LINEBURG


страница 1
(всего 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Digitally signed
by Auditorium.ru
Reason: (c)
Open Society
Institute, 2002,
electronic
version
Location:
ignature http://www.audito
ot
rium.ru
erified




Доктор юридических наук А. В. ОБОЛОНСКИЙ

ПРАВА ЧЕЛОВЕКА НА ПОРОГЕ ГРАЖДАНСКОГО
ОБЩЕСТВА И КОНСЕРВАТИВНЫЙ СИНДРОМ
КАК ГЛАВНОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ ИХ РЕАЛИЗАЦИИ
Права человека могут быть полноценно реализованы лишь в условиях
гражданского общества, причем степень этой полноценности прямо
пропорциональна устойчивости институтов гражданского общества и развитости
гражданской политической и правовой культуры. Это аксиома. Но сформулировать
аксиому — в лучшем случае лишь полдела. Для того чтобы из декларации она
превратилась в нечто инструментальное, для начала необходимо как минимум
разобраться в содержании каждого из ее компонентов. Задача данной статьи и
состоит в частичном содержательном наполнении данной аксиомы, а именно — в
кратком изложении сути гражданского общества и обсуждении некоторых связанных
с этим дискуссионных вопросов, а также в описании противостоящего ему широко
распространенного типа менталитета, который я обозначаю как консервативный
синдром общественного сознания.
Но сначала несколько слов о «специфике исторического момента».
В КАКОЙ ТОЧКЕ ИСТОРИИ МЫ СЕЙЧАС НАХОДИМСЯ
За четыре последних столетия наше общество несколько раз предпринимало
попытки выскочить из «беличьего колеса» своей несчастливой исторической судьбы
и выбраться на персоноцентристскую колею развития, в рамках которой человек из
«винтика», объекта властных воздействий вырастает до роли их субъекта —
гражданской личности. Сейчас такая попытка предпринимается вновь1.
Говоря «сейчас», я, разумеется, подразумеваю не сегодняшний день и даже
главным образом не политические перипетии последних лет. Изменения, которые я
имею в виду, — процесс, происходящий на более глубоком уровне, нежели выбор
того или иного политического курса или даже типа экономических отношений.
Главное мерило действительно фундаментальных изменений — статус личности,
отношение государства, общества, других граждан и их объединений к ее правам и
свободам. На мой взгляд, в сегодняшней России, несмотря на все радикальнейшие
политические и экономические перемены последнего десятилетия, пока неясно,
обретем ли мы на сей раз подлинную гражданскую свободу либо, как уже
неоднократно случалось в нашей истории, после всех социальных пертурбаций опять
окажемся в плену какой-нибудь модернизированной версии несвободного
существования.
Сможет ли наконец средний россиянин превратиться из подданного
государства в его гражданина?
До сих пор остаются открытыми обе возможности. Иными словами, есть
реальные шансы на создание впервые в истории России гражданского общества и
есть мощные силы, этому противостоящие.
Я скептически отношусь к притязаниям футурологов на прогнозирование
вероятности развития общества по тому или иному из сценариев. Но представить
себе, какие социальные силы и системы взглядов стоят за различными курсами
развития, мы можем и обязаны, тем более что для судьбы гражданского общества в
России и, следовательно, для перспектив реализации прав человека это, мне кажется,
ключевой вопрос.
В статье я постараюсь рассмотреть в данном контексте социально-
психологическую структуру типа сознания, противодействующего становлению в
России гражданского общества, а также предложить ряд гипотез о его источниках,

1
См.: Оболонский А. В. Драма российской политической истории: система против личности. М. 1994.
динамике и факторах, способствующих его распространенности. Ведь, судя по
результатам прошедших за последний год различных выборов, по меньшей мере
около трех десятков миллионов взрослых граждан России не разделяют ценностей
гражданского общества и в той или иной степени являются носителями совокупности
определенных моральных характеристик, которые описываются как консервативный
синдром массового сознания. Эти люди по субъективно вполне объяснимым и в
большинстве своем оправданным причинам не желают жить на сквозняке свободы.
Они пытаются захлопнуть уже распахнутую дверь гражданского общества и
вернуться в мнимый рай общества закрытого, где, как им кажется, они вновь обретут
стабильность, защищенность, опеку всемогущего государства. И объяснять им
иллюзорность их надежд, боюсь, вряд ли продуктивно. Большинство этих людей
можно (и должно) пожалеть, ибо вся предшествующая жизнь не подготовила их к
этому «шоку от столкновения с будущим». Их «великий бунт против свободы» (К.
Поппер) — увы, довольно типичная в истории ситуация. Но прежде чем говорить о
них, поговорим об обществе, приходу которого они так сопротивляются, тем более
что ясности относительно того, что представляет собой гражданское общество, нам
всем зачастую не хватает.
ЧТО ТАКОЕ ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО
Сразу после выборов декабря 1995 г. С. А. Ковалев в интервью «Известиям»2
очень точно заметил, что пока что наша демократия носит преимущественно
внешний, формальный характер, рнешние же формы демократии сами по себе не
способны принести мира, ни стабильности, ни процветания. И так будет до тех пop,
пока в стране не начнутся процессы интенсивного развития гражданского общества.
Сущность гражданского общества определяют несколько моментов. Это
общество, обладающее такими институтами и политической культурой, которые
позволяют полноценно реализовать права человека. Это общество добровольной
гражданской кооперации, развитой культуры общественного диалога и выражения
общественного мнения. Это общество открытости, идейного плюрализма и
терпимости к другим взлядам. Но это и общество, где никто не может силой
навязывать свои убеждения, а противники гражданского общества, те. те, кто не
принимает его основные ценности, не имеют возможности подорвать его основы.
Последний момент очень важен как в связи с многократно
продемонстрированной очевидной неспособностью (возможно, неслучайной) наших
властей сколько-нибудь эффективно противодействовать вылазкам и даже прямым
атакам сторонников разных вариантов тоталитаризма, так и в связи с итогами
выборов. Вызывает, в частности, недоумение радость, выражавшаяся рядом
государственных мужей по поводу активности избирателей. Лично у меня в свете
ассоциаций с выборами 1932—1933 гг. в Германии, когда избиратели открыли путь к
власти партии, открыто отвергавшей демократические ценности, а также в связи с
вопросом, поставленным в свое время американским политологом Р. Даллем, «Как
быть, если народ при помощи демократической процедуры голосования отвергает
демократический конституционный порядок?», отношение к избирательной
активности не столь однозначно.
Карл Поппер писал в данной связи: «При демократии полная правовая защита
меньшинства не должна распространяться на тех, кто нарушает закон, и особенно на
тех, кто подстрекает других к насильственному свержению демократии»3. И далее,
развивая концепцию необходимости защиты демократии, он подчеркивает, что
политика много говорить и ничего не делать перед лицом реальной и возрастающей
опасности для демократических институтов неминуемо ведет к катастрофе. Эта


2
Известия. 1995. 24 дек.
3
Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992. Т. 2. С. 187.
политика воинственных слов и мирных действий учила фашистов бесценному
методу говорить о мире и одновременно вести войну.
Угроза становлению в нашей стране гражданского общества существует с
двух сторон. С одной стороны, это организации, которые по своей идеологии не
признают принципов гражданского общества (что, впрочем, в официальной
программе организации может быть закамуфлировано), стремятся к его подрыву и
возврату страны к той или иной форме тоталитаризма. С другой — это
унаследовавшая прежнюю систему властных отношений государственная
бюрократия всех уровней, которая стремится в новых формах сохранить фактически
бесконтрольную опеку над общественной, в том числе экономической, жизнью и тем
самым фактически выхолащивает содержание гражданского общества.
Отнюдь не только теоретическую важность представляет и вопрос о
соотношении гражданского общества и государства, тем более что в этом вопросе к
тому же существует определенная путаница. Если речь идет о государстве
недемократическом (или деспотическом), то его, естественно, всячески старались и
стараются отделить от общества. Так, в классическом либерализме строгое
разграничение государства и общества было обусловлено тем, что государство
отождествлялось тогда с властью абсолютного монарха, а общество — с «третьим
сословием». Общество, свободное от абсолютистского произвола, воспринималось
как царство свободы и равенства, а государство — как аппарат насилия, стремящийся
подчинить общество чуждой ему власти. В основе подобного подхода лежит
презумпция неизбежного противостояния государства и общества, идея, согласно
которой государство, по определению, содержит в себе постоянную угрозу для
общества, и потому государственного «левиафана» нужно максимально держать в
узде. И человеческая история, увы, дает много подтверждений справедливости
подобных опасений.
В частности, неспособность удержать государство в определенных рамках
привела в XX в. к разным вариантам тоталитаризма с известными последствиями. С
точки зрения государствоведческой тоталитаризм, в сущности, есть поглощение
общества государством и тем самым исчезновение государства как одной из
общественных подсистем. В самом деле, ведь в тоталитарных режимах нет
государства как ограниченной правом организации власти, а есть лишь особый
властно-политический механизм, административно-командная структура, с той или
иной степенью успеха стремящаяся в максимально возможной степени
контролировать большинство сфер жизни общества. Этот механизм лишь имитирует
государственно-правовой порядок и прикрывается соответствующей государственно-
правовой атрибутикой. (Кстати, способность к мимикрии под народовластие, к
имитации демократических форм — одна из наиболее сильных, и, по-моему,
недооцененных черт тоталитарных режимов.)
Другое дело — государство демократическое. Будучи правовой формой
организации и функционирования публичной политической власти, оно не
отделяется от гражданского общества и тем более не противостоит ему, а является
лишь одним из его институтов. Здесь, кстати, кроется одна из ловушек для
недостаточно искушенного демократического сознания, которое склонно
абсолютизировать привычную практику антидемократического государства и потому
не доверяет никакому государству вообще. Вряд ли такая позиция адекватна. Другое
дело, что государство как одна из структур гражданского общества должно быть
ограничено в своих полномочиях и находиться под эффективным социальным и
правовым контролем. Собственно, развитое гражданское общество и создает систему
гарантий от государственного интервенционизма в его дела, от подавления и
ограничения прав и свобод человека.
В отличие от общества, которое наблюдал живший во второй половине XVIII
— первой половине XIX в. теоретик классического политического либерализма
Александр фон Гумбольдт, для современного гражданского общества характерен не
хаотический (спонтанный), а в значительной мере организованный плюрализм.
Иначе говоря, реально общество складывается не столько из деятельности отдельных
индивидов, сколько из взаимодействия их организованных по интересам
объединений, малых и средних социальных групп и иных естественно образующихся
ассоциаций. И одна из наиболее важных обязанностей государства — обеспечить
свободу и безопасность этой плюралистической системы. Словом, это общество
свободных людей, свобода которых защищена государством.
Государство не может ни создать гражданское общество, ни тем более
декретировать его возникновение, подобно тому как никакая власть сама неспособна
превратить подданного (как послушного, так и анархически буйного) в гражданина.
Но государство демократическое может и обязано помочь этим процессам. В наших
условиях, когда основы демократического государства и гражданского общества
создаются практически одновременно, эта задача особенно сложна и актуальна и
должна основываться на идее взаимной поддержки. В частности, государство
обязано защищать общество (не себя, а общество!) от вполне реальной угрозы его
фашизации под коммунистическими, державными, националистическими и иными
лозунгами. С другой стороны, ч такой один из немногих реально возникших у нас
институтов гражданского общества, как свободная пресса, нравственно обязан четко
различать подавление инакомыслия от подавления коммуно-фашистского путча. А
уж если искать исторические аналогии с событиями октября 1993 г., как делали тогда
многие демократические журналисты, то возвращаться стоило бы не в 30-е годы, а в
октябрь 1917-го, и подумать, не обрела ли бы тогда Россия шанса на нормальное
развитие, если бы Временное правительство проявило по отношению к штабу
восстания в Смольном хотя бы такую же степень решительности, как правительство
Ельцина — по отношению к Верховному Совету.
Для гражданского общества также необходим более широкий взгляд на
природу человека, нежели привычный нам экономический или модный ныне
политический монизм. Однако человек — существо не только экономическое, как
нас учили марксисты и последователи Адама Смита, не только «политическое
животное», как говорил Аристотель. Более того, нравится нам это или нет, но он и не
только рациональный субъект, рассчитывающий, подобно шахматному компьютеру,
свои ближайшие и отдаленные выгоды и потери. Мы же, вроде бы отказываясь от
марксизма, продолжаем тем не менее руководствоваться моделью экономического
монизма. Хотелось бы вспомнить в этой связи слова американского историка
общественной мысли Ф. Мэньюэла: «В защиту своей идеалистической теории Духа
как сущности человеческого существования Гегель однажды с величайшим
презрением писал об алиментарной истории (т. е. истории, в центре интересов
которой стояли проблемы питания. — А. О.). Теперь, когда мы вопреки Гегелю
признали права рук и желудка на участие в человеческой истории, будем же готовы
ввести в ее храм и другие, более скрытые тайники человека»4.
Думается, дверцы, ведущие в эти тайники — прежде всего моральные и
психологические, — не открыть при помощи связки одних экономических ключей.
Например, ущербность культивировавшейся псевдоколлективистской морали,
десятилетиями нараставшая моральная деградация общества привели нас в
состояние, когда даже самые идеальные экономические программы, если их
воплощению не будет сопутствовать восстановление нормальной трудовой морали,


4
Мэньюэл Ф. О. пользе и вреде психологии для истории //Философия и методология истории. М.,
1977. С. 288.
не приведут к ожидаемым результатам, а породят неожиданные для экономистов-
рационалистов негативные эффекты.
Более того, политические программы, концентрирующиеся на одной лишь
материальной стороне жизни людей, на «скучных» цифрах, обещающих
постепенный рост благосостояния, привлекают избирателя (во всяком случае
российского) меньше, чем программы, содержащие элементы «мечты». Коммунисты,
кстати, всегда это хорошо понимали и спекулировали на этой человеческой
потребности в «сверхцели», в «смысле жизни» (психологи называют ее апрактичной,
а философы — утопией). Вспомним хотя бы «победу коммунизма в мировом
масштабе», ее сильно сниженный вариант «построение коммунизма к 80-му году»
или китайскую версию утопии — «три года упорного труда — десять тысяч лет
счастья». Аналогичные, по сути, механизмы используют Жириновский и с меньшим
успехом — «патриоты-державники». Впрочем, роль идеала в партийных программах
и идеологии — вопрос, требующий отдельного обсуждения.
КОНСЕРВАТИВНЫЙ СИНДРОМ МАССОВОГО СОЗНАНИЯ
В этом разделе я постараюсь описать те черты нашей общественной морали и
психологии, которые в своей совокупности ранее составляли массовую базу
поддержки советского политического режима, а теперь их эксплуатируют (и, надо
признать, достаточно искусно и эффективно) все разновидности коммунистов и
«патриотов-державников». Этот синдром на самом фундаментальном уровне
работает против попыток реальной смены траектории нашего движения в
историческом времени-пространстве. Я уделяю ему столь значительное внимание,
поскольку полагаю, что распространенность консервативного синдрома в разных
слоях нашего общества — наиболее фундаментальное препятствие утверждению в
нашей жизни приоритета прав человека и норм, присущих правовому государству.
Разумеется, это не означает какой-либо недооценки другой части нашей
социальной этики, которую двумя словами можно обозначить как синдром
модернизации и с развитием которой я связываю основные надежды на то, что «у нас
все-таки получится». Просто она — не предмет данной статьи. Я не буду также
затрагивать и те многочисленные нормы морали и черты психологии, которые не
имеют прямого выхода в политико-правовую сферу и которые, кстати, содержат
немало хорошего, в том числе в традиционалистской и даже патриархальной их
части. Об утрате нашим обществом этого среза консервативного сознания можно
лишь сожалеть. Но приходится абстрагироваться от указанных морально-
психологических аспектов, поскольку наша задача сейчас в ином — выяснить, что
мешает организму выздороветь. Итак, вот как представляются мне основные
компоненты консервативного синдрома.
1. Антиличностная социальная установка
На уровне клише массового сознания идеологию антиличностной социальной
установки передает печально памятный лозунг 30-х годов: «Незаменимых у нас нет!»
Ее суть — активное неприятие материальной или духовной независимости и свободы
человека, блокирование «незапрограммированной» активности отдельной личности,
будь то ученый, предприниматель или фермер. Этот завистливый, запретительно-
угнетательный антииндивидуализм основан на посылке «никому не должно быть
лучше, чем мне», прямо противоположной известному западному мещанскому
стереотипу «быть не хуже Смитов». В последнем, при всей его пошлости, тем не
менее проявляется конструктивное с точки зрения «этики достижения» желание
догнать, а лучше перегнать преуспевающего соседа, превзойти его, мобилизовав весь
свой индивидуальный потенциал, что в нормальных условиях стимулирует трудовую
активность человека. Наша же идущая от общинного сознания завистливая
неприязнь к выдвинувшемуся собрату направлена на то, чтобы затянуть
«высунувшегося» обратно в уравнивающее всех болото. Парадоксально, но его
носители скорее готовы примириться с «захватным правом» Соловья-разбойника или
случайной удачей ленивого Емели, чем с заработанным в поте лица благополучием
трудолюбивого Ганса.
Эта установка имеет множество проявлений. Назовем два основных:
уравнительность под маской «социальной справедливости» (на самом деле отнюдь не
справедливой) и принудительная псевдоколлективность, эксплуатирующая стадный
принцип «все, как один» и ориентированная на ситуации, в которых человек,
независимо от его воли и желания, втягивается в некое совместное действо, где его
личное мнение практически ничего не решает. Индивидуальность приносится в
жертву вульгарно понятой идее единства, «соборности». Социальная цена этой
жертвы — отторжение (а в сталинские времена — уничтожение) тех, кто выделяется
из «стаи», в первую очередь людей неконформных. Результатом подобного
продолжавшегося в нескольких поколениях «противоестественного отбора» стал тот
дефицит талантливых в практической сфере людей, который почувствовала в ходе
реформ наша сказочно богатая на таланты страна.
В силу этого многие смотрят на наше будущее весьма пессимистически. Я
тоже, анализируя российско-советскую историю, находил в ней не так уж много
оснований для оптимизма, ибо за период господства большевиков, всеми силами
искоренявших личностное начало и всемерно насаждавших массовидное сознание,
ситуация в этом отношении значительно ухудшилась по сравнению с началом века.
Однако события конца 80-х — начала 90-х годов подтолкнули меня по крайней мере
к частичной переоценке наших возможностей и перспектив. Народ, практически не
имевший опыта свободной жизни, проявил в эти переломные годы и здравый смысл,
и достоинство, и понимание своих долгосрочных интересов. И поэтому, хотя
антиличностная установка по-прежнему сильна и разделяется, как показали выборы,
значительной частью населения, она не может больше претендовать на монопольное
господство над умами людей. Во всяком случае ее индивидуалистическая,
персоноцентристская альтернатива тоже располагает уже весьма значительной
социальной базой, причем среди наиболее важных и перспективных с точки зрения
социальной динамики групп населения.
2. Комплекс социально-государственной неполноценности
и боязни перемен
Он распространен на разных уровнях сознания, в разных социальных группах
и возникает на пересечении двух факторов: с одной стороны, это понимание
ущербности, порочности и бесперспективности господствовавшей испокон веков
системы общественных отношений, с другой — это ощущение своей органической
сращенности с этой системой, в силу чего ее изменение воспринимается как угроза
устоявшемуся порядку бытия, заведенному укладу жизни, пусть далекому от
совершенства, но единственно привычному, и, следовательно, как личная угроза.
Причем комплекс этот распространен не только в среде, ранее особо благополучной
или привилегированной. Перемен боятся и многие из тех, кто, казалось бы, мог от
них только выиграть. Однако риск и состязательность пугают их. Государственная
опека, дававшая гарантии прожиточного минимума, возможность прожить пусть кое-
как, но зато без особого напряжения в труде, а часто во многом просто за счет
имитации полезной деятельности, по-прежнему привлекательна для многих.
В целом здесь, видимо, срабатывает стереотип, о котором писал еще
Карамзин: «Зло, к которому мы привыкли, для нас чувствительно менее нового
добра, а новому добру как-то и не верится». Вот на таком причудливом фундаменте,
сложенном из неудовлетворенности своей жизнью и боязни эту плохую, но
привычную жизнь изменить, и зиждется комплекс неполноценности, проявляющийся
в стремлении хоть как-то, пусть иллюзорно, преодолеть данное подсознательно
ощущаемое противоречие, не меняя ничего по существу. Для этого есть два пути.
Первый — агрессивное наступательное самоутверждение, подлинная цель
которого — скрыть внутреннюю неуверенность и раздвоенность. Его конкретные
проявления — хвастливое приукрашивание своей жизни и достижений страны в
прежние времена, а то и прямое мифотворчество на сей счет. Тот кто остается рабом
в душе своей, будет яростно сопротивляться попыткам вывести его из рабского
состояния. Более того, он будет мешать и другим выбраться из него, отстаивая своего
рода моральное право на собственное рабство. Реальный идеал людей с этим типом
сознания передает старая «бесовская» формула Петра Верховенского: «Все рабы и в
рабстве равны». К счастью, данный идеал, в политическом плане связанный прежде
всего с возвратом к сталинизму или абсолютной монархии, разделяет, как
свидетельствуют эмпирические данные, а не крикливая политическая демагогия,
лишь небольшая и к тому же снижающаяся доля населения.
Путь второй — муссирование патриархальных и мессианских идей об
уникальном духовном строе и предназначении русского народа, которому, дескать,
чужды демократические ценности и который неизбежно погубят погоня за
материальными благами и политическими правами, что почему-то непременно
связывается с «западным образом жизни». По своей окраске он отличается от
первого варианта преобладанием мирного, романтически славянофильского настроя,
хотя при определенных обстоятельствах может обрести и черты первого, агрессивно-
хвастливого пути. Его социальная база довольно широка и не вызывала бы
политических опасений, если бы не последнее обстоятельство и не циничная
эксплуатация данного феномена сознания отнюдь не пасторально настроенными
политиканами.
3. Дефицит моральных регуляторов поведения
В течение второй половины XIX — первой половины XX в. в нашей стране
постепенно ослабевала, а затем и во многом разрушилась традиционная система
моральных ценностей. Разумеется, данная статья — не место для анализа этого
процесса, тем более что отчасти я провел его в своей книге. Заметим лишь, что
процесс этот был объективно обусловлен историческими факторами, а распад
традиционной моральной системы закономерен. Беда, однако, в том, что на смену ей
не пришла другая, столь же универсальная и внутренне легитимная система
моральных регуляторов. То что этого не произошло, во многом связано с
большевистским вивисекторским экспериментом. Надежды на утверждение в
массовом сознании новой, альтернативной коммунистической морали, как и
следовало ожидать, оказались утопией, а «моральный кодекс строителя коммунизма»
остался лишь цитатником для плакатов и темой для анекдотов. В реальной жизни тон
стала задавать воинствующая моральная вседозволенность. СССР стал не только
страной победившего (вопрос только — кого победившего?) социализма, но и,
страшно сказать, страной победившего Хама. По существу, мы до сих пор живем в
этой стране, и хотя последние годы дают некоторую надежду на моральную
реконструкцию общества, дело это и в лучшем случае не менее сложное и долгое,
чем создание нормальной экономики.
4. Недостаточная развитость нормальной трудовой этики
На протяжении веков труд в нашей стране был почти тотально несвободным,
содержал значительный элемент внеэкономического принуждения и потому
рассматривался не как источник благосостояния, а как некая неприбыльная
повинность (разумеется, за исключением относительно небольшой доли «работы на
себя», которая во многих случаях, собственно, и позволяла людям выжить).
Морально-психологическое отчуждение от процесса и результатов труда нашло, в
частности, отражение в таких народных пословицах, как «От трудов праведных не
наживешь палат каменных», «Работа дураков любит», и в их советских
модификациях типа «Пусть трактор работает — он железный» и т. д. (Кстати, в
социологическом опросе, в который я включил целый набор пословиц, первая из
названных выше получила почти в 6 раз более сильную поддержку — 37,4% против
6,4%, — нежели ее антипод: «Не бывает у воров белокаменных домов». Не здесь ли
надо искать глубинные корни высокой степени криминальности нашего бизнеса?) В
своей основе это мировоззрение противоположно создавшей капитализм
протестантской трудовой этике. (Мне, например, было очень нелегко растолковать
суть приведенных пословиц в американской аудитории и тем более найти им хотя бы
приблизительный эквивалент в англоязычном фольклоре )
Правда, Крестьянская реформа Александра II, развитие капиталистических
отношений, да и в какой-то степени нэп заложили основы новой трудовой этики, но
укорениться она не успела. Режим, лицемерно провозгласивший лозунг свободного
труда, на деле опять превратил его в казенную повинность, к тому же в невиданных
масштабах Принудительная коллективизация (не случайно названная «вторым

страница 1
(всего 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign