LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>







Глава шестая

Прежде всего следует дать разъяснение о предмете чувственного восприятия в отношении каждого отдельного чувства. О чувственно воспринимаемом говорится в трояком смысле, — о первых двух [видах] мы говорим, что эти чувственные качества воспринимаются сами по себе, в третьем [случае] предмет ощущения воспринимается случайно. Из двух видов чувственно воспринимаемого первый есть достояние каждого отдельного чувства, второй представляет собой нечто общее для всех чувств. Я называю достоянием каждого отдельного чувства то, что при восприятии не нуждается ни в каком другом [органе] чувств и не допускает обмана, — таковы видение цвета, слышание звука, ощущение вкусового качества; осязание же имеет много отличительных признаков. Вместе-с тем,1 каждая ощущающая способность, различая эти чувственные качества и не ошибаясь в том, что такое цвет, звук, [может обмануться] относительно того, что именно окрашено и в [его] местонахождении, или что звучит и где [этот звучащий предмет находится]. Эти чувственные качества считаются достоянием каждой отдельной чувственной способности, общие же качества [следующие]: движение, покой, число, фигура, величина. Эти качества не принадлежат ни одному отдельному [органу] чувств, но являются общими для всех. Ведь движение есть чувственное качество, [воспринимаемое] как осязательно, так и зрительно. Чувственное качество называется случайным, когда, например, so это белое оказывается сыном Диара. 2 Ведь воспринимается это косвенно, так как с белым совпал данный предмет, который воспринимается [таким образом]. Поэтому при таком характере [восприятия ощущающая способность] не испытывает никакого воздействия со стороны чувственно постигаемого предмета. Из самостоятельных чувственных качеств выделяются свойственные в отдельности каждому [из органов чувств], к этим качествам приноровлена сущность каждого отдельного чувства.














Глава седьмая

Объектом зрения является видимый предмет. Видимое же есть прежде всего цвет, а также то, что можно на словах разъяснить, но что не имеет [специального] названия.1 To, что мы имеем в виду, лучше всего выяснится по мере того, как мы будем продвигаться вперед. Итак, видимое есть цвет. Он находится на поверхности того, что видимо само по себе. [Слова] «само по себе [видимое») нужно брать] не в логическом смысле, а поскольку по себе видимое в себе самом заключает причину, почему оно видимо. Всякий цвет является движущим [началом] для ашуально прозрачной [среды], в этом и заключается его природа. Поэтому нельзя видеть [цвета] без света, но всякий цвет каждого видимого предмета созерцается в свете. В связи о этим прежде всего необходимо выяснить о свете, что он собою представляет. Ведь он есть нечто прозрачное.
Прозрачной же средой я называю то, что видимо, но видимо не само по себе в абсолютном смысле слова, но посредством другого цвета.2 Таков воздух, вода и многие твердые [тела]. Ведь вода и воздух прозрачны не как вода и воздух, но поскольку в них обоих налицо та самая природа, которая присуща также вечному телу, находящемуся наверху.3 Свет есть его реализация, реализация прозрачного, как прозрачного. Там же, где тьма, эта [прозрачность дана лишь] в возможности. Свет же оказывается как бы цветом прозрачной [среды] всякий раз, когда эта среда становится действительно прозрачной под воздействием огня или чего-либо подобного, вроде высшего тела, ибо в нем заключено то же самое, [что в огне]. Таким образом, мы выяснили, что такое прозрачное и что такое свет, — что это не есть ни огонь, ни какое бы то ни было тело, ни истечение какого-либо тела4 (ведь и в этом случае свет оказался бы известным телом), но он есть присутствие огня или чего-либо подобного в прозрачной [среде]. Ведь невозможно, чтобы одновременно два тела находились в одьом и том же [месте]. Повидимому, свет есть нечто противоположное тьме. Ведь тьма есть удаление известного положительного свойства из прозрачной [среды], таким образом, ясно, что присутствие такого свойства и составляет свет.
Также Эмпедокл и всякий другой, придерживающийся такого же мнения, неправильно утверждали, будто свет передвигается и распространяется в известный промежуток времени между землей и небесной твердью, нами же [это движение] не воспринимается; в самом деле, это идет в разрез с очевидностью логических доводов и непосредственным наблюдением.5 Ведь на малом расстоянии [это движение] могло бы и остаться незамеченным, а это уже слишком большая претензия, чтобы оно оставалось незамеченным [на протяжении] от востока до запада.
Способное принимать цвет, само бесцветно, [то, что служит проводником] звука, само беззвучно. Бесцветны прозрачная [среда], невидимое или едва видимое,6 таким представляется темное. Темным [может оказаться] и прозрачное, но прозрачное не в его реализованном виде, а поскольку оно дано лишь в потенции. Одно и то же естество бывает то тьмой, то светом. Однако, не всё бывает видно при помощи света, а только собственный цвет каждого предмета. Некоторые вещи не видны при свете, в темноте же они вызывают [зрительное] ощущение, таковы [предметы], представляющиеся огневидными и светящимися (одним названием их обозначить нельзя), например, гриб, рог, головы рыб, чешуя и глаза. Но собственный цвет ни одной из этих вещей невидим [в темноте]. Почему все эти предметы можно видеть, об этом следует поговорить отдельно.7 А пока [во всяком случае] ясно, что видимое при свете есть цвет. Итак, без света цвет невидим. Ибо сущность цвета, как такового, в том, чтобы быть двигателем [среды], ставшей действительно прозрачной, ведь реализация прозрачной [среды] и есть свет. Доказательство этого очевидно. В самом деле, если бы кто вещь, обладающую цветом, положил себе на самый глаз, он [ничего] не увидел бы. Но цвет приводит в движение прозрачную [среду], например, воздух, а под воздействием этого непрерывного движения приходит в состояние движения и ощущающий орган. Но Демокрит это истолковывает неправильно, полагая, что если этот промежуток станет пустым, то можно точнейшим образом разглядеть [даже] муравья на небе. В действительности это невозможно, ведь ощущающая способность при видении приходит в страдательное состояние. Но нельзя [думать, чтобы это страдательное состояние возникало под воздействием] самого видимого цвета. Таким образом, остается [предположить, что оно вызывается] промежуточной [средой], так что необходимо, чтобы имелась эта промежуточная [среда]. А при пустой среде не только точного [восприятия нельзя получить] но вообще ничего нельзя было бы увидеть.
[Таким образом], выяснено, почему цвет необходимо созерцать при свете. А огонь [можно] видеть в обоих случаях: и в темноте и при свете, и это [обусловлено] необходимостью, — ведь благодаря огню прозрачное и становится прозрачным. То же рассуждение [применимо] и к звуку и к запаху. Ведь соприкоснувшись с ощущающим органом, ни то, ни другое не вызывает ощущения, но промежуточная среда приходит в состояние движения под воздействием запаха и звука, а благодаря этому [начинает действовать] каждый из [соответствующих] ощущающих органов. Если же, наоборот, кто-нибудь положил бы на самый ощущаюший орган звучащий или пахнущий предмет, он не вызвал бы никакого ощущения. С осязанием и вкусом дело обстоит точно так же, но [с первого раза] это не очевидно, а по какой причине, это будет явствовать из дальнейшего. Для звуков средой является воздух, для запаха среда не имеет названия. Ведь это есть известное состояние, общее воздуху и воде; подобно тому как для цвета [необходима] прозрачная среда, также и для пахнущего предмета [необходимо] то, что свойственно воздуху и воде. Ведь кажется, что и живущие в воде животные обладают ощущением запаха. Но человек и другие сухопутные животные, пользующиеся дыханием, не могут обонять, не дыша. Причина же этого будет выяснена впоследствии.8


Глава восьмая

Теперь прежде всего выясним [вопрос о] звуке и слухе. Звук понимается двояко. Ведь, с одной стороны, [можно иметь в виду] действительный звук, с другой стороны — звук в потенции. В самом деле, некоторым предметам мы не приписываем звука, таковы губка, шерсть, другим же [вещам] звук свойственен, например, меди, плотным и гладким телам, так как они могут издать звук, т. е. вызвать действительный звук в среде между таким телом и органом слуха. Производится же действительный звук всегда [действием] чего-нибудь обо что-нибудь и в какой-нибудь среде. Ведь удар есть то, что вызывает звук. Поэтому невозможно возникнуть звуку, когда налицо один предмет, так как ударяющий предмет и ударяемый — две различные вещи. Таким образом, звучащее звучит при посредстве чего-то другого. Далее, удар не происходит без движения. Как мы сказали, звук не есть удар любых предметов. Ведь шерсть от удара не звучит, но только медь и другие гладкие и полые предметы; медь [при ударе звучит], потому что она гладкая. Что касается полых предметов, то они отражением вызывают после первого удара много [повторных] ударов, поскольку [среда], приведенная в движение, не находит в себе выхода. Далее, звук слышен как в воздухе, так и в воде, но [в воде он слышен] хуже. Впрочем, ни воздух, ни вода не являются причиной звука. Но необходимо, чтобы был произведен удар твердых тел друг о друга и о воздух. А это происходит всякий раз, когда воздух, получив удар, остается [на месте] и не рассеивается. Поэтому, если воздух получит быстрый и сильный удар, он звучит. Ибо необходимо, чтоба движение ударяющего предупредило рассеяние воздуха, как если бы кто ударял по куче или столбу песка, быстро несущемуся.1 Эхо происходит всякий раз, когда воздух снова, как шар, отталкивается от воздуха,2 уплотнившегося в одну массу благодаря сосуду, его ограничивающему и препятствующему ему рассеяться. Невидимому, эхо происходит всегда, но неотчетливо, так как со звуком случается то же, что со светом: ведь свет всегда отражается (иначе не было бы повсюду светло, но [царил бы] мрак за исключением [мест], освещенных солнцем), хотя свет и не [всегда] так отражается, как от воды, меди или еще какого гладкого [тела], чтобы вызвать тень, при помощи которой мы [можем] отделить свет.
Пустота правильно считается главным условием слышания. Ведь пустотой, невидимому, является воздух, вызывающий слышание всякий раз, когда он, будучи приведен в движение, составляет непрерывное и единое [целое]. Но при рассеивающемся воздухе [звука] не слышно, если только ударяемое не является чем-либо гладким. В таком случае воздух в то же время становится сплошным вследствие гладкой поверхности [ударяемого тела]. Ведь поверхность гладкого тела представляет нечто сплошное.
Итак, звучащее есть то, что, двигаясь, доводит сплошной воздух непрерывно до слуха, слух же тесно связан с воздухом. Так как [орган слуха] находится в воздухе, при движении окружающего [воздуха] начинает двигаться и внутренняя среда. Поэтому животное слышит не всякой [частью своего организма] и воздух проникает не повсюду. Ведь долженствующая притти в движение и одушевленная3 часть [организма] не повсеместно имеет воздух. Сам же воздух беззвучен вследствие своей рыхлости. Когда же он встречает сопротивление своему стремлению рассеяться, движение такого [воздуха] и составляет звук. Находящийся же в ушах [воздух] заключен в них, чтобы оставаться неизменным в целях наилучшего восприятия всех оттенков движения. В связи с этим мы слышим также в воде, так как вода не доходит до замкнутого воздуха, даже до уха не доходит из-за извилин, когда попадает вода, то [ухо] не слышит. [Нельзя дышать] также, когда повреждена оболочка уха, подобно оболочке у зрачка, [[всякий раз, когда она не в порядке]]. А признаком того, слышим мы или нет, является непрестанное звучание в ухе, подобно как у рога. В самом деле, воздух, находящийся в ушах, все время движется свойственным ему движением.4 Звук же, [как внешний фактор], есть нечто чуждое инородное5, поэтому говорят, что мы слышим посредством пустоты, посредством отзвука, мы дышим тем, что содержит отмежеванную [часть] воздуха.
Что же, [в конце концов], издает звук — ударяемое [тело] или наносящее удар? или и то, и другое, но различным образом. Ведь звук есть движение того, что может двигаться, подобно тому, как отскакивают предмет от гладких тел всякий раз, как их кто-нибудь кинет. Как было сказано, не всякое ударяемое и ударяющее тело издает звук, как, например, при ударе осрия об острие, но необходимо, чтобы тело, о которое производится удар, было гладким, так, чтобы весь воз- дух отражался и приходил в колебательное движение. Различия звучащих тел выявляются посредством действительного звука. В самом деле, как без света нельзя видеть цветов, так без звука [не отличишь] тонкого [тона] от густого; так говорится по аналогии с осязательными [качествами]; тонкое вызывает в краткий срок много ощущений, густое за длительный промежуток созидает немного [ощущения]. Между тем, тонкое не значит быстрое, густое не есть медленное, но первое вызы-, вает вследствие быстроты соответствующее движение, второе—вследствие медленности.6 Эти ощущения кажутся похожими на острое и тупое в осязании; ведь острое словно колет, тупое как бы пихает, поскольку движение первого кратко, второго —продолжительно, таким образом происходит, что первое совершается быстро, второе протекает медленно.
Вот что надлежало разъяснить о звуке. Что же касается голоса, то это есть звук одушевленного сущеотва, ведь среди неодушевленных [предметов] ничто не обладает голосом, а [если говорится] о голосе, то [только] по сходству, как например, [когда говорят, что] флейте, лире и другим неодушевленным инструментам свойственны] протяжность, мелодия и выразительность;7 ведь, повидимому, и голос обладает всеми этими качествами. Между тем, многие животные не обладают голосом, таковы бескровные животные, а из имеющих кровь — рыбы. И это вполне понятно, поскольку звук есть известное движение воздуха. Те же рыбы, о которых рассказывают, будто они обладают голосом, каковы, например, [живущие] в Ахелое8, — производят звуки жабрами или другим подобным [органом]. Голос есть звук, [исходящий] от животного, и производится не каким-нибудь случайным [органом] 9. Но так как все [звучащее] звучит, лишь когда нечто ударяет обо что-то в известной среде, то есть воздухе, то вполне понятно, что только те животные обладают голосом, которые вдыхают воздух. В самом деле, вдыхаемым [воздухом] природа пользуется для двух деятельностей, подобно тому как языком — для [восприятия] вкуса и для речи, причем из них вкус — вещь необходимая и свойственная поэтому большему числу [животных], речь же [служит] для благосостояния, — так и дыханием [природа пользуется с двойной целью]: для внутреннего тепла, что необходимо (причина этого будет раскрыта в других произведениях), и для голоса, что обеспечивает благосостояние. Органом же дыхания является горло, а то, ради чего существует этот орган, — это легкие. Благодаря этому органу из всех [животных] сухопутные обладают наибольшим теплом. Околосердечная часть преимущественно нуждается в дыхании; поэтому воздуху необходимо входить при вдыхании внутрь; таким образом, воздухом, вдыхаемым душой, которая [управляет] этими частями, производится удар о так называемый дыхательный канал, [этот удар] и составляет голос. Ведь не всякий звук, произведенный животным, есть голос, как мы указали случается, что и посредством языка производится звук, а также, например, при кашле), но необходимо, чтобы ударяющее [тело] было одушевленным существом и обладало бы тем или иным представлением. Именно голос есть известный звук, нечто обозначающий, и это не есть [шум] вдыхаемого воздуха, как кашель, но [одушевленное существо] ударяет воздухом, находящимся в дыхательном канале, о самый этот канал при помощи дыхания. Доказывается это тем, что ни вдыхая, ни выдыхая воздух, нельзя говорить, но [только] приостанавливая [дыхание]. В самом деле, приостанавливающий дыхание [может] привести в движение [вдыхаемый воздух]. Ясно также, почему рыбы не обладают голосом: у них нет дыхательного горла; а нет у них этого органа потому, что они не вдыхают воздуха и не дышат. Почему это так, об этом нужно поговорить особо10.













Глава девятая

[Что касается] запаха и того, что мы обоняем, то в смысле легкости определения [тут] дело обстоит хуже, чем с рассмотренным [выше]. Ведь неясно, что представляет собою запах по сравнению со звуком или цветом. Причина в том, что мы не обладаем этим ощущением во [всей] отчетливости, — [оно у нас] хуже, чем у многих животных. В самом деле, человек обоняет плохо и не ощущает никаких обоняемых качеств без чувства неудовольствия или приятности, потому что ощущающий орган не отличается точностью. Правильно говорится, что подобным образом воспринимают цвета животные с твердыми глазами1 и что оттенит цветов для них совершенно неясны, кроме тех случаев, когда внушается страх или нет. Подобннм образом и род человеческий ощущает запахи. Кажется, что тут есть сходство с ощущением вкуса и что виды вкушаемых качеств подобны качествам запаха, но наше вкусовое ощущение отчетливее благодаря тому, что вкус есть [своего рода] осязание, а этим ощущением человек владеет в наиболее отчетливой форме. [Что касается] остальных ощущений, то человек отстает от многих животных, а в отношении осязания он, по сравнению с другими, воспринимает с исключительной тонкостью. Именно поэтому человек есть самое сообразительное существо из [всех] животных. Доказывается это тем, что даже в человеческом роде даровитые и недаровитые люди [таковы] в зависимости2 [именно] от этого ощущающего органа и ни от какого другого. Действительно, люди с твердым телом3 недаровиты в смысле сообразительности, люди же с нежным телом — талантливы. Подобно тому, как вкушаемое — одно сладко, а другое — горько, так обстоит дело и с запахами. Впрочем, одни [вещества] обладают соответствием запаха и вкуса, я имею в виду, например, сладкий запах и сладкий вкус, другие — противоположны [по запаху и вкусу]. Равным образом есть кислый и терпкий, острый и пресный запах. Но как мы сказали, вследствие того, что запахи распознаются не отчетливо, не так, как вкусовые качества, они заимствовали от последних свои названия в соответствии с [самими] объектами. Так, сладкий [запах получил свое название] от шафрана и меда, едкий [запах] от чабера (душистого тимиана) и подобного. Так же обстоит дело и с другими запахами. Подобно тому, как слух и любой [орган чувств может быть направлен] на слышимое и неслышимое, [зрение] — на видимое и невидимое, так и [при помощи] обоняния [можно ощущать] и то, что имеет запах, и то, что запаха не имеет. То, что не пахнет, таково или в силу того, что оно вообще не может иметь запаха, или же обладает незначительным или слабым запахом. Подобным же образом говорится о том, что не обладает вкусовыми качествами.
Обоняние происходит через среду, каковы, например, воздух или вода. Ведь, повидимому, ощущают запахи и водяные животные как имеющие кровь, так и бескровные, также и те, что живут в воздухе. Некоторые из них, почувствовав запах, издали устремляются к пище. В связи с этим и представляется спорным, всякое ли животное одинаково обоняет, ведь человек [обоняет только], когда вдыхает [воздух], когда же не вдыхает, а выдыхает или сдерживает дыхание, то не обоняет ни на расстоянии, ни близко, даже если ему [пахнущий предмет] вложить в ноздрю. Что положенное на самый орган чувства не воспринимается, — это общее свойство всех [живых существ]. А невозможность ощущать [запах] без вдыхания есть специальная особенность людей; это явствует из опыта. [Если бы было иначе], то бескровные животные, поскольку они не обладают дыханием, должны были бы иметь какое-нибудь другое ощущение, кроме перечисленных. Не это невозможно4, раз они ощущают запах, а ощущение запаха как зловонного, так и благовонного, есть именно обоняние. Далее, общеизвестно, что животные даже погибают от сильных запахов, от которых [может умереть и] человек, как, например, от смолы, серы и подобного. Значит [им] надлежит обонять, хотя они воздуха не вдыхают. Кажется, у людей этот орган чувств другой по сравнению с прочими живыми существами, как глаза отличаются от глаз твердоглазых животных. В самом деле, люди имеют заграждение и покров в виде век, если ими не шевелить и их не поднимать, то не увидишь; у твердоглазых же ничего этого не имеется, но они сразу видят то, что им открывается в прозрачной [среде]. Точно так же и обонятельный орган, — у одних он [ничем] не покрыт, как и глаз, другие же, пользующиеся дыханием, имеют оболочку, которая при вдыхании открывается, в то время как жилки и поры расширяются. Вот поэтому-то дышащие животные в воде не обоняют. Ведь нужно, чтобы при обонянии они дышали, а делать это в воде невозможно. Запах есть [свойство] сухого5, как вкус — влажного, таков же потенциально и орган обоняния.



















Глава десятая

Объект вкуса есть нечто осязаемое, в этом заключается причина того, что он оказывается неощутимым при среде, неоднородной телу1. Ведь [при таких условиях] и осязание не доставляет ощущения. Тело, в котором имеется сок, т. е. вкусовые качества, заключено во влажное, как в [свою] материю, а это [влажное] представляет собою нечто осязаемое. Поэтому, если бы мы находились в воде, мы ощутили бы брошенную [в воду] сладость; но это ощущение было бы обусловлено у нас не средой, а тем, что [это сладкое] растворилось в воде, как при питье. Цвет же виден не так — не благодаря смешению и не вследствие истечении2. Таким образом, [при вкусовых ощущениях] не имеется никакой среды. Подобно тому, как цвет является предметом видения, так вкусовые качества (сок) составляют объект вкусовых ощущений. Без влаги ничто не [может] вызвать ощущения вкуса, но [вкушаемое] или явно или в скрытом виде содержит влагу; таково, например, соленое, ибо оно легко распускается и соединяется3 на языке. Подобно тому, как зрение направлено на видимое и невидимое (ведь тьма невидима, но и ее различает зрение), а равно на слишком яркое (ведь и оно невидимо, но иначе, чем тьма), таким же точно образом слух может быть направлен на звук и на молчание, причем первое слышимо, второе — нет, и на сильный звук, как зрение [бывает направлено] на яркое. Именно, как слабый звук некоторым образом неслышим, так и значительный и сильный [звуки]. Невидимое же называется невидимым, с одной стороны, в абсолютном смысле5, подобно тому как и в других [областях] бывает нечто невозможное, с другой стороны, как то, что по природе наделено [чем-либо, фактически его] не имеет или имеет в плохом виде, как, например, [стриж] — коротконожка и [плод] — бессемянка. Подобным образом и вкус относится как к тому, что наделено вкусовыми качествами, так и к тому, что их не имеет. Последнее обладает либо незначительными, либо слабыми вкусовыми данными, либо действует зе разрушающим образом ка [орган] вкуса. Повидимому, источником вкуса является годное и негодное для питья, ведь вкус [предполагает и то и другое; но последнее либо слабо, либо разрушительно для вкуса, первое же — соответствует природе [вкуса]. Годное для питья одновременно доступно и осязанию и вкусу. Так как вкушаемое влажно, то необходимо, чтобы орган вкуса не был фактически влажен, но и не был лишен возможности становиться влажным. Ведь вкус испытывает нечто от вкушаемого, как такового. Таким образом, необходимо, чтобы орган вкуса, обладая возможностью увлажняться без ущерба себе, но и сам не будучи мокрым, становился бы влажным. Доказательством этого является то, что язык не ощущает ни тогда, когда он совсем сухой, ни при слишком большой влажности; ведь [в последнем случае] возникает осязательное ощущение первоначальной влаги, подобно тому как если кто, наперед попробовав что-нибудь острое, затем отведывает другое; также, например, больным все кажется горьким, так как они ощущают языком, который полон этой горькой влаги.
Простые виды вкусовых качеств так же, как и у цветов, — противоположны, [таковы] сладость и горечь, примыкающие же сюда — к сладкому — жирное, к горькому — соленое; промежуточное место между ними занимают кислое и терпкое, вяжущее и острое; именно такими представляются различия вкусовых качеств; при атом вкушающее является всем этим потенциально, вкусовые же качества обусловливают его реально.




































Глава одиннадцатая

То же самое следует сказать об осязаемом и осязании; ведь если осязание не [сводится] к единому ощущению, но к множеству, то ясно, что и осязаемые качества представляют многообразие. В этом и заключается затруднение — много ли осязании или одно? и что м собою представляет орган у осязательной способности, есть ли ато мясо или нечто ему соответствующее у других [живых существ], или же нет, а мясо есть [только] среда, и первоначальным [осязательным] органом является нечто другое, находящееся внутри. Повиди-мому, каждое ощущение [охватывает только] одну противоположность, например, зрение — белое и черное, слух — высокое и низкое, вкус — горькое и сладкое. В осязаемом же налицо много противоположностей: теплое — холодное, сухое — влажное, твердое— мягкое и подобные же противоположности других [качеств]. Что касается последнего затруднения, то тут есть известный выход, [заключающийся в том], что и у других ощущений имеется много противоположностей, например, в голосе имеется не только высокий и низкий [регистр], но и сила и слабость, мягкость и грубость и т. п.; в отношении цвета имеются другие подобные же различия. Но совсем неясно, что составляет то единое, что является основой для осязания, подобно звуку для слуха.
Находится ли осязательный орган внутри или нет, а скорее [органом осязания является] непосредственно мясо, — доказательством [правильности второго предположения] никак не служит то обстоятельство, что ощущение появляется одновременно с прикосновением. Ведь если бы кто теперь обтянул тело, сделав нечто вроде кожи, то также [эта искусственная кожа], прикасаясь, тотчас бы передала [соответствующее] ощущение, хотя ясно, что осязательный орган не может заключаться в этой коже. Если бы она даже приросла, ощущение прошло бы еще скорее. Поэтому кажется, что такая часть тела была бы связана с нами так же, как если бы воздух прирос вокруг нас. Именно тогда казалось бы, что мы чем-то одним ощущаем и звук, и цвет, и запах, и было бы некое единое ощущение — зрительное, слуховое, обонятельное. Теперь же раз можно отграничить то, посредством чего происходят движения [т. е. среду]2, ясно, что упомянутые органы чувств различны. В отношении же осязания это пока неясно; разумеется, одушевленному телу невозможно состоять из воздуха или воды, ведь оно должно быть чем-то твердым. Остается [допустить], что оно представляет смешение из земли и этих [элементов], чем и бывает мясо и подобное; таким образом, явствует, что тело представляет собою среду, приросшую к осязающему [органу], через нее возникают ощущения во всем их разнообразии3. Это разнообразие обнаруживается осязанием, которым обладает язык; ведь посредством одной и той же части [т. е. языка] получаются ощущения всех осязательных и вкусовых качеств; если бы и другая мускульная ткань имела вкусовые ощущения, то казалось бы, что вкус и осязание — то же самое ощущение; теперь же, раз нельзя одно обратить в другое, [ясно, что это] два [различных ощущения].
У кого-нибудь могло бы возникнуть [следующее] сомнение: если всякое тело имеет глубину, то это уже есть третье измерение; где же между двух тел находится [третье] тело, там взаимное соприкосновение невозможно; влага же не бестелесна, также и текучее4, — но необходимо, чтобы это было водой или заключало бы воду. И неизбежно, чтобы соприкасающиеся в воде друг с другом тела, раз поверхности и не являются сухими, заключали между собою воду, которой покрыты их края. Если же это верно, то невозможно, чтобы одно с другим в воде соприкасалось.
То же самое и в воздухе; ведь воздух оказывается по отношению к тому, что в нем находится, в том же положении, что и вода — к тому, что находится в воде, скорее же нам остается неизвестным, как воздушная струя соприкасается с другой воздушной струёй, подобно тому как для обитающих в воде животных неясен [процесс соприкосновения в воде]5. Итак, что же? — происходит ли ощущение одинаково во всех [областях], или в разных по разному, как теперь кажется, что вкус и осязание происходят через [непосредственное] , соприкосновение [с объектом], а другие [ощущения] — издалека? Однако, это не так6, но твердое и мягкое мы воспринимаем через другое, так же, как звучащее, в видимое и вкушаемое, но в одном случае [объекты воспринимаются] издали, в другом — вблизи. Благодаря этому среда ускользает от наблюдения, так как мы все воспринимаем через среду; у этих же [ощущений, каковы вкус и осязание, среда] остается незамеченной. Как мы сказали и ранее, даже если бы все осязаемые качества мы воспринимали через кожу, не замечая, что она отделяет [органы от объектов], мы находились ю бы в таких же условиях, как и теперь в воде и воздухе. Нам именно теперь представляется, что мы непосредственно касаемся объектов и что это ни в какой мере не происходит через среду. Но осязаемое отличается от видимых и слышимых объектов тем, что последние мы ощущаем вследствие того, что среда воздействует на нас, осязаемые же качества мы [ощущаем] не через среду, а вместе со средой, подобно тому как [человек] получает удар через щит; ибо [в этом случае] не щит потрясенный ударил [в свою очередь человека], но одновременно обоим пришлось принять удар. Вообще же кажется, — в каком отношении к зрению, слуху и обонянию находятся воздух и вода, в том же отношении, а именно, как каждый из этих [двух элементов], мясо и язык находятся к органу [осязательного] чувства.
Если же сам чувствующий орган соприкасается [с объектом], то ни там,7 ни здесь не получилось бы ощущения, подобно тому, как если бы кто положил белый предмет на поверхность глаза.8 И отсюда ясно, что способность осязательного ощущения находится внутри. Ведь [только] так [с осязанием] происходит то же, что у других ощущений. Именно, если положить [что-нибудь] на орган чувства, то ощущения не получается, если и же положить на мускульную ткань, то ощущение состоится; таким образом, средой для осязательной способности является мускульная ткань.
Итак, различия тела, как тела, и являются осязаемыми качествами. Я имею в виду различия, которые характеризуют элементы: теплое — холодное, сухое— влажное, о них мы раньше сказали в книге об элементах.9 Орган ощущения этих качеств, осязательная способность, в которой прежде всего находится это так называемое осязательное чувство, есть та часть [тела], которая потенциально содержит [все эти качества]; ведь ощущать значит испытывать нечто. Таким образом, воздействующий [объект] делает его [орган] в его потенциальном состоянии таким, каков объект сам в действительности. Поэтому-то мы одинаково теплого и холодного, жесткого и мягкого не ощущаем, но ощущаем их перевес, поскольку ощущение есть как бы некая средина между противоположными качествами, находящимися в чувственных объектах. Благодаря этому ощущающее [начало] устанавливает различия в чувственно воспринимаемом, ибо средине свойственно выделять различия, ведь она становится другою противоположностью по отношению к каждому [члену] пары противоположностей; подобно тому как необходимо, чтобы долженствующее ощутить белое и черное не было бы ни одним из этих цветов актуально, а потенциально бы было и тем и другим (так и в других ощущениях), и в осязании ощущающее [не должно быть] ни теплым, ни холодным. Далее, как зрение10 известным образом было обращено на видимое и невидимое, так же и остальные [чувства познают] противоположные [качества], так и осязание направлено на осязаемое и недоступное для осязания. С одной стороны, недоступно для осязания то, что содержит весьма незначительное отличие осязаемого качества, таков, например, воздух, с другой стороны, недоступно все чрезмерное в осязаемом, как, например, то, что разрушает [самый орган]. Вот что можно было сказать в общих чертах о каждом чувстве.



















Глава двенадцатая

Относительно каждого чувства необходимо вообще признать, что ощущение есть то, что способно принимать формы чувственно воспринимаемых [предметов] без [их] материи, подобно тому, как воск принимает оттиск печати без железа и без золота. [Воск] принимает золотой или медный отпечаток, но не поскольку so это золото или медь. Подобным образом и при восприятии каждого [предмета] испытывается [нечто] от [объекта], обладающего цветом, вкусом или звуком, но не поскольку каждый из них берется в виде определенной [материальной вещи], но поскольку она наделена определенным качеством и поскольку она подпадает известному понятию.2 То, в чем заключена такая способность, является изначальным органом чувств.3 Этот орган чувств совпадает [со способностью ощущения], но по [способу своего] бытия представляет нечто иное, — ведь [иначе] ощущающее оказалось бы величиной.4 Однако, ни ощущающая способность в своей основе, ни ощущение не могут составлять величины, но они представляют собою некое соотношение [материальных элементов] и возможность величины. Из этого явствует также, почему крайности чувственных качеств разрушают органы чувств. Ибо, если движение будет слишком сильно для органа чувств, то соотношение уничтожается, (а в нем и заключается ощущение) так же, как [расстраивается] гармония и тон, когда чрезмерно бряцают струнами.
[Ясно] также, почему, в конце концов, растения не ощущают, хотя в их [жизни] есть психическая сторона и они нечто испытывают от осязательных объектов, — ведь испытывают же они холод и тепло; причина в том, что они не имеют центра (средины),5 ни того начала, которое бы воспринимало формы чувственно воспринимаемых [предметов], но они испытывают воздействия материально.6
Кто-нибудь мог бы спросить, неспособное к обонянию испытывает ли что-нибудь от запаха, или неспособное видеть [подвергается ли какому-нибудь воз-s действию] от цвета, — равно и от других объектов. Если обоняемое есть запах, то запах вызывает обоняние, если он что-нибудь вызывает; таким образом, невозможно, чтобы от запаха испытало что-нибудь [существо] из числа тех, кто не может обонять. Тот же вывод приложим и к остальным [ощущениям]; ни [одно из существ], обладающих ощущающей способностью, [не испытывает ощущения], но только поскольку каждое существо [к этому] способно.7
Вместе с тем, это явствует также из следующего, — ведь ни свет, ни тьма, ни звук, ни запах ничего не вызывают в [неодушевленных]телах, но то, в чем эти тела находятся, [так действует], например, воздух, который с громом расщепляет дерево.8 Между тем, осязаемые и вкусовые объекты воздействуют [на самые тела], — ведь если бы этого не было, то под воздействием чего неодушевленные тела испытывали бы нечто и видоизменялись бы? Не значит ли это, что и вышеназванные объекты будут так же воздействовать? Или [вернее было бы сказать, что] не всякое тело подвергается воздействию со стороны запаха или звука, а то, что подвергается воздействию, [по своей природе] неопределенно и текуче, например, воздух, ведь воздух пахнет, как бы подвергшись известному воздействию. Что другое значит обонять, как не испытывать нечто? Но ведь обонять значит ощущать, а воздух, испытывая [воздействие], скорее [сам] становится ощущаемым.






































КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава первая

Что нет никаких иных чувств, кроме указанных пяти1 (я имею в виду такие [чувства], как зрение, слух, обоняние, вкус, осязание), в этом можно было бы удостовериться из следующего. Ведь если осязание составляет [условие восприятия] всего, что вызывает ощущение, и мы теперь обладаем [возможностью] все ощущать2 (ибо все состояния осязаемого, как такового, оказываются для нас чувственно воспринимаемыми качествами благодаря осязанию), то равным образом при отсутствии кого-нибудь ощущения необходимо [предположить], что у нас нет также известного органа. И то самое, что мы ощущаем путем соприкосновения, является объектом чувственного восприятия благодаря осязанию, которым мы как раз обладаем. А то, что мы ощущаем через среду, не касаясь самих объектов, мы [воспринимаем] благодаря [посредству] простых [веществ]: я имею в виду — воздух и воду. Дело обстоит так, что если много чувственно воспринимаемых объектов, различных друг от друга по роду, воспринимаются через одно какое-нибудь [вещество], то обладающему таким органом, [состоящим из этого элемента], необходимо быть способным воспринимать двоякое (например, если орган чувства состоит из воздуха, — воздух и является [средой] как для звука, так и для цвета). Если же много [различных веществ оказываются посредниками! того же самого [чувственно воспринимаемого объекта], каков, например, цвет, — [его передают] и воздух и вода (ведь и то и другое прозрачно), то [орган], наделенный только одним из этих [элементов], будет иметь ощущения от того объекта, [который может ощущаться] через обоих [посредников]. Если взять простые элементы, то органы чувств состоят исключительно из двух таких элементов, — из воздуха и воды (именно — зрачок из воды, орган слуха — из воздуха, обонятельный орган — из одного из них), огонь или [не свойственен] ни одному из [органов] или является общим для всех (ведь ничто не способно к ощущению без тепла), земля же либо не [входит в состав] ни одного [из органов], либо по преимуществу специально примешана к органу осязания. Поэтому, кроме воды и воздуха, не остается никаких [других элементов], из которых состояли бы органы чувств. И в действительности такие органы имеются у некоторых животных. Таким образом, все эти органы чувств свойственны совершенным и неизувеченным существам. Ведь, как легко удостовериться, и крот имеет под кожей глаза. Поэтому, если только нет еще какого-нибудь тела или качества, которое не свойственно ни одному из находящихся здесь [на земле] тел, то [в нашем перечислении] не выпало ни одного органа чувств.3
Но невозможно, чтобы имелся специальный орган is чувств для восприятия общих [качеств], которые (не) косвенно4 воспринимаются нами при каждом ощущении, таковы — движение, покой, фигура, величина, число, единство; в самом деле, все это мы воспринимаем с помощью движений, как, например, величину [мы воспринимаем] через движение, [следовательно], так же и фигуру, — ведь фигура есть величина; а покой [мы воспринимаем] через отсутствие движения, число— через отрицание непрерывности, при этом [мы воспринимаем] отдельными [чувствами],5 ведь каждое чувство воспринимает что-нибудь одно. Таким образом, ясно, что невозможно, чтобы существовало отдельное чувство [для познания] какого-нибудь из этих [качеств], например, движения; ведь [иначе]6 это будет происходить так же, как мы теперь сладкое ощущаем при помощи зрения. Последнее может состояться, так как у нас имеется ощущение и того и другого, поэтому при совпадении [сладкого и цвета] мы одновременно [их] познаем. При отсутствии совпадения7 мы никак бы не воспринимали [связь сладкого с цветом], разве только случайно,8 как, например, сына Клеона, — не что он сын Клеона, а что он белый; ведь этому белому случайно присуще, что это сын Клеона. Между тем, относительно общих качеств мы действительно имеем общее ощущение, не случайное; стало быть, им не соответствует никакой специальный орган чувств; ведь иначе мн их никак не ощущали бы, разве только так, как было сказано, [[когда мы видим сына Клеона]]. Что касается отдельных [чувственно постигаемых предметов], в их взаимном отличии, то [наши] чувства их воспринимают случайно, не в их индивидуальном своеобразии, а как единство, всякий раз, когда происходит одновременно ощущение того же самого, как, например, когда мы познаем желчь, что она горька и желта. В самом деле, это во всяком случае не дело какого-нибудь одного органа чувств сказать, что эти два качества составляют единство. Отсюда происходят ошибки, и [видя] желтый предмет, принимают его за желчь.
Можно было бы поставить вопрос, чего ради у нас несколько чувств, а не одно только. Не затем ли, чтобы сопутствующие и общие качества были более заметны, например, движение, величина, число. Ибо, если бы было одно зрение, оно бы так же воспринимало [одно] белое, ведь [общие качества] проходили бы скорее незамеченными, и казалось бы, что все сливается благодаря тому, что цвет и величина постоянно сопровождают друг друга. Теперь же, когда общие качества налицо и в других [отдельных] чувственно воспринимаемых [объектах], это ясно показывает, что каждое из этих [общих] качеств есть нечто особое [при отдельных чувственных ощущениях].










Глава вторая

Так как мы чувствуем, что мы видим и слышим, то необходимо либо зрением ощущать [это состояние] видения, либо другим чем. Но [в таком случае ощущение] зрения и [ощущение] цвета, как предмета [ощущения], совпадут. Таким образом, или будут два ощущения того же, или ощущение будет ощущать само себя.
Кроме того, если бы [это ощущение]1 было чем-то иным, чем само зрительное ощущение, то или [этот ряд ощущений] идет в бесконечность или известное ощущение будет [познавать] само себя. Таким образом, надо ото допустить2 по отношению к первоначальному [ощущению].3 Но тут есть затруднение. Ведь если ощущать с помощью зрения значит видеть, предметом же видения является цвет или объект, обладающий цветом, то для того, чтобы стать видимой, первоначальная зрительная способность [сама должна] стать цветом. Итак, ясно, что зрительное ощущение не есть нечто однозначное, — ведь когда нет непосредственных зрительных впечатлений, то [все же] мы отличаем зрением nьму и свет, но не таким способом, [как только что указано]; с другой стороны, быть видящим значит быть каким-то образом причастным цвету. В самом деле, каждый ощущающий орган принимает чувственные качества без материи. Поэтому, даже когда удалены чувственно воспринимаемые объекты, в органах чувств остаются гз ощущения и [их] образы.
Чувственно познаваемый объект и ощущение в их актуальном состоянии представляют собою то же самое, но по [способу] бытия они не тождественны. Я имею в виду, например, звук, когда он дан актуально, и слух в состоянии актуальности. Случается, что обладающий слухом не имеет звуковых впечатлений и [предмет], приспособленный для произведения звуков, не всегда звучит. Всякий раз, как [существо], способное к слышанию, действительно слышит, а способное зо к звучанию — звучит, слух в своем актуальном состоянии становится одновременно звучащим звуком, и можно было бы назвать первое слышанием, второе — ива звучанием. Если, в самом деле, движение, действие и страдание происходят в том, что подлежит воздействию, то необходимо и звуку и слышанию в его актуальном виде быть заключенными в слухе потенциально. Ведь актуальное состояние того, что способно к действию и способно двигать, проявляется в страдающем, поэтому вовсе не необходимо, чтобы то, что созидает движение, само бы двигалось. Таким образом, подобно тому, как действие и страдание [происходят] в страдающем, а не в действующем, так и ощущаемое и способное к ощущению в их деятельном состоянии проявляются в том, что способно ощущать.4 Итак, актуальное состояние того, что способно к произведению звука, есть звук или звучание способного к восприятию — слух или сльппание, следовательно, в двояком смысле понимается слух, в двояком же смысле — звук. То же рассуждение приложимо и к прочим ощущениям и чувственно познаваемым объектам. Между тем, для некоторых [ощущений] имеются [оба] названия, например, звучание и слышание, у других [ощущений] одно [из двух состояний] не имеет названия; так говорится видение для обозначения деятельности зрения; а для актуального состояния цвета нет названия; [ощущение] способности вкуса называется вкусом, а для вкусового качества [в актуальном его состоянии] нет [соответствующего] названия.
Так как действие чувственно воспринимаемого объекта и действие ощущающей способности тождественны, но [способ] их бытия различен, то неизбежно, что в указанном смысле слух и звук и исчезают и появляются одновременно, равно и предмет вкуса вместес вкусовым ощущением, и подобным же образом все остальные [состояния]. Если же брать [эти пары терминов] в потенциальном смысле, то нет необходимости [предположения такой тесной их связи]. Прежние же естествоиспытатели5 говорили неправильно, будучи убеждены, что не может быть ни белого, ни черного без зрения, ни вкусовых качеств без ощущения вкуса. Именно в одном отношении они учили правильно, в другом — неправильно. Ведь поскольку [термин] ощущения употребляется в двояком значении, так же как и [термин] чувственно воспринимаемого объекта: или в смысле потенциальном или — актуальном, то в отношении последнего сказанное подходит, в отношении первого оно несправедливо. Но эти [прежние ученые] высказывали свое мнение безоговорочно относительно того, о чем нельзя говорить в одном смысле.
Поскольку голос представляет собою созвучие, голос же и слух, с одной стороны, составляют как бы что-то одно, с другой стороны — нет [[и не оказываются тем же самым]], а созвучие является соотношением, то также необходимо [признать] известным отношением и слух. Поэтому-то каждое превышение [меры] разрушает слух,— как чрезмерность высоких, так и низких [тонов]; также [излишества] во вкусовых качествах разрушают вкус, и слишком яркое и темное в цветах пагубно действует на зрение, и в обонянии — сильный запах, будь он сладким или горьким, — [всё это объясняется] тем, что [всякое] ощущение является известным отношением. Поэтому и приятно, когда чистые и несмешанные [вкусовые вещества], каковы острое, сладкое или соленое, вводятся в известной пропорции, в осязательных ощущениях — нагреваемое и охлаждаемое,6 именно тогда это приятно. Вообще скорее смешение является созвучием, чем высокий или низкий [тон], ведь ощущение есть отношение, чрезмерности же причиняют неудовольствия или действуют разрушающе.
Итак, каждое отдельное ощущение направлено на [определенный] чувственный объект, пребывая в своем чувствующем органе, как таковом, и оно устанавливает различия в усваиваемом объекте, например, ю зрение —[различие] белого и черного, вкус —сладкого и горького. Так же обстоит дело и с другими чувственными ощущениями. А так как мы также отличаем белое и сладкое и каждое чувственно воспринимаемое качество по отношению к другому качеству, то [поднимается вопрос:] посредством чего мы ощущаем [это самое] отличие? Неизбежно — посредством ощущения: ведь всё это чувственные качества. Не ясно ли, что мясо не является этим окончательным чувственно воспринимающим органом;7 ведь [в таком случае] было бы необходимо, чтобы такое судящее начало устанавливало бы различия, соприкасаясь с своим объектом. Действительно, невозможно различить посредством отдельных чувств, что сладкое есть нечто отличное от белого, но и то и другое должно быть ясным чему-нибудь единому. Ведь при таком предположении [возможности различения отдельными чувствами] могло бы казаться несомненным, что ощущения отличаются друг от друга и в том случае, если бы одно ощущал, я, другое — ты, [а это нелепость]. Необходимо, чтобы что-нибудь единое засвидетельствовало это различие, — ведь [качество] сладкого отлично от белого. Следовательно, нечто тождественное высказывает это различие. И поскольку оно это утверждает, оно также и мыслит и ощущает.
Итак, очевидно, что невозможно отдельным [органам чувств] устанавливать различия раздельных [объектов]; отсюда также [явствует], что невозможно, чтобы это происходило в разновременные сроки. Подобно тому, как нечто единое устанавливает разницу между добром и злом, также и тогда, когда оно утверждает, что одно не есть другое и другое не есть первое, не случайно [употребляется это] «когда». Вот что я имею в виду: например, я [мог бы] теперь сказать, что это [есть нечто] другое, но, однако, [не в том смысле], что оно теперь другое; [в приведенном же случае] утверждается и [то, что] теперь [я это утверждение высказываю] и что теперь [эта разница налицо], — значит одновременно и то, и другое. Следовательно, [эта обсуждающая способность] есть нечто неделимое и [выявляется] в неделимое время.8 Но невозможно, чтобы нечто тождественное, будучи неделимым и проявляясь в неделимое зо время, одновременно бы двигалось противоположными движениями; ведь если взять сладкое, то оно будет приводить в движение ощущение или мысль в одном направлении, горькое — в противоположном, а белое [будет возбуждать ощущение] еще в новом направлении. Итак, не является ли судящая способность одновременно единой и неделимой по числу, по способу бытия — делимой? Ведь будучи известным образом делимой, она ощущает раздельные [предметы], с другой же стороны [эта же способность проявляется] в ее неделимом виде. Ибо по бытию она делима, по месту же и числу нераздельна. Или это невозможно? Ведь тождественное и неделимое потенциально [может заключать в себе противоположности, по [способу] же бытия — не может, а в действительности оно делимо, и невозможно тому же самому [объекту] быть одновременно белым и черным. Следовательно, если ощущение и мысль таковы, [как было сказано], то они не могут [одновременно] принимать формы этих внешних качеств, [т. е. белело и черного].
Впрочем, здесь дело обстоит так, как с тем, что некоторые называют точкой:9 с одной стороны, она составляет единство, с другой — она раздваивается, и постольку она делима. В самом деле, являясь неделимой, судящая способность составляет единство и действует одновременно; пребывая же в делимом состоянии,10 она одновременно дважды пользуется тем же пунктом. Поскольку же она дважды пользуется тем же пределом, она различает два [предмета], и они являются раздельными, как бы благодаря особой способности. Поскольку же судящая способность едина, она пользуется одним [действием] и одновременно.
Вот каким образом определяется то начало, посредством которого, как мы полагаем, живое существо язляется способным к ощущению,







































Глава третья

Так как душу определяют, главным образом, при помощи двух признаков: пространственного движения и мышления, а равно суждения и ощущения, то1 как будто и мышление и рассудительность являются своего рода эд ощущениями. Ведь посредством того и другого душа нечто обсуждает и познает существующее. Древние [мыслители]2 утверждают, что думать и ощущать значит то же самое, как именно Эмпедокл сказал:

«Мудрость у них возрастает, лишь вещи перед ними
предстанут»

и в другом месте:

«и здесь возникает
Мысль для познания мира у них».

Сходное с этими высказываниями значение [имеет] и [изречение] Гомера:3
«таков же и ум».

Ведь все эти [мыслители] считают, что мышление телесно, подобно ощущению, и сводят как ощущение, так и обдумывание к [восприятию] подобного подобным, как мы это выяснили в начале нашего исследования. Между тем, этим [философам] одновременно следовало бы высказаться о том, что такое заблужде-ние, — ведь оно весьма свойственно живым существам, и душа немало времени проводит в ошибках. В связи с этим, либо, как некоторые утверждают, необходимо [признать] подлинность всего, что нам представляется, либо — что обман происходит от соприкосновения е несходной вещью, а это [утверждение] противоположно [положению, что] подобное познается подобным. Однако, невидимому, и ошибка и познание противоположного происходит одинаково4, Итак ясно, что ощущение и обдумывание не одно и то же. Ведь первое свойственно всем, второе — немногим живым существам. Не [совпадает] также [с ощущением] и мышление, в котором содержится и правильное и неправильное, — правильное обдумывание составляет науку и истинное мнение, неправильное — противоположное всему этому; но и последнее не тождественно ощущению, ведь ощущение отдельных предметов всегда истинно и имеется у всех живых существ, а размышлять можно и ошибочно, и [размышление] несвойственно ни одному существу, не одаренному разумом.
Действительно,5 воображение есть нечто отличное и от ощущения и от мышления; оно не возникает по- и мимо ощущения, и без воображения невозможно никакое составленйь. суждения; ясно, что воображение не есть ни мысль, ни составление суждения. Ведь оно есть состояние, [зависящее] от нас самих, когда мы хотим [его вызвать] (ибо возможно нечто воссоздать перед глазами, подобно тому как это делают пользующиеся особыми способами запоминания и умеющие вызывать образы), составление же мнения зависит не от so нас самих; оно именно неизбежно либо вводит в заблуждение, либо устанавливает истину. Далее, когда мы предполагаем что-нибудь страшное или опасное, у нас тотчас же появляется соответствующее чувство, так же, [когда это касается того, что вызывает] успокоение. А при деятельности воображения мы оказываемся в таком [положении], как при рассматривании страшных или успокаивающих [вещей] на картине.
Имеются также различия в самом составлении суждений: знание, мнение, рассудительность и то, что as им противоположно, об этих различиях нужно говорить особо.6
Что касается мышления, так как оно, невидимому, есть нечто отличное от чувственных восприятии и кажется, что, с одной стороны, ему свойственно воображение, с другой — составление суждений, то после рассмотрения воображения, надо будет сказать и о втором [т. е. мышлении]. Если воображение является способностью, благодаря которой у нас возникает образ, как мы утверждаем, и образ, взятый не в метафорическом смысле, то воображение оказывается одною из тех способностей или свойств, посредством которых мы обсуждаем, добиваемся истины или заблуждаемся. Таковы же — ощущение, мнение, знание, разум. Что воображение не есть ощущение, явствует из следующего. Ведь ощущение бывает либо в потенциальном, либо реализованном виде, например, зрение и видение, образ же появляется и при отсутствии ощущения в обоих его видах, как, например, во сне. Далее, ощущение всегда присутствует, а воображение — нет. Если бы [эти две способности] в их актуальном проявлении совпадали, то, быть может, воображение было бы присуще всем животным. Но утверждать это, невидимому, нельзя, что видно на примере муравья, пчелы, червя.7
Далее, ощущения всегда подлинны, а образы фантазии в большинстве обманчивы. Наконец, когда процесс восприятия чувственных качеств протекает отчетливо, то мы не говорим, кажется, что это человек. Скорее наоборот, когда мы не четко воспринимаем, [возникает вопрос], не то это подлинно, не то —обманчиво.8 Кроме того, как мы раньше говорили, и при закрытых глазах кажется, будто пред нами зрелище.
Но воображение никогда не совпадает ни с одной из тех способностей, которые всегда связаны с истинностью, каковы [способность] научного знания и разум. Ведь воображение бывает также и обманчивым, Таким образом, остается рассмотреть, не является ли мнение [воображением], ведь мнение бывает и истинным и ложным. Но за мнением следует вера (в самом деле, невозможно иметь мнения, которым, невидимому, не доверяешь), кроме того, ни одному из животных вера не свойственна, воображение же — многим. [[Наряду с этим, вера сопровождает любое мнение, убеждение — веру, разум — убеждение. А у некоторых животных хотя имеется воображение, разума же нет.6]]
Таким образом, из ранее сказанного очевидно, что воображение не может быть ни мнением, которым сопровождается чувственное впечатление, ни мнением, основывающимся на чувственном восприятии, ни сочетанием мнениям восприятием.10 И [согласно этому последнему взгляду] явствует, что мнение относится ни к чему иному, как к тому самому, что является предметом восприятия. Я утверждаю, что [при сведении особенности воображения к такому сочетанию], воображение является, например, соединением мнения о белом с восприятием [белого] — ведь не [соединением же, например], мнения о благе с восприятием белого [окажется воображение]. А тогда воображение сведется11 к установлению мнения о том, что воспринимается нами естественным порядком. Между тем, может представиться в обманчивом виде то, о чем одновременно будет иметься правильное суждение: например, солнце представляется размером в фут, однако признается, что оно больше земли. Таким образом, приходится либо отбросить свое правильное мнение, которое имел [наблюдатель], когда и наблюдаемое остается неизменным и наблюдающий сам ничего не упускает из виду и остается при том же взгляде, или, если он удерживает свое мнение, то неизбежно, что одно и то же оказывается и истинным и ложным; но мнение становится ложным, если [наблюдаемый] предмет незаметно изменился, [в нашем же случае этого нет].12 Таким образом, воображение не является ни одной из перечисленных способностей, не складывается оно и из соединения их.
Однако, так как, когда нечто движется, под влиянием этого другое тело приходит в движение, воображение же представляется известным движением и не может состояться без ощущения, но возникает [лишь] у воспринимающих чувственные впечатления и относится к тем же предметам, которые вызывают чувственные восприятия, и так как, далее, движение созидается под воздействием наличных чувственных ощущений, и движение это должно соответствовать ощущению, —то воображение13 не сводится ли к движению, которое не может состояться без ощущения и не может быть у тех, у кого нет чувственных восприятии; а существо, наделенное воображением, не является ли и активным и страдающим в мнсгдобразных направлениях в зависимости от этого движения, [движение же] — и подлинным и обманчивым. Происходит же это благодаря следующему. [Прежде всего], ощущения отдельных чувственных качеств отличаются достоверностью, допуская самые незначительные ошибки. Во-вторых, [имеется ощущение того], что случайно сопровождает ати чувственные качества; в этом случае уже возможны ошибки; в том, что это белое,— ошибки не бывает; если же белое оказывается тем или иным предметом — [здесь уже] возможны ошибки. В-третьих, [имеется] ощущение общих качеств и свойств, сопровождающих случайное [чувственно познаваемое], которому принадлежат отдельные чувственные качества; я имею в виду, например, движение и величину, [[то, что сопровождает чувственные качества]], и в отношении последних по преимуществу возможны ошибки при чувственном: восприятий. Движение же, возникающее от имеющегося налицо [[ощущения]] под воздействием этих трех видов ощущений, — будет иметь свои отличия.14 При этом движение первого рода будет подлинным при наличии ощущения,15 два же других могут быть ложными как при наличии, так и при отсутствии ощущения, и, главным образом, когда воспринимаемый предмет оказывается отдаленным. Если же воображению не зо свойственно ничто другое, помимо перечисленного, и оно есть как раз то, о чем шла речь, то не является ли воображение движением, возникающим под воздействием наличного ощущения.
Так как зрение является ощущением по преимуществу, то и название свое воображение (фантазия) получило от света (цЬпж), ибо без света нельзя видеть. Благодаря тому, что образы фантазии остаются и подобны самим ощущениям, живые существа делают s многое, сообразуясь с этими представлениями, одни— вследствие отсутствия ума, таковы животные, другие — в силу того, что их ум подчас затемняется страстью или болезнями, или сном, — таковы люди. Итак, что касается воображения, его сущности и происхождения, мы ограничимся сказанным.





























Глава четвертая

По вопросу о той части души, посредством которой душа познает и думает, — отделима1 ли она или неотделима в качестве [реальной] величины, а может только мыслиться, [как отделимая], — необходимо рассмотреть, каков ее отличительный признак и каким именно способом происходит мышление. Если же мышление есть нечто вроде ощущения, оно или оказывается воспринимающим воздействия мысленного предмета или чем-нибудь подобным. Итак, мышление должно быть не причастно страданию,2 воспринимая формы и отождествляясь с ними потенциально, но не будучи ими [в действительности], и подобно тому, как чувственная способность относится к чувственным качествам, так ум относится к предметам мысли. И поскольку ум мыслит обо всем, ему необходимо быть ни с чем несмешанным, как сказал Анаксагор, чтобы иметь господство, т. е. чтобы познавать.3 Ведь постороннее, являясь рядом с умом, загораживает и ставит ему препятствия.4 Таким образом, природа ума заключается не в чем ином, как только в возможности. Итак, то, что мы называем в душе умом, до мышления не может быть ничем в действительности из существующего (я определяю ум как то, чем душа мыслит и постигает). Поэтому немыслимо уму быть связанным с телом. Ведь в таком и случае он оказался бы обладающим каким-нибудь качеством, —холодным или теплым, или каким-нибудь органом, подобно способности чувственного восприятия; в действительности же он ничем таким не является. В связи с этим правильно говорят [философы], утверждающие,5 что душа есть местонахождение форм (идей), с той оговоркой, что не вся душа, но разумная, и [охватывает] идеи не в их действительной наличности, а потенциально.
Что непричастность страданию не одинакова у способности чувственного восприятия и у мыслительной способности, видно [из рассмотрения] органов чувственного восприятия и ощущения. Чувственная способность не может осваивать среди чрезмерных чувственных качеств, например, [ощущать] звук среди очень сильных звуков, и нельзя ни созерцать, ни обонять среди очень сильных цветов или запахов. Ум же, наоборот, когда мыслит нечто очень глубокое, то менее заметное он познает не хуже, но даже лучше. В бамом деле, чувствующая способность не бестелесна, ум же отделим [от тела]. И всякий раз, как ум становится каждым [из познаваемых предметов] в том смысле, в каком говорят об ученом, как о доподлинно [знающем] (это происходит, когда ум может действовать через самого себя), то разум также проявляется, как некая возможность, не так, как до обучения или приобретения знания, и тогда сам он может мыслить самого себя.6
Так как это различные вещи: величина и сущность величины, вода и сущность воды (это так и у многих других предметов, но не у всех; у некоторых это совпадает),7 [то субъект] различает сущность мяса и мясо, [как предмет], или иной [способностью] или иначе установленной. В самом деле, мясо существует не без материи, но, как курносость, оно есть нечто, находящееся в другом. С помощью чувственной способности [субъект] различает тепло и холод и то, сочетанием чего является мясо; сущность же мяса [субъект] различает иною способностью или [вовсе] отдельной [от чувственной способности] или находящейся в таком отношении, как ломаная линия к себе самой, когда она выпрямляется.8 Опять-таки в области абстракций прямое будет в таком же положении, как курносость, — ведь прямая линия связана со сплошным. Если же есть разница между сущностью прямизны и прямым, то сущность [будет познаваться] особой [способностью], — ведь тут будут две [точки].9 Итак, [при такого рода познании] человек различает и: другою способностью или [способностью], иначе установленной. И вообще, как вещи отделимы от материи, так же обстоит дело и с умом.
Кто-нибудь мог бы усомниться: если разум есть нечто простое, непричастное страданию и ни с чем не имеет ничего общего, как говорит Анаксагор, то как он будет мыслить, поскольку мышление являемся изданием. Ведь поскольку у обоих10 имеется нечто общее, одно представляется действующим, другое — страдающим. Кроме того, [сомнительно]: может ли сам ум быть предметом мысли. В самом деле, —либо ум свойственен другим предметам, если он сам мыслим не через что-либо другое,11 и мыслимое по виду составляет нечто единое, либо к нему будет нечто привходить, что делает его предметом мысли, как и все прочее [т. е. делает и другие умы предметами мысли"). Или страдательное состояние есть нечто общее [как для ощущающей способности, так и для ума]? Поэтому раньше было сказано, что в возможности ум известным образом заключает в себе [самые] предметы мысли, но в действительности этого нет, покуда он не помыслит. Здесь должно быть так, как на письменной доске,12 на которой в явном виде ничего не написано; то же происходит и с умом. И он является предметом мысли наподобие всех других предметов мысли. Ведь, по отношению к тому, что не связано с материей, мыслящее и мыслимое — то же самое. Умозрительное знание и соответствующий умопостигаемый предмет — то же самое. в [Теперь] остается выяснить причину, почему [ум] не мыслит постоянно.13 У предметов [мысли] материального порядка каждый из мыслимых предметов дан потенциально. Поэтому ум не будет присущ таким предметам (ведь ум есть возможность этих предметов вне материи), в нем же предмет мысли будет налицо.14











Глава пятая

Так как повсюду в природе имеется то, что составляет материю для каждого рода (и это [начало] потенциально содержит все существующее), с другой же стороны, Имеется причина и действующее начало для созидания всего, [причем их зависимость такая же], как, например, искусство относится1 к материалу, то необходимо, чтобы и в душе заключались эти различные стороны. Существует, с одной стороны, такой ум, который становится всем, с другой же стороны — [ум], все порождающий,— известное свойство, подобное свету. Ведь некоторым образом свет вызывает к действительности цвета, существующие потенциально. И ум этот — особый, ему не свойственны страдательные состояния, он ни с чем не смешан, пребывая по существу [своей природы] в [постоянной] деятельности. Ведь действующее начало всегда благороднее страдательного, и изначальная сила выше материи. В самом деле, реализованное знание то же самое, что [познаваемый] предмет. Знание в потенциальной форме в отдельном индивидууме по времени первоначальнее, в абсолютном же смысле и со времени не [является первоначальным]. Ведь нельзя [сказать об этом разуме, чтобы] он то мыслил, то не мыслил.2 Только будучи отделен, он оказывается тем, что он есть [на самом деле], и только это и является бессмертным и вечным. У нас нет воспоминаний,3 так как этот разум не причастен страданию, страдательный же разум преходящ и [без деятельного разума] ничего не [может] мыслить.




















Глава шестая

Мышление о неделимом относится к той области, где не может быть лжи. А то, где [встречается] и ложь и истина, представляет собою соединение понятий, как бы составляющих единство, подобно сказанному Эмпедоклом:

«если, лишенные шей, все же головы вырасти могут»,

то затем головы соединяются действием любви1. Таким образом, и понятия, будучи раздельными, соединяются, как, например, несоизмеримое и диагональ2. Если же [мысль будет направлена]3 на прошлое или имеющее произойти, то [субъект мыслит]4, примышляя время и составляя соединение. Ошибка заключается всегда именно в сочетании5. В самом деле, [тот, кто назвал] белое не белым (и) не белое (белым), произвел соединения; можно также назвать все это разделением. Но, таким образом, ошибка или истинность заключается не только в том, что Клеон бел, но и в том, что он был или будет бел. А соединяет эти отдельные [представления] в единство ум.
Так как неделимое6 [может пониматься] двояко, или в потенциальном смысле или как реально-неделимое, то ничто не препятствует мыслить неделимое при мысли о длине (ведь она в действительности неделима) и в неделимое время, ведь время, подобно длине, делимо и неделимо. Итак, нельзя сказать, что познает [разум] в каждую половину [времени при мысли о длине]. Ибо половины нет, покуда не произведено деления, [она существует] разве только в возможности. Когда же ум каждую из половин мыслит отдельно, вместе с тем он делит и время; тогда они являются как бы длиной. Если же длина [состоит] как бы из двух [половин], также она мыслится и во времени, относящемся к обеим [половинам].
А то, что неделимо не по количеству, но по форме (идее)7, [ум] мыслит в неделимое время и неделимой частью души. Происходит же это случайно, и не поскольку делимо то, чем [ум мыслит], и время, в которое [это происходит], но поскольку они неделимы8; ведь в этих случаях имеется нечто неделимое, хотя, быть может, и не обособленное, что созидает единое время и единство длины, это одинаковым образом встречается во всякой непрерывности как по времени, так и по длине.
Точка и всякое отграничение и всё подобным so образом неделимое уясняется через отрицание [непрерывного]. То же самое надлежит сказать и о всем прочем, когда [ум] как-то познает зло или черное. Именно ум познает [это] как-то по противоположности. Необходимо, чтобы познающее потенциально было бы [этими противоположностями] и [вместе с тем в нем было бы единое 9. Если же какая-нибудь причина не будет иметь противоположного, она [будет] познавать самое аз себя, [будет всегда] в состоянии осуществления и [будет] обособленной.
Высказывание есть приписывание чего-то чему-то, таково утвердительное суждение, и всякое [такое суждение] бывает истинным или ложным. Впрочем, не всегда ум таков, но ум, предмет [познания] которого берется в самой его сути, [всегда усматривает] истинное, а не только устанавливает связь чего-то с чем-то. Как видение свойственного [зрению] предмета истинно, а является ли это белое человеком или нет — не всегда истинно, так же обстоит и с тем, [что познается, будучи] непричастным материи10.




































Глава седьмая

Знание в реализованном виде то же самое, что [познаваемый] предмет. Знание в потенциальной форме в отдельном индивидууме по времени предшествует, в абсолютном же смысле оно не [является первоначальным] и по времени1. Именно все происходящее [обусловливается тем], что дано в осуществленном виде. Очевидно, что чувственно воспринимаемый объект превращает ощущающую способность из ее потенциаль ного состояния в способность активно воспринимающую; ведь последняя не испытывает страдания и не изменяется. Поэтому это другой вид движения. Ведь движение было [нами установлено2, как] реализация незавершенного, а взятая в безотносительном смысле реализация того, что завершено, есть нечто отличное. Чувственное восприятие подобно обычному высказыванию своих мыслей и мышлению. Когда [ощущение] приятно или неприятно, то [душа], словно подтверждая или отрицая, начинает либо стремиться [к этому ощущению], либо уклоняться [от него]. И это испытывание удовольствия или неудовольствия является деятельностью [нашего] чувственного средоточия, [обусловливаемою] добром и злом, как таковыми. По деятельности отвращение и стремление тождественны, способность стремиться [к чему-нибудь] также не отличается от способности избегать, они не разнятся ни друг от друга, ни от ощущающей способности, но способ их проявления различен.
Мыслящей душе образы свойственны подобно чувственным восприятиям. Утверждая либо отрицая добро или зло, [душа] либо избегает, либо стремится, поэтому душа никогда не мыслит без образов. Подобно тому, как воздух определенным образом воздействует на зрачок, но сам зрачок есть нечто другое, так же [обстоит дело и со] слухом, последнее же познающее есть нечто единое, [представляет собою] единое средоточие, проявление же у этого познавательного центра многообразно... Уже было раньше указано, посредством чего мы судим при установлении различия между сладким и теплым, об этом можно сказать также следующим образом. Существует нечто единое, и это единое является своего рода пределом. И упомянутые [ощущения сладости и тепла],3 составляя единство по пропорции и числу, находятся в таком же отношении один к другому, как [соответствующие чувственные качества]3 друг к другу. В чем разница вопроса о том, как [ум] отличает разнородное и как отличает противоположное, каковы белое и черное? Пусть А, белое, будет как будто поставлено в отношение к Б, черному, и В [сладкое] к Г [теплому] [[как те друг к другу ]], то же самое и попеременно. Если ВГ будут восприниматься единым [умом], то они будут в таком же положении, как АБ, и единое [познающее] останется тем же, но способ бытия [их] будет другим; подобным же образом [будет обстоять дело и с единым]4. То же самое пришлось бы сказать, если бы А — было сладким, а Б — белым.
Таким образом, мыслящее начало мыслит формы (идеи) в образах, и когда уму в образах проясняется то, к чему следует стремиться и чего надо избегать, то и в отсутствии ощущения при наличии у [мыслящего существа] этих образов, оно приходит в движение. Например, восприняв сигнал в виде огня, мыслящее з существо при помощи общего, чувства распознает, что это неприятель, если замечает, что [сигнал] движется5. Иногда с помощью представлений, находящихся в душе, или мыслей, ум, словно [отдаваясь] зрительным образам, рассуждает и принимает решения о будущем, как о настоящем. И когда он скажет [себе], что там6 приятное или грустное, он и здесь начинает избегать или старается достигнуть и вообще оказывается практически действующим. А отрешенные от деятельности истина и ложь относятся к той же области, [где] добро и зло. Отличие в том, что [первые] берутся в абсолютном смысле, [добро и зло] — в приложении к кому-нибудь [или к чему-нибудь],
То, что называется абстракцией, [ум] мыслит, как бы он мыслил курносость: или как курносость в виде неотделимого свойства, или как кривизну, если бы кто действительно [ee] помыслил, — помыслил бы без тела, которому присуща кривизна; так [ум], мысля математические предметы, берет в отвлечении, [хотя они и] неотделимы [от тел]. Вообще ум в своей деятельности [то же, что] [[является мыслящим]] самые предметы [мысли]. Однако возможно ли уму, не отделенному от величины [тела], помыслить что-либо [абсолютно] отвлеченное, — этот вопрос следует рассмотреть позднее.

<< Пред. стр.

страница 2
(всего 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign