закрепления, но последовательно проводилась в его лекциях по теории словесности.
Д. Овсянико-Куликовский сразу же, в первый год пребывания в Харьковском университете, стал аккуратно посещать лекции своего учителя. Он стремился не только обогатить свою па-

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 171.

31
мять обильным фактическим материалом, но прежде всего проникнуть в самую сущность системы взглядов, понять логику мысли и умозаключений, овладеть методом научного исследования большого ученого. Лекции по синтаксису и особенно курс теории словесности оказали огромное воздействие на Д. Овсянико-Куликовского. «И когда я прослушал его, — вспоминал он впоследствии, — новый мир мне открылся... Я воспринял научный метод Потебни. А это было главное, без чего нельзя было приступить к самостоятельной работе в данной области» 1.
И подобно учителю, Д. Овсянико-Куликовский целиком по- грузился в глубокое изучение лингвистических проблем, не ослабляя, однако, своего интереса к вопросам психологии, художественного мышления, творчества русских писателей. С 1892 г. он вплотную приступил к работе над материалами сравнительного и исторического синтаксиса «по методу и в духе идей Потебни». Тогда же он написал статью «А. А. Потебня как языковед-мыслитель», которая была опубликована в «Киевской старине» (1893) и вышла отдельной брошюрой. В ней содержалось популярное изложение научных открытий и идей Потебни, рассчитанное на широкие круги интересующихся вопросами языкознания. Для самого же автора эта работа была формой подведения некоторых итогов — в осмыслении метода и идей Потебни, а также в прояснении собственных намерений и поисков своих путей в науке.
Личное общение с Потебней было недолгим. Д. Овсянико-Куликовский прослушал его курсы по синтаксису и теории словесности в 1889/90 учебном году, а в следующем, 1891 г. А. А. Потебня умер. Смерть учителя еще больше подтолкнула его к усиленному изучению тех же научных проблем и продолжению его дела. Осваивая его научное наследие, его открытия по психологии языка и синтаксису, ученый все чаще задумывался над возможностью отыскания собственного пути в науке. Его научные интересы пока еще концентрировались в области языкознания, однако постоянно и неуклонно мысль его обращалась к уяснению соотношения языка с процессами художественного мышления. Вначале была написана популярная брошюра «Язык и искусство» (1893), теоретически обобщившая его прежние раздумья над этими проблемами, потом появилось непреодолимое влечение к изучению творчества русских писателей.
1892 — 1893 гг. стали переломным периодом в жизни и научной биографии Д. Овсянико-Куликовского. Именно в это время он осознал себя продолжателем учения А. А. Потебни в языкознании и вместе с тем обнаружил такую область литературоведения, в которой, как он считал, его природные способности и увлеченность психологией языка и художественной мысли нашли бы полное и законченное выражение. Это было время, ко-

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 171.

32
гда, по его позднейшему признанию, «обнаружилось и выяснилось то, что до тех пор так медленно, годами, созревало во мне: я уразумел, над чем, именно и как должен я, по коренным свойствам моего ума, работать в сфере науки, и о чем именно и как писать для широкой публики и для подрастающего поколения в журналах. Я нашел свое место в науке и литературе, добрался до своих слов.
Я уразумел, что в области науки мне следует заняться вопросами психологии языка, мысли и творчества и, в связи с этим, обратиться к изучению эволюции синтаксических форм языка. Я сознал, что в литературе мне надлежит приняться за психологическое исследование творчества и творений великих писателей-художников и поэтов-лириков, преимущественно русских» 1.
Самостоятельные научные исследования Д. Овсянико-Куликовского шли главным образом в области русского синтаксиса. Его интересует эволюция синтаксических форм (в «Русской мысли», 1896, № 12, появилась статья «Очерки науки о языке»), а также отношение «грамматического мышления» к логическому. В решении последнего вопроса он расходился со своим учителем.
Занятия синтаксисом вновь потребовали от него дальнейшего изучения русских летописей, произведений народно-поэтического творчества. На письменном столе ученого появились книги русских писателей-классиков, чтение которых давало обильные примеры синтаксических форм и оборотов речи живого народного и литературного русского языка. «В этих работах, — вспоминал он, — я отправлялся от идей и метода Потебни, но, смею утверждать, шел своим путем и приходил к самостоятельным выводам»2. Позднее, уже в 1901 г., он задумал книгу «Синтаксис русского языка», в которой обобщил все свои предшествующие разыскания, изложенные здесь в общедоступной форме. Книга во втором издании (1912) получила премию филологического факультета Московского университета, а сам автор считал ее своим «любимым детищем».
Параллельно с лингвистическими работами усиливался интерес к области русской литературы. Сбор материала для работ по синтаксису так или иначе стимулировал интерес ученого к жизни слова в художественном произведении. Множество критических статей по вопросам художественной литературы регулярно печаталось в газете «Харьковские губернские ведомости». Но Д. Овсянико-Куликовский не придавал им особого значения и никогда не перепечатывал, они так и остались на страницах провинциальной газеты. Лишь одну из них он выделил потом, включив в состав своего Собрания сочинений. Статья эта —

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 38. 2 Там же, с, 40.

33
«Идея бесконечного в положительной науке и в реальном искусстве» — содержала теоретическое обобщение его раздумий о соотношении науки и искусства, о специфике того и другого, а также некоторые соображения, зародыши идей, развитых им в последующих работах о русских писателях. Она помогает понять, как совершался в сознании автора постепенный переход от занятий языкознанием (по методу Потебни) к всепоглощающему увлечению проблемами литературоведения.
Д. Овсянико-Куликовскии с самого начала своей научной деятельности формировался как ученый широкого профиля. Параллельная работа в области лингвистики и литературоведения дополнялась интересом к философии и социологии, психологии и даже естественным наукам. В последней области это был интерес «пытливого ума», не имеющего специальной подготовки, но стремящегося объять все сферы человеческого знания для того, чтобы глубже понять проблемы языка и мышления — научного и художественного. Естественные науки привлекали его ясностью и точностью методов исследования. Его воодушевляла огромная результативность, которой достигали ученые-естественники, опиравшиеся на свою методику познания явлений реального мира, и раздражала зыбкость, неопределенность методов изучения явлений духовной деятельности человека, особенно в области художественного творчества. Успехи естественных наук наталкивали его на мысль о возможности и даже необходимости воспользоваться методами научного познания, возможности применения научного инструментария при исследовании произведений художественной литературы.
Статья «Идея бесконечного в положительной науке и в реальном искусстве» представляет собой одну из первых попыток применения методического инструментария науки к произведениям искусства. Исходя из известного положения Белинского о связи науки и искусства (в познании мира), а также имеющегося различия между ними в способах познания, Д. Овсянико-Куликовский утверждает, что предметом науки является космос во всем его разнообразии и бесконечности, а предметом искусства — человек, человечество во многообразии и бесконечности проявлений его духовных и социальных устремлений. Он даже склонен считать, что между наукой и искусством более сходства, чем полагал Белинский. «Реальное искусство, — писал он в этой статье, — есть познание действительности, достигаемое путем строгих методов, аналогичных тем, которыми орудует положительная наука»1.
Проводя аналогию между искусством и научным познанием явлений действительности, осуществляемым посредством на-

1 Овсянико-Куликовскии Д. Н. Собр. соч. СПб., 1914, т. VI, с. 151. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.

34
блюдений или опытов (экспериментов), Д. Овсянико-Куликовский утверждает, что в творческом процессе создания произведений искусства также имеются и наблюдение и опыт. А поэтому искусство, художественное творчество он разделяет на наблюдательное и опытное, или экспериментальное. Если художник, наблюдая явления жизни, переносит их в свое произведение в том виде, в каком их наблюдает, не внося каких-либо изменений, то это наблюдательное художественное творчество. В том же случае, когда художник творит свое произведение на основе комбинирования образов и событий в нужном ему направлении, производя своеобразный опыт над действительностью, то такое творчество ученый называет опытным, или экспериментальным.
В этих разных случаях образы, явления и события получают в произведении различное освещение в зависимости от того, какой метод — наблюдательный или экспериментальный — положен в основу творчества. «Освещение художественного образа, — отмечает Д. Овсянико-Куликовскиий, — самой жизнью не данное, а вытекающее из особенностей ума, таланта и самой натуры художника, — вот в чем главное отличие опыта от наблюдения в искусстве» (VI, 155). Как тем, так и другим методом художник может создавать художественные типы и типические картины жизни, но только смысл и художественное значение этих типов и картин будут разными. Однако ученый видел невозможность строгого разграничения этих методой в художественной практике писателей. Он замечал: «Зачастую трудно или даже невозможно провести точную границу между наблюдением и опытом в искусстве. Есть немало произведений, в создании которых участвовали оба метода» (VI, 155). Примерами таких «смешанных» образов он приводил героиню «Дворянского гнезда» Лизу Калитину или гоголевского Сквозник-Дмухановского. И все же он разделял творчество русских писателей на две группы по преимущественному преобладанию наблюдения или опыта. К наблюдательному типу творчества он относил, например, Пушкина, Тургенева, Гончарова, к опытному, или экспериментальному, — Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Чехова.
Это была одна из ранних попыток молодого ученого внести свою лепту в исследование творчества русских писателей и развития литературного процесса в России. В ней видно стремление теснее сблизить науку и искусство (в частности, художественную литературу), перенести в искусство методы научного познания и с их помощью глубже проникнуть в сложные процессы художественного творчества.
Д. Овсянико-Куликовский обосновал свои научные выводы, сделанные в работе, и включил ее в Собрание сочинений. Само разделение художественного творчества на экспериментальное и наблюдательное поддерживалось и развивалось им в последующих исследованиях. Несмотря на критические голоса по по-

35
воду так называемого «экспериментального метода» в искусстве, раздававшиеся позднее даже в стане сторонников психологического, направления в литературоведении, Д. Овсянико-Куликовский продолжал считать разделение творчества на два предложенных им метода весьма плодотворным. Уже на склоне лет, оглядываясь в далекое прошлое и вспоминая давнюю идею различения двух методов — наблюдательного и экспериментального, он придавал ей столь же большое значение, как и прежде. «Несмотря на возражения авторитетных критиков, — отмечал он, имея в виду прежде всего решительно отрицательную статью А, Горнфельда1, — я продолжаю настаивать на методологической целесообразности этой идеи. Она оказалась весьма применимой при изучении творчества Гоголя» 2.
И действительно, разделение художественного творчества на два типа применялось в позднейших работах Овсянико-Куликовского о Гоголе, Пушкине и др. Идея эта дополнялась и развивалась, уточнялась терминология, обозначающая разновидности творчества писателей, но суть ее оставалась прежней, — в основе последующих размышлений ученого лежало все то же разделение творчества на наблюдательное и экспериментальное.
Д. Овсянико-Куликовский, как и А. Потебня, исходил из субъективно-идеалистического понимания сущности слова и поэтического произведения, из субъективно-психологического толкования природы художественного творчества. Он целиком разделял утверждение своего учителя, высказанное в его лекциях по теории словесности: «Новая теория словесности должна иметь одни основания с теорией языка, должна опираться на данные современного языкознания..»3.
Это общее положение конкретизировалось ими в признании аналогичности слова и поэтического произведения, объединяемых по-своему истолкованным понятием образа, лежащего в основе того и другого. Развивая это положение, они пришли к мысли о сходности психологических процессов в языке и в создании поэтического произведения. Отсюда следовало утверждение о субъективности художественного творчества, аналогичной субъективности слова, процесса речи. Отсюда же вытекали и более поздние субъективистские их представления о последующей жизни художественного произведения в сознании и понимании читателей.
Последний вопрос Д. Овсянико-Куликовский начал разрабатывать в статье «К психологии понимания». Однако истоки утверждений, выводов и заключений, к которым он пришел в этой статье, были уже в более ранних его размышлениях о сущности

1 Горнфельд А. Экспериментальное искусство. — Русское богатство, 1904, № 7.
2 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 44.
3 Харциев В. И. Основы поэтики А. А. Потебни. — В кн.: Вопросы теории и психологии творчества. Т. II, вып. 2. СПб., 1910, с, 4.

36
языка и мышления, аналогичности слова и произведения, о психологических процессах художественного творчества.
Автор статьи считает, что психология понимания человеком того, что ему сообщают, — проблема чрезвычайно сложная, хотя и давно разрабатываемая. Еще Гёте, изучая труды философа Спинозы, задумался над вопросом, насколько полным может быть его понимание умозаключений знаменитого философа. И, отвечая на этот вопрос, он пришел к выводу: «никто не понимает другого; никто при тех же самых словах не думает того, что думает другой; разговор, чтение у различных лиц возбуждают различные ряды мыслей...» А несколько позже немецкий ученый языковед В. Гумбольдт сжал эту мысль в парадоксальный афоризм — всякое понимание есть вместе с тем непонимание. Блестящее обоснование дал этому положению и русский языковед А. Потебня в своей первой книге «Мысль и язык» (1862).
Развивая данное положение, Д. Овсянико-Куликовский исходил из «элементарных основных истин психологии», что «душа человеческая замкнута и непроницаема, что ее содержание, включая сюда и мысль, не передается, не переносится от человека к человеку, что взаимное понимание, даже при наилучших условиях, может быть только относительным и никогда не бывает полным» (VI, 6). Но даже относительное понимание чувств и мыслей другого человека возможно при наличии по крайней мере двух условий: а) воспринимающий обладает личным опытом в той области знаний и эмоций, в которой ему что-то сообщают; б) в момент восприятия сознание воспринимающего должно быть свободно от других мыслей и чувств, подавляющих восприятие, а если и занято, то какими-либо аналогичными, не прямо противоположными мыслями и чувствами. Другими словами, сознание человека должно быть подготовлено к восприятию той или иной информации, в противном случае степень восприятия станет минимальной. Полное понимание одним человеком другого было бы возможно, но лишь тогда, когда воспринимающий полностью уподобится другому человеку, потеряв индивидуальные особенности своей личности. А поскольку это исключено, то исключено и полное взаимопонимание между говорящим и слушающим, между пишущим и читающим, в конечном счете, между двумя индивидами, желающими поделиться какой-либо информацией.
Преломляя эти положения в область восприятия художественных произведений, Овсянико-Куликовский утверждал, чти и в данной области нет полного понимания. Читатель не воспринимает всего того, что хотел сказать писатель своим произведением. Вместе с тем при полном непонимании невозможен был бы сам процесс восприятия произведений художественного творчества. Однако при всей разнице между художественным мышлением, которым обладает писатель, и обыденным мышлением читателя, между этими типами мышления существует некоторое

37
сходство, т. е. каждый читатель в процессе практики овладевает некоторым опытом художественного мышления. На нем и базируется восприятие художественных произведений. В обыденном мышлении читателя есть зародыши, которые создают возможность относительного понимания или, говоря современным языком, создают в сознании читателя необходимые условия для сопереживания с художником. Для более верного и глубокого понимания произведения читателю необходимо совершенствовать зачатки своего художественного мышления. Чем более развиты и значительны они, тем более полным будет понимание, тем более близок, похож процесс сопереживания читателя с писателем. Однако полного понимания и адекватности сопереживания никогда не получается даже между писателями, обладающими высокоразвитым художественным мышлением. Каждый из писателей имеет свой особый жизненный опыт, духовный мир каждого из них определяется своей индивидуальной системой ценностных ориентации, не вполне совпадающей с другой, а всегда чем-то от нее отличающейся. На такой, в какой-то степени ограниченной, ступени понимания читателем поэтического произведения зиждется процесс восприятия творений художественной литературы.
Теоретические положения А. Потебни, пропагандируемые Д. Овсянико-Куликовским, развивались им применительно к творчеству выдающихся русских писателей, к исследованию историко-литературного процесса в России XIX в. Впоследствии он нередко отключался от избранного круга материалов в сторону зарубежной (например, поэзия Гейне) или современной (творчество М. Горького) литературы. Однако предпочтение отдавал рассмотрению под определенным (социально-поихологическим) углом зрения творчества русских писателей-классиков.
Русские писатели-классики, их выдающиеся произведения, рассмотренные о теоретических позиций, выработанных на основе освоения наследия А. Потебни, стояли в центре внимания Д. Овсянико-Куликовского на протяжении всего его последующего творческого пути. С середины 90-х г. появляется ряд его книг о творчестве Тургенева, Гоголя, Пушкина, Толстого, статьи о лирике как особом виде творчества, о психологии творчества и др. Немного позже созрел грандиозный замысел «Истории русской интеллигенции», охватывающий основные этапы развития русской литературы всего XIX в. Учитывая достижения предшествующих зарубежных и русских ученых (в том числе и А. Потебни) в исследовании психологии мысли и языка, он стремился на материале произведений преимущественно русских писателей раскрыть глубокие тайны психологии художественного творчества вообще.

38
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Психология творчества и другие теоретические вопросы


В изучении литературоведческой проблематики, преобладающей теперь в деятельности Д. Овсянико-Куликовского, ему помогали прежние занятия в области мифологии, религии, древних культур. С нею тесно переплетались в сознании ученого вопросы о психологических отношениях языка и мифов, о самой природе мифологического мышления и переходе его в философское и научное, об отношении языка к искусству, о существе и роли религии, национальности и пр. Для решения задач, встававших перед ним, требовалось наличие солидного научного опыта, а также еще большее расширение его общефилологического кругозора, ориентация в материалах и достижениях смежных наук, общественных и даже естественных. Его манили неизведанные дали научного познания сущности, психологии, эволюции нравственного начала в психике человека. Вот что писал он впоследствии о состоянии своего духовного и умственного развития в период 90-х годов: «В постановке всех этих задач, как и в приемах исследования, по существу психологических, а равно и в выводах, у меня оказалось немало своего давно выношенного в многолетней работе над излюбленными текстами древних религиозных кодексов и в постоянном раздумье на тему о психологической сущности языка, мысли, творчества, религиозных культов и догмы. Теперь изо всего этого сложилась цельная картина развития, — и уже намечался вопрос, которому позже предстояло занять в моем сознании центральное место, — вопрос о нравственном прогрессе человечества. Я уже знал, откуда и куда идет человечество в сфере языка, мысли и религии, но еще не различал линии моральной эволюции и неясна была мне психологическая причина нравственного, категория должного, совести и добра» 1.
Перечисленные вопросы действительно нашли свою разработку как в книгах о русских писателях, так и прежде всего в статьях, теоретически осмысливавших сложные нюансы психо-

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 41.

39
логии художественного творчества. И с еще более горячим рвением, чем раньше, стал он изучать психологию, психиатрию, даже анормальности, различные отклонения в психике человека. Исследования о психологии и психиатрии Пинеля, Ламброзо, Жане, Корсакова, Пирогова и других русских и зарубежных ученых становятся его излюбленным чтением, направленным на выяснение возможностей связи достижений этих наук с изучением процесса художественного творчества.
Интерес к психологии человека переходил в размышлениях ученого, издавна ощущавшего свой «прирожденный психологизм», в область исследования произведений художественной литературы. В свою очередь глубокое изучение наследия писателей-классиков могло быть плодотворным лишь на основе широкой, всесторонне продуманной концепции развития литературы, оригинального подхода к предмету, метода его исследования. Таким подходом, оригинальным и вместе с тем вполне для него естественным, был психологический аспект рассмотрения отдельных произведений и творчества писателей в целом. «Психологическое изучение великих русских писателей-художников, — вспоминал он, — захватило меня столь же глубоко и сильно, как и исследования в области синтаксиса... Как тут, так и там одинаково чуялось раздолье моему прирожденному «психологизму» 1.
С течением времени в его сознании определилась важная задача — исследование совершенно неизвестной пока науке психологии творчества. Он полагал, что необходимо изучать психологию вообще умственного творчества, как феномена человеческой деятельности, отличающей его от животного мира. Но преимущественно внимание его занимала психология художественного творчества.
Однако, несмотря на постоянное обращение к художественному материалу русской литературы, несмотря на стремление вникнуть в психологические причины и следствия ее развития на протяжении XIX в., наконец, несмотря на имеющиеся в его трудах разработки отдельных вопросов, касающихся своеобразия художественного процесса, цельного и систематического изложения проблем психологии художественного творчества у него нет. Ни в книгах о писателях-классиках, ни в трехтомной «Истории русской интеллигенции», ни в теоретических статьях на различные темы мы не найдем сколько-нибудь развернутого и обобщенного итога длительным размышлениям над кругом проблем, давно его интересовавших. Вторгаясь в «творческую лабораторию» писателей, намереваясь показать, как через психологию литературных типов выражалась социальная психология различных исторических эпох, он не смог обобщить свои разрозненные суждения, предположения, выводы по отдельным

1 Овсянико-Куликовский Д. Н. Воспоминания, с. 44,

40
произведениям и творчеству писателей в стройную теорию художественного творчества вообще. Поэтому, чтобы представить себе основы психологии творчества в период работы над книгами о русских писателях и «Историей русской интеллигенции», необходимо собирать сведения, разбросанные по разным работам, и суммировать их в единое целое.

страница 1
(всего 4)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign