LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ


Говорение поэта — подхватывание этих намеков, с тем чтобы в дальнейшем намекать
ими своему народу. Это подхватывание намеков есть некое получение и в то же время некая
новая отдача, потому что поэт уже в «первом знаке» видит также и законченное и дерзновенно
вставляет это увиденное в свое слово, чтобы предсказать Еще Не Исполненное (noch-nicht-
Erfullte). Так

... летит, дерзкий дух, как орел навстречу
Грозе, пророчествуя, опережая
Своих приходящих богов. (IV, 135)

Установление бытия связано с намеками богов. И равным образом поэтическое слово
есть лишь истолкование «голоса народа». Так называет Гёльдерлин сказания, в которых народ
помятует о своей принадлежности Сущему в Целом. Но часто этот голос в себе самом утомляется
и умолкает. И вообще он не может сам по себе высказывать Подлинное (das Eigentliche), — он
нуждается в тех, кто его истолкует. Стихотворение под названием «Голос народа» известно
нам в двух редакциях. Различны прежде всего заключительные строфы, однако различие таково,
что они дополняют друг друга. В первом изложении конец звучит так:
противоположное тому, какое она [поэзия] оказывает, когда соответствует своей истинной природе. Ибо тогда
человек обретает в ней самого себя и она дает ему покой не пустой, а жизнетворный, когда все силы пробуждаются
и только их внутренняя гармония мешает заметить, что oни не бездеятельны. Поэзия сближает людей, но не как
игра, объединяющая только тем, что каждый забывает, играя, о себе и ничем не проявляет присущего ему живого
своеобразия.
<...>
А теперь попробую добавить еще кое что к уже сказанному мною о поэзии. Поэзия объединяет людей не
так, как объединяет их игра, сказал я; она объединяет их когда она подлинная поэзия и оказывает подлинное
воздействие, способствуя тому, чтобы они — со всеми их многообразными страданиями, радостями, стремлениями,
надеждами и страхами, со всеми их суждениями и ошибками, достоинствами и идеями, со всем великим и мелким,
что в них есть, — все больше сливались в одно живое, состоящее из тысяч звеньев, неразрывное целое, ибо
именно таким целым и должна быть сама поэзия, а какова причина, таково и следствие». (Перевод Н. Гнединой.
ГС. С. 498 499, 499 500).


8
Потому, что он благочестив, чествуюя
В угоду Небесным голос народа, спокойный,
Хотя ради богов и людей
Он иногда слишком охотно бывает неспокоен! (IV, 141)

Второе изложение того же:

... и, пожалуй,
Хороши сказания, так как они — память
О высочайшем, хотя нужно также
Нечто, чтобы истолковывать святых. (IV, 144)

Так сущность поэзии включена в стремящиеся разойтись и соединиться законы намеков
богов и голоса народа. Сам поэт стоит между теми — богами, и этим — народом. Он,
выброшенный наружу изгнанник в это между (in jenes Zwischen), между богами и людьми. Но
исключительно в этом Между, и прежде всего в нем, решается, кто есть человек и где он поселит
свое Вот бытие. «Поэтически проживает человек на этой земле».
Беспрестанно и все более уверенно, из полноты напирающих образов и все проще
посвящал Гёльдерлин свое поэтическое слово этому Меж пределью (Zwischenbereich). Это
заставляет нас сказать, что он — поэт поэта.
Будем ли мы теперь считать Гёльдерлина запутавшимся в некоем пустом и
преувеличенном самоотражении из за недостатка Полноты Мира? Или же мы признаем,
что этот поэт благодаря избытку напора поэтически прорывается мыслью в основу и в центр
бытия? Самому Гёльдерлину подходят слова, сказанные об Эдипе в том самом позднем
стихотворении «В ласковой синеве цветет...»:

Царю Эдипу и одного
Глаза, наверное, много. (VI, 26)

Гёльдерлин сочиняет сущность поэзии — но не в смысле некоего вневременно значимого
понятия. Эта сущность поэзии принадлежит определенному времени. Причем не так, что она
лишь делается соразмерной этому времени как уже существующему. Напротив, тем, что
Гёльдерлин заново устанавливает сущность поэзии, он впервые определяет некое новое время.
Это время богов сбежавших и бога приходящего. Это скудное время, поскольку оно находится
в удвоенном недостатке и Ничто (Nicht): в Больше Нет (Nichtmehr) богов сбежавших и в Еще
Нет (Nochnicht) Приходящего [бога].
Сущность поэзии, устанавливаемая Гёльдерлином, исторична в высшей мере, ибо она
предвосхищает некое историческое время. Но как историчная сущность она — единственно
существенная сущность.
Скудно время, и потому чрезмерно богат его поэт, — так богат, что часто хотел бы он
ослабеть в воспоминаниях о бывшем и в ожидании будущего и только спать в этой
кажущейся пустоте. Однако он прочно стоит в Ничто этой ночи. Так как поэт остается у
себя самого в высочайшем отъединении, сконцентрированном на своем предназначении,
он замещает свой народ и потому в самом деле добивается истины. Об этом возвещает
седьмая строфа элегии «Хлеб и вино» (IV, 123 и далее). В ней поэтически сказано то, что
нами могло быть разобрано лишь мысленно.

Но друг! мы приходим слишком поздно. Правда, боги живут, —
Но над головой, там, наверху, в другом мире.
Там они бесконечно творят и, кажется, мало считаются с тем,
Живем ли мы, так сильно берегут нас небожители.

9
Ведь не всегда хрупкий сосуд может вместить их,
Лишь иногда переносит человек божественную полноту.
Жизнь поэтому — сон о них. Но заблуждение
Помогает, подобно дремоте, а нужда и ночь делают сильными,
Пока герои не подрастут достаточно в железной колыбели,
Пока сердца, как прежде, по силе не станут подобны небесным.
Затем они приходят, гремя. Однако мне часто кажется, что
Лучше спать, чем быть так — без друзей,
Так ждать, — и что при этом делать и говорить,
Я не знаю. И к чему поэты в скудные времена?
Но они, скажешь ты, подобны святым жрецам бога вина,
Которые в священной ночи идут из края в край.




10

<< Пред. стр.

страница 2
(всего 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Copyright © Design by: Sunlight webdesign