LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 22
(всего 33)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

С одной стороны, уровни построения настойчиво продол­
жают обогащаться и наполняться навыками и фонами. Наконец, и
уровень действий, который все первое десятилетие жизни должен
был пробавляться содержимым самой первой группы нашей
классификации — действиями без фонов, начинает получать в
свое распоряжение первые «высшие автоматизмы» — основу на­
выков всякого рода. В это время можно и должно обучать ре­
бенка ручному труду. В этом возрасте в нем легко пробудить
вкус к действованию, охоту мастерить, и если уловить его на­
правленность и интересы, то можно многого достигнуть.
С другой стороны, гармония и согласие между координа­
ционными уровнями, уже как будто достигнутые к этому времени,
снова во многих отношениях расклеиваются, и совсем не по вине
самих уровней. На них отражаются огромные сдвиги в работе
всех желез организма, всей его многосложной внутренней химии.
Эта перестройка всего обмена веществ, это переключение всех
выделений и отделений в органах тела переживаются организ­
мом как ударное строительство, которому приносят в жертву все
остальные текущие отправления. Отсюда и проистекает в основ­
ном неуклюжая и мешковатая разболтанность движений, замед­
ление двигательных реакций, временное резкое снижение ловкос­
ти и даже силы. Хорошо известно, что в этом периоде и душев­
ная жизнь подростка нередко испытывает большую ломку, дохо­
дящую иной раз до настоящих нервных расстройств, бесследно
изглаживающихся в следующем периоде жизни. Именно потому,
что преходящие нарушения движений не связаны ни с какими
непорядками в самих двигательных системах мозга, — именно
поэтому не следует смущаться бросающейся в глаза двигатель­
ной неловкостью подростков и приостанавливать их обучение
двигательным навыкам труда и спорта. Наоборот, если только в
том или ином отдельном случае нет для этого прямых противо­
показаний, например высказанных врачом, особенно важно про­
должать деятельно воспитывать в этом переходном возрасте
уровни построения, и верхние, и нижние. Такая систематическая
работа над ними, в рамках порядка и режима, ничего не
произведет, кроме самого благотворного действия и на двига­
тельную область, и на всю душевную жизнь формирующегося че­
ловека.
Очерк VI
Об упражнении и навыке




Как не следует думать о навыке

самых древних времен одна особенность природы
человека (и кое-каких близких ему животных)
привлекала к себе внимание мыслящих людей. Ма­
шины и орудия чем больше работают, тем больше
изнашиваются, разбалтываются, становятся хуже.
Самые лучшие машины — это те, которые не скоро
обнаруживают надобность в ремонте. С «человече­
скою машиной» положение как раз обратное. Чем
человек дольше предается какому-нибудь занятию, тем спорее,
тем лучше у него идет работа. Живой организм не только не пор­
тится от работы, а, напротив, делается сильнее, выносливее,
искуснее, ловчее, в особенности по отношению к тому самому виду
деятельности, которою человек занимался. Это свойство организ­
ма назвали «упражняемостью».
Объяснить явление часто бывает труднее, чем подметить и
использовать его на практике. Так было и в этом случае. Упраж-
няемость оказалась широко распространенным фактом. Найдя
признаки ее у ряда животных, человек начал приручать их, т. е.
дрессировать и упражнять в полезных для себя навыках. Но най­
ти внутреннюю суть и причину этого коренного отличия живых
существ от машин было нелегко.

199
С давних пор в медицине существовало и цепко держалось
одно заблуждение, лишь сейчас наконец изживаемое: идея о том,
что живую природу отличает от мертвой присутствие в ней некоей
«жизненной силы». Факты, которые остро нуждались в объясне­
нии и ради которых и была изобретена эта «жизненная сила»,
действительно были очень многочисленны. На каждом шагу мож­
но было наблюдать, как энергично борется каждый организм за
свою целость и благополучие. Нанесенная рана затягивается и
заживает, переломленные кости сами собой срастаются, а низ­
шие позвоночные «саморемонтируются» настолько успешно, что,
например, ящерице не трудно отрастить себе новый хвост, мор­
ской звезде — новую «ногу» на место утраченных старых.
Раз уже столько биологических явлений было навьючено на
пресловутую «жизненную силу», то можно было возложить на
нее же и еще одну добавочную нагрузку — объяснение упраж-
няемости. Дело представлялось так. Сам по себе труд изнаши­
вает живой организм так же, как и мертвую машину, но жизнен­
ная сила вступает с этим износом в борьбу и с особенным рве­
нием укрепляет как раз наиболее изнашиваемые части, как пол­
ководец усиливает те пункты, которые подвергаются наиболее
сильному обстрелу со стороны врага. Всякая работа сама по себе
есть вредность, которая, к счастью, бесплатно устраняется этой
силой, — взгляд, достойный тех рабовладельцев, презиравших
работу, которые одни только имели досуг размышлять о природе
в древние времена.
Из этого взгляда на вещи следовало, что сильнее всего
должны упражняться те органы тела, на долю которых выпадает
наибольшая нагрузка при данной работе. Это отчасти подтвер­
ждалось прямым наблюдением. Тонкая кожа ладоней от работы
грубеет, покрывается износоупорными наростами — мозолями.
Мышцы разрастаются явно избирательным порядком, смотря по
виду нагрузки: у гонцов — на ногах, у кузнецов — на руках, у но­
сильщиков — на туловище. Но тут как раз возникает первое за­
труднение.
Если бы в упражняемости все дело сводилось к разработке
суставов и связок и к разрастанию мышц, то последствия упраж­
нения, например, правой руки в каком-либо виде работы должны
были бы сказаться положительным образом на любом виде рабо­
ты, производимой той же правой рукой. А между тем на самом
деле упражненность распространяется только на немногие сход­
ные виды работы, тогда как по отношению к другим рука остает­
ся такой же неработоспособной, как была и раньше. Если чело­
век долго упражнялся, например, в метании диска, то в резуль­
тате рука его сумеет лучше чем раньше, метать и копье, и молот,
и мяч, и ядро, но в то же время вся его тренировка ровно ничего
не прибавит ему в отношении, например, работы пилой или кру­
чения лебедки. Чем же объяснить, что те же самые суставы, мышцы
и связки, которым «жизненная сила» придала за счет упражне-

200
ния и выносливость и сноровку в одних движениях, не сдвинулись
ни на шаг вперед в других?
Заблуждение, связанное с идеей «жизненной силы», принес­
ло много вреда в медицине, прямой вред проистек из него и для
практики упражнения и упражняемости. Во-первых, ясно было,
что способность тканей тела к росту, заживлению, срастанию
всего выше в нежном детском возрасте. Отсюда следовало, что
тренировку наиболее трудных видов движений тоже нужно начи­
нать с самого раннего детства. Этот вывод оправдывал самое
безжалостное выламывание слабых детских организмов и привел
к фабрикованию и калечению многих и многих «гуттаперчевых
мальчиков» на потеху цирковой публики.
Во-вторых, вслед за уверенностью в том, что последствия уп­
ражнения гнездятся в самой руке, в ее мышцах и связках, воз­
никала другая идея: исправить и улучшить эти мышцы и связки
прямым внешним вмешательством. Кисть руки, например, изоби­
лует множеством мелких косточек и суставов, заращенных в мя­
коти ладони и натуго перебинтованных связками. Из-за этого от
всех них как будто очень мало пользы. Не лучше ли, чем доби­
ваться их разминки и высвобождения упорною тренировкой дви­
жений, прямо исправить ошибку природы путем подходящей
пластической операции? Играющим на фортепиано, например,
очень портила кровь связка, скрепляющая между собой сухожи­
лия мышц среднего и безымянного пальцев. Последствия таких
операций, конечно, были плачевными и уже непоправимыми.
Музыкант сокрушенно глядел на загубленную руку и думал про
себя, что, видно, природа отомстила ему за брошенное ей дерзкое
обвинение в ошибках.
Перелом во взглядах совершился в течение девятнадцатого
столетия, когда началось энергичное изучение нервной физиоло­
гии. Сделалась более понятной, чем раньше, роль головного моз­
га. Выяснилось, что управление движениями и память на движе­
ния сосредоточиваются в нем. Отсюда стало понятным, что
упражнение органов тела вызывает какие-то изменения в голов­
ном мозгу и что, следовательно, двигательные навыки — это
следы, запечатлевшиеся отнюдь не в руке, ноге или спине, а где-
то наверху, в недрах этого самого мозга.
Что же это за следы и как они образуются в мозгу? Для
истолкования этого как будто бы очень пригодилось одно уподоб­
ление, которое впоследствии оказалось совершенно ошибочным,
но поначалу на два-три десятилетия прочно завладело умами
как физиологов, так и практиков-педагогов. Дело началось с
собаки.
Известно, что попадание в рот пищи вызывает отделение слю­
ны, особенно сильное, если пиша сухая, например сухарный
порошок. Пища раздражает собою слизистую оболочку рта; это
раздражение по чувствительным нервам передается в так назы­
ваемый слюноотделительный центр мозга, а последний откли-
201
кается на раздражение приказом — потоком нервных побуж­
дений, который он направляет в подчиненные ему слюнные
железы. Явление это наблюдается у всех животных, у которых
только водится во рту слюна, и наступает с машинообразной
правильностью везде и всегда, даже у самых маленьких дете­
нышей. Подобные прирожденные механизмы называются рефлек­
сами.
Знаменитый русский физиолог И. П. Павлов, уже увенчан­
ный в то время Нобелевской премией за свои исследования по
пищеварению, обнаружил такой факт. Если проголодавшейся со­
баке день за днем за полминуты до кормления давать услышать
звонок или свисток или показывать загорающуюся лампочку
того или другого цвета и т. п., то мало-помалу, после многоднев­
ных повторений этого опыта, собака начинает выделять слюну не
от приема пищи, д а ж е не от ее вида, а уже от одного только
того добавочного сигнала, к которому ее приучили перед кормле­
нием. Оказывается, буквально нет на свете такого сигнала, кото­
рый нельзя было бы подобным же способом сделать вызывателем
слюноотделительного рефлекса. После сотни сочетаний сигнала и
кормления можно достигнуть того, что у собаки «потекут слюн­
ки» от укола в определенное место тела, от чесания, гудка, блес­
ка, покашливания, писка, треска, запаха — словом решительно
от чего угодно. Разумеется, действует подобным образом,
т. е. делается способным заместить собой раздражение оболо­
чек рта, только тот единственный вид сигнала, на который тре­
нировалась данная собака. Незнакомые сигналы не вызывают
ни единой капли слюны даже у очень голодного животного.
Тысячи собак, наудачу подобранных с улицы, ничем не отзовутся
на звук пищика или на мелькание лампочки, кроме, может быть,
настораживания ушей, и только у нашего лабораторного Боба
обильно закапает слюна от звука пищика, у Д ж е к а — от лампоч­
ки, а у Милки или Тобика — еще от любого другого условного
сигнала, какой только сумеет изобрести неукротимая исследова­
тельская фантазия.
Ясно, что во всех этих случаях перед нами новый рефлекс,
выработавшийся искусственным путем, на наших глазах. Это
уже не прирожденный, всеобщий рефлекс, как описанный только
что обычный рефлекс слюноотделения, а рефлекс, отразивший в
себе какое-то обогащение личного жизненного опыта данной со­
баки. И. П. Павлов дал этим искусственным рефлексам название
условных, в отличие от врожденных безусловных.
Для объяснения того, как образуется в мозгу нервный путь
нового условного рефлекса, было выдвинуто такое предположе­
ние. Известно (и мы уже сообщали об этом читателю), что слу­
ховые, зрительные, осязательные и т. д. впечатления имеют к
своим услугам в коре полушарий мозга обширные области, в ко­
торых оканчиваются нервные проводники от соответственных
органов чувств. Предположим, что для каждого отдельного ощу-

202
Кения, для каждого нового впечатления, какое доставляют в
мозг наши органы чувств, существуют в этих мозговых областях
особые микроскопически малые «центры», например нервные кле­
точки, в которых, как мед в сотах, оседают все эти прибываю­
щие впечатления, размещаясь там бок о бок и не мешая друг
другу. Находит себе незанятую, порожнюю клеточку и достигаю­
щий впервые до собачьего мозга звук пищика или световой сиг­
нал от лампочки. Далее предположим, что от каждой такой кле­
точки существует изначала свой нервный провод к слюноотде­
лительному центру, но только этот провод почему-то непроходим
для нервных сигналов. Если сочетать раз за разом какое-нибудь
безразличное впечатление с кормлением, как это было описано,
то от этого соединительный путь между обоими центрами
начинает проторяться, постепенно становясь проводимым. Мы
нашли где-то старую, засоренную резиновую трубку, которая нам
очень нужна. Мы вооружаемся вязальной спицей и начинаем
долбить ее, прочищая от земли и мусора. О, радость! Вот уже
спица проходит насквозь, вот уже пропускаемая вода закапала с
противоположного конца трубки, в свою очередь промывая ее, и
вот наконец она бьет сквозь трубку веселой струей, обдавая нас
каскадом брызг. Так примерно рисовалось в уме физиологов
«проторение» нервных связующих путей*. Опыты с собаками сви­
детельствовали о том, что подобные проторения совершаются
очень медленно и туго, и в этом усматривалось достаточное
объяснение тому, зачем для освоения нового житейского опыта
или навыка нужно долго и упорно упражняться.
Открытие условных (слюноотделительных, а потом и двига­
тельных) рефлексов у животных было действительно крупным
успехом физиологии и окрылило научную мысль. Теперь можно
было покончить одним ударом с «жизненной силой». Налицо бы­
ли факты, которые сами напрашивались на широкие распростра­
нительные толкования. «Проторением» нервных путей в головном
мозгу стали объяснять и обучаемость, и упражняемость, и приоб­
ретение навыков, и все вообще формы накапливания личного
жизненного опыта.
Однако уподобление двигательного навыка человека услов­
ному рефлексу собаки таило в себе ряд крупных ошибок и при­
несло практике не меньше вреда, чем проповеди «жизненной си­
лы», только действие его было более кратковременным.
Прежде всего, и приобретение жизненного опыта в есте­
ственных условиях, и даже самый ход впитывания в себя внеш­
них впечатлений активны, а не пассивны, как уже говорилось
выше. Живое существо, от червя и улитки до человека, не от­
дается потоку впечатлений, а хватает и ловит их само. Все это

* Образование условных рефлексов нельзя было объяснить вырастанием в
мозгу каких-либо новых нервных путей, так как было точно известно, что в
послеутробном периоде никакие волокна в центральной нервной системе больше
не растут.
203
несравнимо с положением собаки, привязанной к своему лабора­
торному станку и не проявляющей никакого самостоятельного
участия к тому, что ей показывают или дают услышать.
Кроме того, наводит на серьезные сомнения вот эта тугость и
медленность образования в мозгу новых связей между впечатле­
ниями, эти месяцы, которые тратятся на образование условного
рефлекса. В живой, повседневной действительности ни собаке, ни
тем более человеку совсем не требуется десятков повторений ка­
кого-нибудь впечатления для того, чтобы память могла схватить и
закрепить его. Животное, которому для освоения каждого нового
впечатления в его жизни требовались бы месяцы, было бы слиш­
ком плохо вооруженным для борьбы за существование: суровая
действительность не стала бы возиться с такими невосприимчи­
выми особями, а прямо выбросила бы их за борт.
Мы хорошо знаем и из прямого опыта, что собака или ло­
шадь, не говоря уже об обезьянах, очень многое соображают
и запоминают с одного раза. Человеку требуется несколько пов­
торений только в тех случаях, когда ему нужно что-нибудь за­
учить дословно; если же речь идет о схватывании смысла и сути,
он никогда не нуждается в них. Несомненно, эта разительная
разница — однократность в естественных условиях и необходи­
мость бесконечного задалбливания в условиях опыта с условны­
ми рефлексами — основным образом зависит от первого разли­
чия. В обстановке естественной жизни животное проходит мимо
тех впечатлений, до которых ему нет дела, и само ловит и схва­
тывает те, которые его кровно интересуют*. В условиях опыта
оно волей или неволей позволяет что-то делать около себя, не
принимая само в этом никакого деятельного участия.
Правда, двигательные навыки осваиваются человеком не
сразу, — это и было причиной того, почему их так легко сопос­
тавили с условными рефлексами. Но, как мы подробно увидим
ниже, всякий двигательный навык сложен, и его осваивание со­
вершается в связи с этим через целый ряд последовательных
этапов. Отдельные же этапы этого освоения очень часто со всей
ясностью совершаются на наших глазах сразу (например, возни­
кающие одним скачком моменты овладения равновесием на вело­
сипеде или умением держаться на воде).
Практически вред, проистекавший из обрисованного ошибоч­
ного сопоставления, очевиден. Во-первых, примиренческое отно­
шение к полной пассивности, к отсутствию живого, деятельного
интереса (ведь закрепляются же у совершенно незаинтересован­
ной, то и дело засыпающей в своем станке собаки условные реф­
лексы!) прямо толкало к тому, что называется «зубрением», т. е.

* Недаром слово «интерес» имеет в языке два смысла: значение занима­
тельности («какой интересный рассказ!») и значение пользы, прибыли («какой
мне интерес?», «это не в моих интересах?»). Суровая обстановка борьбы за
существование вынуждает живые существа проявлять интерес только к тому, что
жизненно важно для них.
204
к пассивному, невникающему задалбливанию. И мыслящие педа­
гоги и их вдумчивые учащиеся хорошо знают, как мало пользы
приносит такое несознательное, проводимое со скукой и отвраще­
нием заучивание.
Во-вторых, глубоко неправильно отождествлять приобрете­
ние какого бы то ни было умения с проторением нервного пути
в мозгу. Д а ж е с точки зрения того, что называется коэффициен­
том полезного действия, было бы чудовищно неэкономным делом
затрачивать многие сотни тысяч килограммометров работы на
многочисленные повторения, например прыжка с шестом, чтобы
произвести этою ценою передвижку в глубине мозга нескольких
молекул, закупоривающих собою этот нервный путь. Действи­
тельная цель повторения двигательных упражнений совсем иная.
Повторения осваиваемого вида движения или действия нужны
для того, чтобы раз за разом (и каждый раз все удачнее) решать
поставленную перед собою двигательную задачу и этим путем
доискиваться до наилучших способов этого решения. Повторные
решения этой задачи нужны еще потому, что в естественных
условиях никогда ни внешние обстоятельства не бывают два раза
подряд в точности одинаковыми, ни сам ход решения двигатель­
ной задачи не может повториться два раза подряд абсолютно
одинаковым образом. Поэтому необходимо набраться опыта по
всему разнообразию видоизменений самой задачи и ее внешней
обстановки, и прежде всего по всему разнообразию тех впечат­
лений, с помощью которых совершаются сенсорные коррекции
данного движения. Это необходимо для того, чтобы не растерять­
ся в дальнейшем ни от какого, хотя и незначительного, но не­
ожиданного, изменения самой задачи или обстановки и суметь
сразу приспособиться к ним.


Как возникала упражняемость?

Уже в очерке III было показано, как осложнявшаяся и
обострявшаяся в животном мире борьба за жизнь требовала не
только все большей сложности и точности движений, но, главное,
все большей способности разрешать внезапные, непредвиденные
затруднения. Простейшим, низкоразвитым древним организмам
еще не нужно было ни памяти для накапливания жизненного
опыта, ни сообразительности, чтобы выпутаться из непривычного
положения с помощью этого опыта, ни, наконец, ловкости, чтобы
мышцы не подвели в исполнении того, что сообразила голова.
В связи с этой возраставшей требовательностью жизни
естественно получилось, что более новые мозговые устройства,
вырабатывавшиеся позднее и присущие более высокоразвитым
живым существам, оказывались наделенными и все большею
упражняемостью. Чем новее уровень построения движений, чем
он выше стоит по смыслу и сложности доступных ему задач, тем
205
он в т о ж е время гибче, приспособительнее, как говорят, «плас­
тичнее», и тем больше он упражняем.
Это подтверждается и сравнительной физиологией живот­
ных, которая уже не раз служила нам в этой книге ключом для
проникновения в древнюю историю развития. О древнейших
мягкотелых животных, с гладкими мышечными клетками, вообще
не приходится говорить. Медузу, улитку или коралловый полип
так же наивно надеяться чему-то научить, как жестяную пуго­
вицу. Но даже стоящие безгранично выше их членистоногие —
насекомые, пауки, раки — совершенно недрессируемы и предель­
но тупы. Интересно прикинуть, что, например, насекомых насчи­
тываются на Земле сотни тысяч видов (гораздо больше, чем су­
ществует видов всех других животных вместе взятых), а за всю
свою историю человек смог одомашнить и приспособить себе на
пользу только два из них: пчелу и бабочку-шелкопряда. (Чело­
века, к сожалению, сумело приспособить себе на пользу несрав­
ненно большее число видов членистоногих). Но даже и эти два
вида, по сути, не приручены в том смысле, как это можно сказать
о лошади или собаке, и ничем не отличаются от своих диких
лесных собратий. Пчеловод может возиться с ульями — десятки
лет, и все-таки ему приходится в ответственные моменты наде­
вать себе сетку на голову, чтобы не быть искусанным. Одно
время пользовались цирковым успехом дрессированные блохи, но
их «укротитель» сам разъяснил в печати, в чем состоял фокус.
Он только отучил блох прыгать, долгое время содержа их в плос­
ких коробочках со стеклянным верхом. Когда мускулатура их
задних, скаковых, ног ослабела от долгого бездействия и его бло­
хи только ползали, ему уже не составило труда запрягать их в
крошечные кареты или заставлять волочить за собой нитку, дру­
гой конец которой, смоченный в кислоте, подтягивался к затравке
игрушечной пушечки, производя выстрел. Во всем этом было
больше восхищения перед ювелирно сработанным реквизитом —
каретой с горошину и пушкой в половину спички, нежели перед

<< Пред. стр.

страница 22
(всего 33)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign