LINEBURG


страница 1
(всего 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Оглавление
Часть 1. СОЦИОЛОГИЯ КАК НАУКА
#
1.1. Особенности научного знания о социальной реальности
#
1.2.Объект и предмет социологии
#
1.3. Структура социологического знания
#
Литература к части 1
#
Часть 1. СОЦИОЛОГИЯ КАК НАУКА
В начало
Социология — одна из самых молодых наук. Время ее возникновения и становления в качестве самостоятельной сферы научных изысканий совпадает с историческим периодом, именуемым социологами индустриализацией. Хотя, конечно, она просто не могла бы появиться, если бы этому не предшествовал длительный этап накопления фактов, дискуссий, размышлений обобщений большого числа мыслителей, начиная с античных времен. Однако, возникнув, она стала развиваться достаточно быстрыми темпами — вначале в виде национальных социологических школ, а затем - интегрируясь в единый, общепризнанный комплекс знаний, течений, парадигм. Этот комплекс формировался в ходе многочисленных дискуссий, споров, иногда довольно непримиримых; что-то из выдвигаемых гипотез принималось сразу, что-то отвергалось навсегда, а что-то, будучи раскритикованным и, казалось бы, безжалостно отброшенным, спустя какое-то время рассматривалось заново и признавалось справедливым — но уже на новом витке приращения общенаучного знания.
В сравнительно недавние исторические времена социология в отечественной мысли разделяла участь целого ряда других “лженаук”, таких, например, как генетика и кибернетика. Тем не менее, потребность в науке, занятой изучением наиболее общих законов, по которым развивается человеческое общество, ощущалась и в советские времена. В то время эту функцию фактически выполняла другая научная дисциплина с претенциозным названием “научный коммунизм”. Социология же проникала в советскую науку “через окно”. С начала 60-х годов партийные власти начинают проявлять интерес к эмпирическим социологическим исследованиям, данные которых активно используются в идеологических целях. Теоретической, объяснительной базой для получаемых данных оставался все тот же научный коммунизм.
Однако через образовавшуюся “щель” начинает просачиваться и ручеек теоретико-социологических знаний, которые к этому времени на Западе уже сформировались в довольно мощную и влиятельную научную дисциплину. Начиная с 1961 года, когда был опубликован первый русскоязычный перевод социологического издания, достаточно регулярно начинают издаваться и работы других известных социологов. Появляются и издания отечественных социологов — вначале под лозунгами критики “буржуазной”, “идеологически враждебной” теории, а затем и самостоятельные исследования. Российская наука и российский читатель постепенно входят в общее русло мировой социологической мысли. Наконец, с конца 80-х — начала 90-х годов социология получает полные права гражданства в России. Она вводится в число обязательных дисциплин во все стандарты высшего образования, открывая для всех желающих доступ к общемировым научным достижениям и в сфере изучения социальных законов.
В этой вводной части нашей работы мы рассмотрим, каковы основные особенности социологии как научной дисциплины, изучающей особую реальность окружающего нас мира — человеческое общество. Мы попытаемся выяснить также, какова в самом общем виде структура социологического знания, из каких основных частей она состоит и как эти части соотносятся между собою. Однако вначале представляется целесообразным разобраться вот в чем. Учитывая, что мы назвали эту вводную часть “Социология как наука”, нам предстоит более или менее детально пояснить, что мы имеем в виду под каждым из этих понятий. Для этого нам, вероятно, следует вначале растолковать свое понимание самого термина “наука”. А уж затем мы попытаемся очертить качественную определенность второго понятия — “социология”, указав на круг тех явлений (а также их особых свойств), которые подлежат ее изучению.
 
1.1. Особенности научного знания
о социальной реальности
В начало
Н. Смелзер дает такое определение: “Социология — это научное изучение общества и общественных отношений. Она черпает данные (факты) из реального мира и пытается объяснить их на основе научного анализа”. Стало быть, прежде чем понять, что такое социология, нам предстоит разобраться с тем, что такое наука. Понятие “наука” тесно связано с глаголом “научиться”, “научаться”. Этим глаголом в русском языке, как известно, обозначают действия людей, направляемые на процесс получения ими новых знаний.
Мы не будем вдаваться здесь в чисто философский анализ понятия “знание”. Посмотрим, как оно соотносится с некоторыми смежными понятиями — такими, как “познание”, “информация”. Оттолкнемся от определения, данного Советским Энциклопедическим Словарем, согласно которому знание — это “проверенный практикой результат познания действительности, верное ее отражение в мышлении человека”. Таким образом, знание представляет собою не что иное, как совокупность сведений об окружающем и внутреннем мире, которые накапливает человек (или группа людей) в ходе восприятия информации — своеобразных “квантов” знаний, тех отдельных сведений, которые воспринимаются человеком в процессе познания — либо из непосредственного наблюдения, либо передаются ему другими людьми непосредственно или опосредованно (через материальные носители информации) с помощью различных условных знаковых средств — устно или визуально. Эти “квантованные” сведения постепенно аккумулируются и объединяются в единую систему с помощью определенной их интерпретации, толкования.
Для понимания сущности знания, а также того, как оно организуется, накапливается, систематизируется и используется на практике, вероятно, не последнюю роль играет способ, с помощью которого люди приобретают свои знания. Дело в том, что в нашей повседневной жизни мы познаем окружающие нас вещи и явления многими разнообразными способами. Мы можем, в частности, принимать на веру (т.е. не подвергая сомнению и критической перепроверке) все, что мы услышим от окружающих нас людей или прочтем в каких-то письменных сообщениях. “Верить — значит отказываться понимать”, как утверждал французский писатель Поль Бурже. В этом случае у нас вряд ли вызовет сомнение сообщение авторитетного для нас источника о том, что Земля — это огромный плоский диск, покоящийся на трех слонах (или китах), и мы просто включим эту информацию в состав уже имеющегося в нашей памяти комплекса сведений об окружающем мире. Назовем такие знания мифологическими. Они в значительной степени совпадают с религиозными (от лат. religio — набожность, предмет культа), однако не исчерпываются ими.
Мы могли бы также подмечать и фиксировать отдельные разрозненные факты и, интуитивно соединяя, сопоставляя их, выявлять определенные закономерности в окружающем нас мире для того, чтобы использовать полученные таким образом знания в своей повседневной рутинной деятельности, начиная с твердо установленной (и проверенной на практике) информации о том, что огонь жжется (вызывает боль), о том, какую погоду предвещают те или иные внешние признаки в природной среде, какие действия необходимо предпринять, чтобы отправить письмо и т.п. Накопленное таким образом знание именуется знанием здравого смысла. Оно является практическим, экспериментальным и критическим, но зачастую отрывочно и непоследовательно именно в силу способа своего приобретения. Повседневная жизнь и в самом деле представляет собой фундаментальную реальность, в рамках которой живет абсолютное большинство людей. Постижение этого мира характеризуется “естественным аттитюдом”, который принимает мир естественным, заданным и неизменным. Мир, постигаемый с помощью здравого смысла, непроблематичен и воспринимается неоспоримо, как данный.
Знание здравого смысла играет важнейшую роль в формировании общего тезб уруса каждого человека. Во многом содержание знания здравого смысла составляет имплицитное знание, согласно теории которого, человек знает гораздо больше, чем он в состоянии выразить словами. Имплицитное знание может выражаться, например, в каком-либо практическом умении и характеризуется невозможностью адекватно описать данное умение. Скажем, многие люди умеют ездить на велосипеде, но мало кто из них в состоянии описать эти навыки (как удержать равновесие на крутом вираже, почему велосипед более устойчив при быстрой езде, чем при медленной и т.д.). Под имплицитным знанием следует, таким образом, понимать знание о различных взаимосвязях, которое можно использовать практически, хотя внутренняя причинность данных связей необъяснима.
Если же мы будем пропускать всю получаемую нами информацию через призму особых интересов той социальной группы (национальной, этнической, религиозной группировки или же экономической страты), к которой мы принадлежим, подразделяя полученные сведения в соответствии с этими интересами на хорошие и плохие, правильные и неправильные, полезные и вредные — разумеется, прежде всего, для членов этой группы, — то получаемые в результате такой сортировки знания будут носить отчетливо выраженный идеологический характер.
Наконец, один из особых и чрезвычайно важных путей приобретения знаний — это научный способ. Полученное в результате научное знание отличается от знания, происходящего из мифов (и принимаемого на веру), случайных наблюдений, интуиции, веры или здравого смысла. Оно имеет свои определенные атрибуты, либо совершенно не свойственные другим типам знаний, либо проявляющиеся в них в иной форме.
Поскольку для нас особый интерес представляет именно научное знание, давайте, прежде всего, выделим главные качественные характеристики этого типа знания, а затем рассмотрим их более подробно. Качественная определенность любого феномена лучше всего постигается в том случае, если сравнить ее атрибуты с соответствующими признаками других, схожих (или рядоположенных) с ним. Попытаемся проделать такой анализ, сравнив качества научного знания с соответствующими качествами мифологического, идеологического, а также знания здравого смысла.
В своей оценке научного знания мы опираемся на работу Дженнет Джонсон и Ричарда Джослина “Методы исследования политической науки” и исходим из того, что оно отличается следующими специфическими чертами: (1) оно эмпирическое; (2) поддается эмпирической проверке; (3) ненормативное; (4) передаваемое; (5) общее; (6) объясняющее; (7) временное. Если попытаться сопоставить наличие или отсутствие того или иного качества у каждого из перечисленных нами типов знаний (обозначив наличие знаком “+”, а отсутствие - знаком “-”), то мы получим своеобразную матрицу (табл.1.1).
Таблица 1.1
Характеристики различных типов знания в сравнении с научным
Типы знания
Научное
Здравый смысл
Мифологическое
Идеологическое
Эмпиричность
+
-
-
Эмпирическая
проверяемость
-
-
-
Ненормативность
+
-
-
Передаваемость
-
-
-
Общность
-
+
+
Объяснительный характер
-
-
+
Временность
+
-
-
Вообще говоря, приведенная схема, вероятно, не совсем полна. Вряд ли все виды знания (и познания), складывающиеся в человеческом обществе, исчерпываются четырьмя перечисленными (так, их можно было бы пополнить, к примеру, образно-художественным способом постижения мира). Однако мы ограничимся этими четырьмя, на наш взгляд, наиболее важными. При этом мы не ставим своей задачей дать развернутую и подробную характеристику каждого из них. Предметом нашего ближайшего рассмотрения будет, прежде всего, специфика именно научного знания. Но для того, чтобы понять эту специфику и особенности, нам представляется целесообразным провести хотя бы беглое сравнение его с другими видами знания по выделенным параметрам.
Эмпиричность. Когда мы говорим, что научное знание эмпирическое (от греч. empeirн a — опыт), мы имеем в виду, что оно основано на наблюдении и опыте. Мы можем использовать наши органы чувств, чтобы наблюдать действительные проявления некоторых феноменов внешнего мира (таких, как сила ветра или электрического тока, превалирующая ориентация общественного мнения по какой-то проблеме, подсчет голосов в Государственной Думе) и зафиксировать эти наблюдения настолько точно, насколько представляется возможным. В значительной степени таким же путем происходит аккумуляция знания здравого смысла, и это объединяет его с научным. В отличие от них, мифологический и идеологический типы знания воспринимаются как заданные, причем чаще всего в готовом, относительно завершенном виде. То есть они вырабатываются кем-то иным, даются нам сразу в знаковой, символической, относительно систематизированной форме и передаются достаточно крупными блоками.
Эмпирическая проверяемость. Под эмпирической проверкой (верификацией) мы понимаем следующее: принятие или непринятие нами какого-либо утверждения должно вначале испытать воздействие наблюдения и практической проверки. Таким образом, предлагаемые объяснения (т.е. утверждения требований, чтобы какое-то явление вызывалось к жизни другим явлением) должны быть проверены систематическим и логическим образом; без этого нельзя просто принять, что они истинны. Этим научное знание отличается, например, от знания здравого смысла. Знание здравого смысла, будучи знанием, происходящим из случайных (несистематических) наблюдений, может иметь определенную ценность, но все же его нельзя конституировать как научное до тех пор, пока оно не будет эмпирически выверено систематическим и пристрастным образом. Алан Исаак отмечает, что знание здравого смысла достаточно часто принимается “без проверки и вопросов, как предмет веры”, что означает восприятие фактов без должного объяснения. Поэтому знание здравого смысла с неизбежностью ограниченно и поверхностно. Кроме того, не всякое знание, полученное с помощью здравого смысла, бывает доступно эмпирической проверке. Так, здравый смысл подсказывает нам, что Солнце вращается вокруг Земли, но присущие ему инструменты и методы познания вряд ли позволят нам перепроверить эту информацию.
Иногда испытующий взгляд на знание здравого смысла может дать неожиданные результаты. Например, в исследовании Теда Гарра о гражданской борьбе указывается, что, исходя из здравого смысла, можно было бы ожидать, что случаи гражданского насилия должны с определенной степенью вероятности возникать всякий раз, когда ухудшаются экономические условия. Однако накопленные самим Гарром сведения показывают, что гражданские конфликты и политическое насилие нередко возникают при сравнительно благоприятных социально-экономических условиях и, как правило, в тех случаях, когда не совпадают экспектации (ожидания) и достижения, другими словами, когда люди испытывают относительные лишения (а не сами лишения как таковые, т.е. абсолютные). Следовательно, заключает он, в противоположность здравому смыслу, условия могут быть совсем плохими, но общество остается в состоянии относительного миролюбия, если скудость жизненных условий оказывается такой, какой ее ожидают.
Вся наука как совокупность систематических знаний содержит огромное число примеров того, как множество исследователей подвергали свои идеи и толкования неоднократной эмпирической проверке. Они наблюдали различные феномены, которые старались понять, регистрировали отдельные случаи их проявлений и искали в своих наблюдениях те паттерны (типологические образцы), которые соответствовали их ожиданиям. Другими словами, накапливалась и представлялась масса эмпирических доказательств, что давало другим исследователям эмпирическую базу для приобретения знания о некоем физическом, биологическом или социальном явлении.
Почему не могут быть эмпирически проверяемыми факты, утверждения и положения, составляющие содержание мифологического и идеологического знаний? Тому есть две основных причины. Во-первых, содержание их, а также заданные в них логические связи часто недоступны не то что прямому, но нередко и косвенному наблюдению. Скажем, вряд ли нам удастся подвергнуть эмпирической проверке утверждение о том, что Бог создал Вселенную за шесть дней, а на седьмой отдыхал. (Как, впрочем, равным образом и опровержение этого утверждения.) Во-вторых, сама мотивация к эмпирической проверке со стороны субъекта познания должна быть достаточно тесно связана с сомнением. Мифологическое же знание (и, в значительной степени, идеологическое), напротив, опирается на нормативный контроль со стороны различных социальных институтов, а этот контроль сплошь и рядом налагает прямой запрет на всякого рода сомнения в истинности этого знания, особенно когда оно канонизировано.
Человек, обладающий научным складом ума, рассматривая те или иные факты, никогда не будет опираться на одну лишь веру в них, равно как и не будет испытывать к ним априорного недоверия — он изначально настроен на то, чтобы их проверять. Он задает себе вопросы, относительно предмета какой-то идеи, а затем формулирует гипотезу. Допустим, он размышляет о причине вымирания динозавров и склоняется к мысли, что они могли бы исчезнуть с лица Земли при столкновении ее с огромным астероидом. Тогда он устанавливает, какие экспериментальные факты ему необходимо получить для подтверждения своей гипотезы. В данном случае он будет искать доказательства столкновения — например, наличие обломков астероида в тех слоях осадочных горных пород, которые относятся к предполагаемой геологической эпохе. Если результаты наблюдений совпадут с предсказанием, теория находится на правильном пути. В противном случае она нуждается в корректировке.
Вообще говоря, доказать абсолютную истинность какой-то гипотезы часто бывает невозможно. В результате эмпирической проверки она может быть всего лишь принята или отвергнута. Пока наблюдения не противоречат гипотезе, она остается в силе. Каждый раз, когда наблюдаемые факты подтверждают гипотезу, она становится все более пригодной для объяснения, почему что-то происходит так, а не иначе — но не более того.
Ненормативность. Эмпирическое исследование, используемое для приобретения научного знания, обращено на выяснение того, что и почему происходит или могло бы произойти в будущем. Оно не ставит своей целью оценить, каково оно — хорошее или плохое или каким оно должно быть, если бы даже эта оценка могла оказаться полезной, практически применимой в такого рода определениях. Дюркгейм на этот счет замечает, что “наука, как и искусство и промышленность, находятся вне нравственности”. Для выражения этого отличия социологи пользуются словами “нормативный” (т.е. подчиняющийся действию установленных норм, контролируемый, регулируемый с их помощью) и “ненормативный”. Нормативное знание оценивает, каково подвергаемое изучению явление с точки зрения оценочных категорий, и несет в себе отчетливый оттенок долженствования. Научное же знание, будучи изначально эмпирическим, ненормативно. Оно, прежде всего, констатирует наличие или отсутствие того или иного факта или феномена и/или устанавливает наличие или отсутствие связей между различными явлениями и фактами.
Это не означает, конечно, что эмпирическое исследование проводится в бесценностном вакууме. Ценности, разделяемые исследователем, и его личные заботы определяют, прежде всего, предмет его исследовательских интересов (между прочим, и сами ценности довольно часто становятся объектом научного изучения). Например, исследователь может чувствовать, какую серьезную проблему представляет собой преступность; при этом, как ему кажется (на основании разделяемых им ценностных установок), что усиление жестокости наказания могло бы сократить преступность. Это его право. Однако проверка предположения, что ужесточение наказаний снизит показатели преступности, должна быть проведена таким образом, чтобы разделяемые исследователем ценности при этом не оказали влияния на результаты исследования и их трактовку. Ответственность исследователя заключается в том, чтобы провести проверку гипотезы без предубеждений. Ответственность же других ученых состоит в том, чтобы оценить, подтверждаются ли выводы, сделанные исследователем, насколько они убедительны, базируются ли они на валидной информации. Научные принципы и методы исследования помогают уяснить как исследователю, так и тому, кто оценивает, насколько выводы исследователя соответствуют поставленной перед ним задаче.
Знание здравого смысла обычно, в общем случае, также не является нормативным, поскольку опирается, прежде всего, на прагматические оценки окружающей реальности. Что же касается мифологического и идеологического знаний, то они, конечно же, нормативны по саму й своей природе. Эту природу достаточно отчетливо выражают как предписания того, что ду лжно и чего нельзя, содержащиеся в любом вероучении, и морализирующий характер мифов, как это выразил А.С. Пушкин: “Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок”. Идеология также довольно определенно указывает своим сторонникам, что такое хорошо и что такое плохо — уже в силу того, что она изначально призвана не только отражать, но и защищать интересы той или иной социальной группы — будь то класс, этническая, религиозная или профессиональная группа. Достаточно четко, к примеру, сформулировал суть нормативности идеологического подхода В.И.Ленин, для которого не было нужды в изучении социальных функций так называемой общечеловеческой нравственности: “Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата”. Понятно, что ни о какой беспристрастности, ненормативности здесь не может быть и речи.
Передаваемость. Даже если исследователи будут стараться свести к минимуму воздействие своих личных предубеждений, осуществляя наблюдения и накапливая информацию, достичь объективности в целом часто бывает нелегко. Поэтому роль четвертой характеристики научного знания в том и состоит, чтобы вытеснить или устранить личностные предубеждения, которые могут проникать в исследовательскую деятельность. Когда мы говорим, что научное знание передаваемо, то имеем в виду не только и не столько то, что его содержание может быть сформулировано, разъяснено и понято другими. Это, прежде всего, означает, что открыт сам метод, техника процесса познания, так что они могут быть проанализированы и воспроизведены. Оно передаваемо, потому что наука, по утверждению американского исследователя А. Исаака, — это “социальная активность, охватывающая нескольких или многих ученых, анализирующих и подвергающих друг друга проверке и критике с целью продуцирования более достоверного знания”.
Для того, чтобы знание было передаваемым, исследователь в своих научных сообщениях и отчетах должен достаточно точно определить, какие именно данные собраны и каким образом они анализировались. Ясное описание процедуры исследования позволяет другим ученым, может быть, иным способом, независимым от первого, оценить его достоинства. Оно позволяет также другим исследователям собрать аналогичную информацию об иных схожих явлениях и самим проверить утверждения оригинала. Если результаты оригинала не воспроизводятся при использовании таких же процедур, они могут быть признаны неправильными. Хотя это, конечно, не означает, что научное знание накапливается, главным образом, путем точного повторения какого-то одного исследования многими исследователями. Напротив, часто процедуры исследования — иногда даже преднамеренно — изменяются, чтобы посмотреть, получатся ли подобные результаты при других условиях.
Таким образом, упущения, сделанные при проведении исследований одними исследователями, часто заставляют других усомниться и составлять проекты собственных проверок. Это было бы невозможным, если бы исследователи не публиковали ясного описания своих исследовательских проектов и методов. Это описание методов и результатов позволяет лучше оценить выводы и дает возможность другим провести последующие исследования, скорректировав проект и способы измерения. Результаты этих новых исследований могут затем быть сравнимы с предшествующими результатами и так накапливается целостное представление о политическом явлении. Таким путем сведения о частном аспекте социальной и политической жизни могут накапливаться и, надо надеяться, становиться все более информативными.
Вряд ли знание здравого смысла является в такой же степени передаваемым, как научное знание. Конечно, существует некий общий для данного сообщества людей социальный опыт познания окружающего мира и обращения с ним — опыт, усваиваемый каждым человеком в ходе социализации и помогающий приобрести элементарные сведения об этом мире и навыки повседневной жизнедеятельности, составляющие основу знания здравого смысла. Однако, в конечном счете, это знание приобретается каждым человеком в одиночку, и, скажем, обращенная к кузнецу-практику просьба объяснить, почему он нагревает металл перед ковкой именно до такой температуры (цвета) и почему это надо делать именно так, как делает он, а не иначе, может вызвать лишь недоуменное пожатие плеч: для него это очевидно. То же самое относится к мифологическому знанию. Ни один священнослужитель, ни один жрец или шаман не сумеет внятно и убедительно пояснить, каковы механизмы действия его молитв или заклинаний. Он может рассказать вам, какой должна быть последовательность действий, какие слова в какой момент необходимо произнести, но почему именно эти действия и эти слова, а не другие, необходимы в данный момент, а не в другой — это выше его разумения. Стало быть, по-настоящему научить вас этому он не в состоянии. Но мы ведь говорили, что именно от научить и берет свое начало наука, т.е. процесс научения. Мы не отрицаем существования, а тем более — социальной значимости знания, основанного на вере. Однако ни один из его обладателей (даже из числа тех, кто умеет эффективно пользоваться таким знанием для каких-то практических нужд) не в состоянии толково объяснить всем окружающим, почему это происходит именно так, а не иначе, и при каких условиях события могли бы двигаться в ином направлении. Словом, как справедливо отмечал один из наиболее известных и загадочных в истории прорицателей Мишель Нострадамус, “познание как результат интеллектуального творчества не может видеть оккультное...”. Другими словами, научное знание, в отличие, скажем, от имплицитного знания здравого смысла, выступает полной противоположностью ему: оно эксплицитно, т.е. явно сформулировано с помощью вербального выражения.
Общность. Еще одной важной характеристикой научного знания является то, что оно носит обобщающий характер. Тот тип знания, который дает описание, объяснение и предсказание многих явлений корректнее, нежели немногих, частных явлений, обладает для науки большей ценностью. Например, знание о том, что зрелые и вообще люди старшего возраста с большей вероятностью приходят в день выборов на избирательный участок, имеет более обобщенный характер, нежели знание того конкретного факта, что пенсионер Петров голосовал в день выборов, а студент Козлов не принимал участия в голосовании. Общее знание предпочтительнее в том смысле, что оно учитывает более широкую сферу распространенности явления, нежели частное знание, и, в конечном счете, помогает нам лучше понять мир, в котором мы живем. Утверждения, в которых формулируются общие знания, называются эмпирическими обобщениями, они суммируют соотношения между отдельными фактами. Например, утверждение о том, что электоральная активность населения повышается пропорционально возрасту, связывает информацию о возрасте избирателей и информацию об их активности и обобщает эту информацию.
Знание здравого смысла, в отличие от научного, заведомо не является обобщающим; оно всегда ограничено — и в пространстве, и во времени — личным жизненным опытом его обладателя. Знания и опыт, накопленные предками, также входят в состав знания здравого смысла, но, главным образом, в той мере, в какой они пригодны для сегодняшнего практического использования. Другими словами, оно имеет отношение к миру, который находится в пределах непосредственной досягаемости его обладателя. Напротив, мифологическое знание (равно как и идеологическое) почти всегда претендует на максимальное обобщение. Даже в тех сказках, где в качестве персонажей действуют животные, за каждым из этих животных стоит более или менее обобщенный типаж человеческой личности.
Объяснительный характер. Научное знание, как правило, стремится к выявлению и изложению причины возникновения того или иного явления в окружающем мире; оно отвечает на вопрос почему (зачем). Как мы видели, для научного знания требуется точное описание характерных черт или особенностей изучаемого явления, основанное на внимательном наблюдении и тщательном измерении. Познание фактов, конечно, важно, но большинство исследователей не испытывают удовлетворения от одного только описания фактической ситуации. Они обычно проявляют интерес к выявлению причин, объясняющих или толкующих то, что происходит в этом мире, т.е. стремятся к достижению каузального знания (от causa — причина). Например, теория относительных деприваций, предложенная Гарром в его работе “Почему люди бунтуют”, дает объяснение, вследствие каких причин возникает в обществе политическое насилие и почему определенная комбинация экспектаций и ценностных достижений, как правило, ассоциируется с политическим насилием. Это нечто большее, нежели простое скрупулезное описание того, где, как и при каких обстоятельствах произошло то или иное конкретное насилие. Другие социологи или политологи могут попытаться объяснить, почему законодательные органы в некоторых государствах избирают именно такую политику, а не иную, почему некоторые люди избегают военной службы, почему некоторые регионы, области или города процветают, в то время как другие приходят в упадок.
Разумеется, основой для наблюдения типичных образцов и регулярности (повторяемости) явлений и для объяснения их необходимо точное описание. Необходимо составить настолько точно, насколько это возможно, картину того, что есть, прежде чем можно будет приступать к определению того, почему это так. История переполнена примерами ошибочных объяснений, бравших свое начало из неадекватных наблюдений. Такие объяснения приходилось, в конечном счете, отвергать, и их место занимали новые, более убедительные и обобщающие.
Объясняющее знание важно, поскольку оно является основой прогноза, предсказания, применения объяснения к событиям в будущем. Поэтому не случайно многие полагают конечной проверкой объяснения степень его применимости для предсказания. Предсказание — само по себе чрезвычайно ценный тип знания, поскольку оно может оказаться полезным для того, чтобы избежать нежелательных и дорого обходящихся событий и достичь желательных результатов.
Объяснение — это важнейшая цель любой теории, претендующей на научность. Эмпирические обобщения, связывающие явления между собой, служат основой для развития объяснения. Теории идут следом за эмпирическими обобщениями, однако они более могущественны и в то же время более абстрактны. Как констатирует тот же Исаак, “теория может объяснять эмпирические обобщения, потому что она носит более общий, более содержательный характер, чем они”; теории имеют также две другие функции: “организовывать, систематизировать и координировать существующее знание в отрасли” и “предсказывать эмпирическое обобщение, предсказывать, что выдерживается (подтверждается) частное отношение”. Чем больше эмпирических обобщений систематизирует и организует теория, чем больше из их числа она в состоянии предположить или предсказать, тем она сильнее.
Таким образом, любая теория или концепция ставит своей целью построение более или менее сложной объяснительной модели явления или процесса, интересующего исследователя. И, как любая модель, она не может не иметь ограничений (связанных, в частности, с “потолком” достигнутых нами на данный момент знаний или же с тем, что объяснение может относиться лишь к частному случаю, какой-то отдельной стороне объекта познания). Когда один и тот же объект описывают две существенно не совпадающие друг с другом теории (несовпадение может иметь разные причины, различные предпосылки и механизмы), они могут отчасти совпадать (не противоречить друг другу), отчасти расходиться. Чем менее противоречивы объяснения различных теорий, тем больше у нас уверенности, что наше знание приближается к истине. Там же, где они противоречат друг другу, возникает своеобразная “зона неопределенности”. Она может быть сужена лишь опытным, эмпирическим путем.
Задачей знания здравого смысла также является сбор и обобщение фактов об окружающем мире. Однако, в отличие от научного знания, самое большее, чего оно в состоянии достичь, — это установление простых и достаточно очевидных закономерностей типа “если..., то...”. Выражаясь языком методологии научных исследований, знание здравого смысла не идет дальше формулировки коррелятивных или направленных гипотез, в то время как задачей научного знания становится формулировка и проверка каузальных гипотез. Скажем, люди издавна пытались найти признаки, указывающие на то, какой будет погода в ближайшие дни; такого рода предсказания становились неотъемлемой частью сельскохозяйственного труда. Наблюдательность представителей различных поколений запечатлелась во множестве так называемых народных примет, таких, к примеру:
· Дым вертикально поднимается вверх — признак сухой погоды.
· Если ночью тихо, а днем ветер, который к вечеру стихает, — будет вёдро.
· Если с вечера туман, который расходится к восходу солнца, — будет сухая погода.
· Тонкая паутина прямо вытягивается по воздуху — знак теплой погоды.
· Стрижи и ласточки летают низко — к дождю и т.п.
Однако здесь дальше простой констатации указанной связи здравый смысл не идет. Научное же знание тем и характеризуется, что оно будет от самых истоков искать цепочку причинно-следственных связей, по которым в преддверии дождливой погоды ласточки летают низко: с приближением выпадения осадков воздух влажнеет и тяжелеет, поэтому мелкие насекомые скапливаются в слоях, расположенных ближе к земной поверхности, и птицам, которые питаются этими насекомыми, приходится переходить на бреющий полет и т.д.
Временность. Наконец, научное знание носит временный характер. Сколь бы тщательно и продуманно ни строилось научное исследование, можно быть уверенным, что в будущем другие исследования смогут продемонстрировать недостаточность, неполноту нашего понимания явлений. Новые наблюдения, новая, нам еще не известная, аппаратура, более тонкая техника, позволяющая провести более точные измерения, усовершенствования, вносимые в исследовательские проекты, проверки альтернативных объяснений, новые подходы к объяснению уже известных накопленных фактов — все это рано или поздно выявит ограниченность или эмпирическую недостаточность сегодняшнего научного знания, добытого нами и нашими предшественниками. Поэтому исследователю необходимо всегда оставаться открытым и готовым к изменению и совершенствованию понимания природных, психических и социальных явлений. Утверждение о временности научного знания ни в коей мере не означает, что сведения, накопленные, чтобы устареть, могут быть спокойно проигнорированы. Это в то же время не означает и того, что наше нынешнее знание значимо на века. Часто, когда люди размышляют о науке, они думают о научных “законах”. Научный закон — это обобщение того, что было испытано и подтверждено множеством эмпирических проверок. Любой закон, как правило, имеет отношение к обобщениям, которые были подтверждены целым рядом многочисленных повторных проверок. Временная природа научного знания подготавливает нас к возможности того, что будущие наблюдения могут прийти в противоречие с законами, принятыми сегодня.
Знание здравого смысла также заведомо ограничено во времени. Это обусловлено уже тем, что оно, будучи индивидуальным по своему характеру, претерпевает изменения в содержании вместе с изменением реального жизненного опыта его обладателя, приобретения им все более новой информации (а она поступает из окружающей среды непрерывно). Наконец, это знание в значительной мере исчезает с уходом из жизни его владельца. Хотя немалая его часть все же передается окружающим и остается с последующими поколениями.
Что касается мифологического знания, то оно в большей мере, нежели другие виды знания, претендует на незыблемость, неизменность и вечность. Его установления вообще ставят своей целью не просто упорядочение, а увековечение системы наших представлений о мире. Идеологическое знание в этом смысле также гораздо менее гибко и подвижно в сравнении с научным.
Разумеется, предложенная схема структуры наших познаний, как и всякая схема, весьма условна. В действительности мы постигаем окружающий мир всеми доступными нам средствами. В сознании индивидуальных носителей его, равно как и в коллективном сознании целых общностей (само слово со-знание — это производное от совместного знания, так же как, например, со-ратник обозначает товарища по совместному ратному труду), совокупность накапливаемой информации существует, в конечном счете, в сложном, далеко не всегда расчлененном единстве. Не говоря уже о том, что в продвинутых обществах вместе с развитием массовой грамотности и разветвленной системы образования знание здравого смысла во все большей мере пополняется за счет элементов научного знания.
Мы не случайно подчеркиваем тот факт, что предложенная аналитическая схема типологии различных видов знаний носит условный характер. В реальности вряд ли кто из нас смог бы сразу, четко и с полной определенностью отделить в общем объеме своего тезауруса идеологические знания от научных или от мифологических. Кстати, говоря о научном знании и способности к его усвоению и продуцированию как основе интеллекта, мы отнюдь не имеем в виду, что его обладателями могут считаться одни лишь научные работники, исследователи (профессиональные или самодеятельные). Интеллектуалами сегодня именуют и беллетристов, и художников, и артистов, и даже теологов. Однако, как нам представляется, это справедливо лишь в той мере, в какой для их повседневной, главным образом профессиональной, деятельности и творчества присущи черты, характерные для усвоения и продуцирования прежде всего научного знания, особенности процесса его накопления и систематизации. Кроме того, всех их объединяет использование логики в установлении связей, влияний и зависимостей.
К примеру, идеологическая доктрина в своей содержательной части (особенно в новой и новейшей истории) “произрастает”, формируется, развивается изначально именно из научного знания. Накапливаются факты, они систематизируются, обобщаются, трактуются... Выдвигаются гипотезы, объяснения. Другими словами, внешне все это происходит вполне “научно”. Другое дело, что накопление фактов носит чаще всего довольно предубежденный и нередко целенаправленно предубежденный характер: они отбираются и подгоняются под заранее выдвинутые или имплицитно подразумеваемые объяснения и гипотезы; и если какие-то наблюдения и факты не подтверждают исходных концепций, то тем хуже для фактов — они просто не принимаются во внимание, их как бы не существует, они отбрасываются, игнорируются — сознательно или бессознательно.
Поэтому нельзя не признать, что идеологии (а в новейшие времена — и религиозные течения) являются, как правило, продуктами чьей-то интеллектуальной деятельности, т.е. берут свое начало в определенной степени из научного знания, во всяком случае, стараются избежать явного противоречия и противостояния с ним. В конечном счете, любые теоретические концепции, обосновывающие фундамент (содержание, комплекс знаний и логическую структуру) любой религии или идеологии, были продуктом интеллектуальной деятельности, опираясь на накопленные (и зафиксированные на материальных носителях) знания предшествующих поколений, определенным образом систематизируя их.
Тем не менее, отмеченная нами выше специфика объективно существует, на что обращали свое внимание даже люди, не связанные вроде бы напрямую с наукой, а обслуживавшие в своей профессиональной деятельности главным образом нужды политики. Так, бывший шеф советской внешней разведки Л. Шебаршин, вспоминая годы своего “специального образования”, пишет, что
“ ...марксизм-ленинизм в тогдашней трактовке был предельно далек от науки. Его клишированные формулы и понятия имели характер ритуальных заклинаний, что-то вроде ежедневного и ежечасного подтверждения лояльности. Каждое учебное пособие даже в нашем весьма специальном учебном заведении начиналось с благочестивого тезиса о классовом характере разведки. (Время, когда классовый характер приписывался физике, биологии, математике, уходило медленно. У нас медленнее, чем у других)” .
Здесь необходимо помнить следующее. Наука, по самой своей сути призвана отражать объективную истину, не зависящую от тех или иных пристрастий, “полезности” или “вредности”. Идеология же выполняет принципиально иную функцию в социальном мире — выражение социального интереса определенных общественных сил и определенного социального идеала. Конечно, два этих типа знания определенным образом связаны между собою. Однако смешивать их не следует, ибо, как отмечает В.А. Ядов:
“ Идеология, опирающаяся на объективное научное знание, заслуживает положения научной. В противном случае она иллюзорна. Но наука, опирающаяся на идеологию, утрачивает право назваться наукой, превращается в наукообразную апологетику социального интереса” .
Причем, как нам представляется, сказанное справедливо и по отношению к национальной принадлежности тех или иных научных знаний. Здесь мы вполне согласны с А.П. Чеховым, которого вряд ли кто-то мог бы упрекнуть в отсутствии патриотизма, но который в своих “Записных книжках” отмечал: “Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука”.
 
1.2. Объект и предмет социологии
В начало
Само понятие “социология” имеет две грамматические основы; это слово составляется из двух частей: латинское socius (компаньон) и греческое logos (изучение) — и поэтому буквально должно означать изучение процессов общения.
Любая научная дисциплина имеет свой объект и свой предмет исследования. Под объектом, как правило, понимают круг явлений (феноменов), подлежащих ее изучению. Чем более общий характер носит наука, тем шире этот круг явлений. Так, например, биология исследует все, что связано с процессами живой природы (от греч. bios — жизнь). Это не просто научная дисциплина, а “совокупность наук о живой природе — об огромном многообразии вымерших и ныне населяющих Землю живых существ, их строении и функциях, происхождении, распространении и развитии, связях друг с другом и с неживой природой”. В свою очередь, составными частями биологии могут считаться ботаника (объектом которой являются растительные организмы) и зоология (где объектами выступают все животные организмы).
Что же касается предмета исследования, то под ним обычно понимают совокупность характеристик, качеств, свойств объекта, представляющих особый интерес для данной науки. Так, если мы интересуемся строением тканей и клеток, из которых состоят все живые организмы, то этим занимается цитология; взаимодействие отдельных частей и органов живого организма между собою, равно как и продукты этого взаимодействия, изучает физиология; закономерности более или менее осмысленного поведения животных — это предмет этологии и т.д.
Как ни странно, именно среди социологов не утихают споры о том, следует ли считать социологию отдельной и самостоятельной наукой. В то время как основоположники этой дисциплины, начиная от Конта и Дюркгейма, настойчиво стремились показать, что социология — это автономная и отдельная наука о социальных явлениях, позднее возникли значительные расхождения по поводу места социологии среди других общественных наук. Доводы оппонентов сводились к следующим аргументам: (1) социология является не отдельной дисциплиной, а дисциплиной, интегрирующей открытия экономики, политики и психологии, потому что социальное не является автономной характеристикой, но образуется на пересечении экономики, политики, географии, истории, психологии и т.д.; (2) социология — это, скорее, особый взгляд на окружающий мир или форма воображения, которая стремится поместить индивидов и события в максимально широкий социальный контекст, и такое представление не является специфическим только для социологии, но разделяется также историками, географами, экономистами, журналистами и т.д.; (3) в соответствии с некоторыми марксистскими подходами, социология не обладает особым научным статусом, поскольку она не имеет ни определенного объекта анализа, ни отдельной методологии, ни научной системы анализа и должна рассматриваться, скорее, как идеология, соответствующая конкретной стадии развития капитализма.
Впрочем, следует сразу же отметить, что указанные выше точки зрения не носят массового характера, а общераспространенный взгляд все же выделяет социологию в качестве автономной дисциплины со своими особыми объектом и предметом исследования. Чтобы более наглядно выделить объект и предмет изучаемой нами науки, воспользуемся тем же познавательным приемом, к которому мы прибегли в предыдущем параграфе. Подобно тому, как мы выявляли специфику научного знания, сравнивая его характеристики с другими типами знаний, мы могли бы выявить основные особенности социологии, сопоставляя ее с другими научными дисциплинами, изучающими общество как совокупность существ, обладающих сознанием, разумом, волей и определенным образом взаимодействующих между собою.
Прежде всего, проведем границы между социологией и науками, занятыми изучением поведения людей — психологией и социальной психологией. В самом общем виде эти различия определяются следующим образом. Психология изучает характеристики и механизмы поведения отдельных индивидов, нередко вне их связи с другими индивидами. Социальная психология исследует поведение малых групп, т.е. таких объединений индивидов, где они находятся в прямом и непосредственном контакте между собою, при этом очень важную роль в описании и объяснении поведения индивидов, находящихся в составе таких общностей, играют механизмы суггестии; кроме того, объектом социальной психологии выступает поведение самой малой группы, взятой как единое целое. Что же касается социологии, то ее интерес сосредоточен на выявлении общих закономерностей поведения больших масс людей, независимо от пространственно-временной локализации этих масс; крупные размеры таких социальных групп не позволяют каждому из входящих в их состав индивидов прямо и непосредственно общаться со всеми другими, и, тем не менее, они находятся в постоянном взаимодействии, т.е. оказывают воздействие друг на друга и испытывают последствия таких воздействий; правда, взаимодействие это носит чаще опосредованный характер.
Однако такой подход еще не дает нам возможности “развести” социологию с другими научными дисциплинами, изучающими общественные явления. В самом деле, что является объектом таких наук, как, например, история, экономика, политология, если не те же большие массы людей? Объект у них действительно один и тот же, общий, а вот предметы разные. Давайте попытаемся сопоставить социологию последовательно с каждой из трех только что упомянутых научных дисциплин и выявить при этом специфику социологии. Равным образом мы могли бы взять для рассмотрения и другие науки, изучающие человеческие сообщества — этнографию, демографию, юриспруденцию, антропологию — логика рассуждений при этом изменится не сильно, а выводы окажутся практически такими же.
История. Эта научная дисциплина тесно связана с регистрацией, описанием и интерпретацией тех или иных событий, имевших место в человеческом обществе и отдельных его частях когда-либо в прошлом. Если мы обратимся к таблице 1.1, то убедимся, что историческое знание достаточно хорошо укладывается в систему характеристик первого ее столбца, то есть вполне может считаться научным. В чем специфика содержания этого знания? Главное: отраженные в нем факты реальности всегда конкретны, уникальны и неповторимы. Никогда в истории не было зафиксировано двух совершенно идентичных (по составу участников, ходу развития, последствиям и т.п.) событий. Каждое из событий достаточно четко локализовано в пространстве и во времени. Если историк говорит о войне, то он должен вполне конкретно указать, о какой именно войне идет речь: о Семилетней, Тридцатилетней, Первой мировой, Алой и Белой Розы и т.д. Описываемая революция также должна иметь четкую национальную и временнэ ю привязку: Мексиканская, Русская, Великая французская, Французская 1848 (или 1830) г., Американская...
Все указанные выше исторические события служат также и предметом научных изысканий социологов. Однако они, в отличие от историков, в ходе своего анализа сосредоточат внимание не на конкретных моментах, а на типовых. То есть будут искать, а что же общего было характерно и для Семилетней, и Тридцатилетней, и Первой мировой войн; таким образом, будут выявляться основные закономерности, составляющие концепцию социологии войны. (Между прочим, вопреки общераспространенному мнению, название знаменитого романа-эпопеи Л.Н. Толстого “Война и мир” несет в себе иной смысл, нежели противопоставление военного конфликта и мирной жизни. В дореволюционной орфографии роман назывался “Война и мiръ”, а не “Война и миръ”. По словарю В.И. Даля, “миръ” означает “отсутствие ссоры, вражды, несогласия, войны”; а “мiръ” — “...все люди, весь свет, род человеческий”. Поэтому название великого произведения русской литературы следует понимать как “Война и общество”, т.е. влияние войны на общество, — в сущности, довольно социологичное название).
Таким же образом, изучение повторяющихся черт всех (или очень многих) подлежащих исследованию национальных революций приведут к формированию социологической теории среднего уровня под названием социология революции. Таким образом, социология, в отличие от истории, базируется, прежде всего, на рассмотрении стандартизованных объектов. Объектом социологии могут стать лишь повторяющиеся и типовые социальные явления (социальные роли, институциональные объекты, социальные процессы, средства социального контроля, социальные структуры и т.д.). Это стремление к стандартизации проявляется и в том, что социология довольно слабо интересуется отдельно взятым индивидом, его поведением, мыслями, чувствами, а если и интересуется, то опять же — стандартными, повторяющимися у всех или у очень многих. Эта наука принципиально и изначально безличностна. Здесь для обозначения социальной единицы чаще используется безличное “индивид” или “член общества”. “Человек”, личность — это уже некое конкретное воплощение, наполненное индивидуальностью, конкретностью и неповторимостью. Эта максимальная обезличенность проявляется, в частности, в предложениях некоторых российских социологов именовать отдельно взятого члена общества не индивидом, не личностью даже, а специальным социологическим термином б ктор — т.е. тот, кто совершает акты, действия. Между прочим, слово actor, используемое в англоязычных текстах, достаточно часто переводится и как “актер”, и это, как мы увидим в дальнейшем, неплохо согласуется с функциональной теорией социальных ролей. Такой подход проявляется и в эмпирических социальных исследованиях, где по большей части анкеты, заполняемые респондентами, носят анонимный характер. Это делается не только с целью получения искренних и достоверных ответов, но и в стремлении подразделить всех респондентов не на личностей, а на типы.
Экономика. Эта научная дисциплина имеет своим объектом совокупность тех отношений, в которые вступают между собою люди и социальные группы по поводу производства, распределения, обмена и потребления материальных благ. Она не только изучает закономерности их поведения в этой сфере общественной жизни, но вводит особые категории, позволяющие обобщить массовые явления экономической жизни, познать экономические законы и т.п. Таким образом, как и социология, экономика имеет дело с типовыми, стандартизованными, устойчиво повторяющимися социальными явлениями. Но все эти типовые явления относятся лишь к одной из сфер жизнедеятельности общества. Вряд ли экономист будет без особой нужды интересоваться эстетическими настроениями, преобладающими в данном обществе на данном этапе, или же господствующими формами брачно-семейных отношений.
Политология. Сферой интересов политологии являются взаимоотношения людей по поводу борьбы за завоевание, удержание, а также в связи с практическим использованием государственной власти. Внимание политолога как исследователя к экономическим, религиозным, образовательным институтам возникает постольку, поскольку они оказывают свое влияние на политику. И не более того. Таким образом, политология, как и экономика, изучает особый, специальный вид взаимодействий между людьми.
В отличие от экономики и политологии, социология исследует все проявления общественной жизни, причем, в тесной взаимосвязи и взаимном влиянии друг на друга. При этом она, как и в случае истории, активно пользуется данными этих частных (или “индивидуализирующих”, как называл их П.Сорокин) наук, обобщая и устанавливая их встречные воздействия. Однако верно и обратное: в последнее время специалисты в области изучения особых сфер общественной жизни все отчетливее начинают осознавать необходимость использования в своих исследованиях обобщающих данных социологической науки. Имплицитно эта необходимость присутствовала всегда, однако первыми ее почувствовали все же социологи. Действительно, социология активно пользуется данными, получаемыми в других научных дисциплинах, изучающих общественные явления, и в этом смысле существенно зависит от них. Однако более глубокое понимание этих явлений существенно зависит от социологического осмысления их. П.Сорокин, ссылаясь на выводы целого ряда социологов начала нынешнего века, отмечает:
“ Заработная плата рабочих, например, зависит не только от отношений между спросом и предложением, но и от известных моральных идей... Формы политического устройства связаны и зависят от числа и плотности населения. Разделение труда определенным образом связано с явлениями солидарности. Экономическая организация общества зависит часто от форм религиозных верований. Географические условия определенным образом влияют и на организацию производства, и на строй семьи, и на обычаи народа и т.д. Короче, в подлинной действительности все явления взаимодействия одни с другими связаны” .
Это означает, что эффективность всех наук об общественных явлениях, их прогресс и дальнейшее развитие существенно зависят от прогресса социологии и от того насколько активно будут учитываться в них общесоциологические законы и методы. Вот почему Сорокин приходит к выводу о методологической ценности и важности социологической науки:
“ И наука о праве, и наука о хозяйстве, и дисциплины, изучающие явления религиозные, эстетические, психологические, язык, нравы, обычаи, движение народонаселения и т.д. — все они за эти десятилетия " социологизировались" , прониклись общесоциологическими принципами и понятием, соответственным образом перекрасились, короче не избегли влияния этой дисциплины. " Социологизм" специальных наук — знамение времени” .
Впрочем, основной нашей задачей является не столько доказательство общенаучной значимости социологии, сколько выявление качественной определенности ее. Итак, подведем некоторые итоги сказанному в этом параграфе. Объектом социологии выступает общество, взятое в целом, а также отдельные его части, достаточно крупные для того, чтобы в них проявились закономерности, характерные для общества. Предметом же социологии являются взаимодействия между входящими в состав этого общества людьми. Как определяет это Сорокин, “социология изучает явления взаимодействия людей друг с другом, с одной стороны, и явления, возникающие из этого взаимодействия — с другой”.
Хотелось бы сделать здесь также одно замечание по поводу термина “социальное”, достаточно часто используемого как в социологии, так и в других науках об обществе. Очень часто этот термин имплицитно отождествляют с понятием “общественное”. Однако на протяжении нынешнего века это понятие все чаще приобретало другой оттенок и использование в иных контекстах, особенно в сочетании со словом “политика”. Социальная политика — это не что иное, как определенная деятельность правящей группировки (или декларация группировки, борющейся за обладание государственной властью), направленная на создание и развитие социальной инфраструктуры — образования, здравоохранения, культуры, а также системы социальной защиты т.н. слабозащищенных категорий населения — детей, престарелых, инвалидов, безработных и т.п. В еще более общем виде социальная политика — это сфера перераспределения той доли прибавочного продукта, которая изымается у собственника (или выделяется им добровольно), и направляется на нужды общества в целом и всех его членов вне зависимости от меры затраченного ими труда и капитала. Она, конечно же, не включает в себя целый ряд других важнейших видов и направлений политики — в частности, экономическую политику, а также поддержание и развитие условий собственно политической деятельности как таковой — хотя и зависит от их характера и эффективности. Отсюда появление устойчивых словосочетаний “социальная работа”, “социальная защита”.
Таким образом, все чаще понятие “социальное” используется не столько как синоним понятия “относящееся к обществу как к целому”, а, скорее, для обозначения принадлежности лишь к одной из сфер общественной жизнедеятельности. Поэтому в социологии все чаще начинает использоваться другой термин. Понятие социетальное — довольно новое для нашей общественной науки. Неоднократно упоминавшийся нами британский социологический словарь The Penguin Dictionary of Sociology определяет его весьма лаконично: “Этот термин относится к характеристикам общества как целого”. Понятие социетальности было введено в научный оборот американским социологом Толкоттом Парсонсом. В контексте обсуждаемой проблемы нам представляется ключевым его утверждение: “Для выживания и развития социетальное сообщество должно придерживаться единой культурной ориентации, разделяемой в целом (хотя и не обязательно единообразно и единодушно) его членами в качестве их социальной идентичности”.
 
1.3. Структура социологического знания
В начало
Как мы уже упоминали, социология — сравнительно молодая наука. Однако за полтора с небольшим века своего существования ею накоплен огромный теоретический и эмпирический материал, и она превратилась в довольно разветвленную научную дисциплину, включающую в себя целый ряд довольно автономных отраслей. В самом общем виде структуру социологии можно было бы представить следующим образом (см. рис.1.1):
 

Рис.1.1. Структура социологии как научной и учебной дисциплины.
Строго говоря, именно таким образом может быть представлена структура любой научной дисциплины. Какую бы науку мы ни взяли, нетрудно убедиться, что она будет состоять из трех таких частей. Так, на химическом факультете студенты на протяжении первых двух лет обучения изучают общую химию, на физическом — общую физику, на биологическом — общую биологию. Точно так же в рамках данной работы мы фактически излагаем курс общей социологии. Это действительно систематическое изложение наиболее общих законов, по которым живет и развивается любое человеческое общество. Общая социология, в зависимости от базовых подходов, которые она использует в процессе исследования общественных явлений, может развиваться в различных направлениях. В связи с этим иногда говорят о господствующей в данном направлении парадигме. Понятием парадигмы обозначается “исходная концептуальная схема, модель постановки проблем и их решения, методов исследования, господствующих в течение определенного исторического периода в научном сообществе”. Применительно к социологии это означает некую общепризнанную всеми представителями данной науки (или отдельного ее течения) совокупность взглядов и методов научного исследования.
В своем социологическом использовании это понятие происходит из работы Т.С. Куна о природе научного изменения. По Куну, ученые работают в рамках парадигм, которые представляют собой общие способы осмысления мира и которые диктуют, какой именно ряд научно-исследовательских работ необходимо проделать, и какие типы теории считаются приемлемыми. Эти парадигмы дают то, что Кун называет “нормальной наукой” — род научной деятельности, рутинно выполняемый изо дня в день. Однако спустя какое-то время нормальная наука начинает продуцировать ряд аномалий, которые не могут быть разрешены в рамках парадигмы. Кун доказывает, что в этой точке наступает внезапный перелом, и старая парадигма замещается новой, ведущей к новому периоду нормальной науки. В социологии это понятие имеет еще более неопределенное значение, обозначая социологические школы, каждая из которых развивается относительно самостоятельно, разрабатывая собственные методы и теории.
Именно в рамках общей социологии происходит теоретическое осмысление и обобщение множества эмпирических фактов, накапливаемых и осмысляемых в частных социологических теориях, группировка их по тем или иным системообразующим признакам, разработка социологического категориального аппарата, установление закономерностей и формулировка законов.
Эмпирическая социология — это не что иное, как совокупность методических и технических приемов для сбора первичной социологической информации. Это достаточно самостоятельная научная дисциплина, которая имеет и другие названия. Соответствующая ей учебная дисциплина так и называется: “Методика и техника конкретных социологических исследований”. Иногда ее называют прикладной социологией. Строго говоря, это не очень правильно. Поскольку методы и независимые открытия социологии часто носят прикладной характер, понятие прикладной социологии не представляет собой ни отдельной развитой отрасли дисциплины, ни термина, обычно используемого социологами. Оно, как утверждает The Penguin Dictionary of Sociology, “просто поднимает проблемы этики и профессиональной автономии”. Эмпирическую социологию называют также социографией. Такое наименование представляется более точным, поскольку оно подчеркивает описательный характер этой дисциплины.
Однако любое эмпирическое социологическое исследование направлено не на изучение общества в целом или наиболее общих законов его функционирования, а на выявление или решение какой-либо конкретной проблемы в конкретном месте и в конкретное время. Поэтому полученная в ходе такого исследования информация накапливается и осмысляется в той или иной отраслевой (или специальной) социологической теории. Их сегодня все чаще называют теориями среднего уровня. Само это понятие ввел в научный оборот американский социолог Роберт Мертон, чье имя еще не раз будет встречаться на этих страницах. Свое краткое определение “теорий среднего уровня” (Middle Range Theories) Р. Мертон формулирует следующим образом: это “теории, находящиеся в промежуточном пространстве между частными, но также необходимыми рабочими гипотезами, во множестве возникающими в ходе повседневных исследований, и всеохватными систематическими попытками развить единую теорию, которая будет объяснять все наблюдаемые типы социального поведения, социальных организаций и социальных изменений”.
Нам думается, было бы целесообразно обратить особое внимание на то, какой именно смысл вкладывается в эти слова. Как справедливо отмечает Н.Е. Покровский, выявляя смысловую нагрузку самого понятия “теория среднего уровня”,
“ ...русский аналог " теории среднего уровня" неизбежно грешит чертами вертикальной иерархичности и христианской символической смыслонаделенности. " Наверху" — высшие абстрактные теории, " внизу" — ползучий эмпиризм, а социологические теории — где-то между " небом" и " землей" . Это в корне противоречит мысли Р. Мертона, который намеренно употреблял термин " range" (" размах" , " область захвата" , " радиус действия" ), а отнюдь не менее распространенный термин " level" (" уровень" ). Таким образом, правильно было бы назвать концепцию Р. Мертона " теориями среднего радиуса действия" ” .
К числу теорий среднего уровня относятся, во-первых, те социологические концепции, которые разрабатываются на стыках наук — социология права, медицинская социология, экономическая социология, социология менеджмента и т.п. Во-вторых, это различные отрасли институциональной социологии — особого направления, связанного с исследованием устойчивых форм организации и регулирования общественной жизни: социология религии, социология образования, социология брака и семьи... В-третьих, социологические теории среднего уровня, связанные с изучением отдельных сфер общественной жизнедеятельности: аграрная социология, урбанистическая социология, социология чтения, и т.п.
Говоря о структуре социологического знания, нельзя обойти вниманием и подразделение его на области макросоциологии и микросоциологии. Это не просто схоластический прием, а отражение реального опыта людей в постижении внешнего мира. Мы можем выразить это, сказав, что в нашем опыте общества мы одновременно обитаем в разных мирах. Прежде всего, решающим образом и непрерывно, мы обитаем в микромире нашего непосредственного опыта с другими в отношениях лицом к лицу. Помимо этого, с различными степенями значимости и продолжительности, мы обитаем в макромире, состоящем из гораздо более крупных структур и включающем нас в отношения гораздо более абстрактные, анонимные и удаленные. Оба мира существенно важны для нашего опыта общества и каждый из миров зависит от того, какое значение имеет для нас другой (за исключением раннего детства, когда наш микромир — это все, что мы знаем). Микромир и все, что в нем происходит, наполняется гораздо более глубоким смыслом, если он понимается в сопоставлении основаниями макромира, который окутывает его своей оболочкой; наоборот, макромир представляет для нас незначительную реальность, если он не представлен повторяющимся образом в наших столкновениях лицом к лицу в микромире. Поэтому взаимодействия в классной комнате школы или института в большинстве своем происходят из того смысла, который переживается как часть охватывающего их процесса образования; наоборот, образование останется смутной идеей, слабо реализуемой в нашем собственном сознании, если оно не становится частью нашего непосредственного опыта с другими в ситуациях лицом к лицу. Таким образом, в нашем опыте микромир и макромир испытывают непрерывное взаимопроникновение. Социолог, если он хочет понять этот опыт, должен постоянно осознавать это двойное выражение такого явления, известного как общество — микроскопическое, равно как и макроскопическое.
Таким образом, эти понятия отражают различные уровни анализа в социологической науке. Макросоциология — это теоретические и эмпирические исследования больших коллективностей (города, церкви) или, выражаясь более абстрактно, социальных систем и социальных структур, экономического и политического строя, выявление более или менее крупных социальных изменений, а также факторов, оказывающих воздействие на такие изменения. Кроме того, к макросоциологии относят такие влиятельные теоретические течения, как структурный функционализм, теорию конфликта, неоэволюционизм. Представители макросоциологии, рассматривая в качестве объекта своего исследования общество в целом и его крупные структурные образования, подчеркивают качественное своеобразие социетальных явлений и их несводимость к социально-психологическому уровню.
Что касается микросоциологии, то к этой области социологического знания и познания принадлежат концепции и школы, занятые изучением механизмов поведения людей, их общения, взаимодействия, межличностных отношений. Так, к микросоциологическим относят, например, рассматриваемые в четвертой главе этой книги теории обмена и символического интеракционизма. Микросоциология теснее связана с эмпирическими исследованиями. Само ее формирование как самостоятельной области исследования связывают с энергичным развитием техники прикладных социологических исследований экспериментальных процедур в 20-30-х гг. нашего века. Несмотря на определенные разногласия и противоречия между представителями обоих направлений, каждое из них (и даже сами дискуссии и критические выпады в адрес противников) по-своему обогащает социологическую теорию.
В связи с этим хотелось бы сделать несколько замечаний по поводу методологии, применяемой в той или иной социологической теории. Этим понятием, как известно, обозначают совокупность исходных принципов — исторических, социально-философских, — объясняющих способы получения научного знания и их трактовку. Неоднократно приходилось сталкиваться с мнениями, категорически признающими в качестве правильного лишь один метод и не менее категорически отвергающими все другие. Особенно грешило этим в недавние годы советское обществоведение, однако не отставали от него и многие западные исследователи. В гораздо большей степени нам импонирует точка зрения шведского социолога Пера Монсона о том, что “не существует исключительного, одного, самого правильного способа изучения общества, не содержащего в себе противоречий и не создающего научных проблем, — все зависит от того, как исследователь понимает общество и какой способ соотношения себя с ним выбирает”. Более того, он утверждает, что социология — это наука “многопарадигматическая”. Это мнение сегодня разделяют многие исследователи — и отечественные, и зарубежные. В сущности, подлинная диалектическая логика как раз и строится на сочетании различных методов, в зависимости от того, на каком уровне абстракции идет рассмотрение проблемы. Невозможно познать изучаемый объект, глядя на него только с одной стороны. Для многостороннего (а в идеале — всестороннего) исследования столь сложного и многомерного объекта, как общество, следует периодически менять позицию наблюдения.
С другой стороны, решение задачи создания наиболее общей социологической теории связано с утверждением в ней сравнительно небольшого числа парадигм, а кроме того, установления определенных способов их взаимосвязи, когда они не опровергают, а взаимно дополняют и усиливают друг друга.
Литература к части 1
В начало
The Penguin Dictionary of Sociology. - London: Penguin Books, 1988 (Пингвиновский словарь по социологии. - Нижний Новгород: НКИ, 1998).
Анурин В.Ф. Интеллект и социум. - Н. Новгород, 1997. - Ч.1.
Давыдов А.А. Социология как метапарадигмальная наука //Социологические исследования. - 1992, № 9.
Давыдов Ю.Н. Социология и утопия //Вестн. АН СССР. - 1990, № 10.
Кравченко А.И. Введение в социологию. - М., 1994. - Гл.1.
Кун Т. Структура научных революций. - М., 1975.
Монсон П. Лодка на аллеях парка: Введение в социологию. - М., 1994.
Руткевич М.Н. О предмете социологии //Социологические исследования . - 1991, № 7.
Смелзер Н. Социология. - М., 1994. - Гл.1.
Советский Энциклопедический Словарь. - М., 1980.
Современная западная социология: Словарь. - М., 1990.
Сорокин П.А. Система социологии. Т.1. - М., 1993.
Сорокин П.А. Структурная социология //Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. - М., 1992.
Тернер Дж. Структура социологии. - М., 1985. - Гл.1.
Шилз Э. Общества и общество: макросоциологический подход // Американская социология. - М.,1972.
Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. - М., 1969.
Ядов В.А. Размышления о предмете социологии //Социологические исследования.- 1990, № 2.
Часть 2.

***********************************

Оглавление
Часть 2. СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ КЛАССИКА
#
2.1. Огюст Конт — основатель социологии
#
2.1.1. Закон интеллектуальной эволюции
#
2.1.2. Иерархия наук
#
2.1.3. Социология как “социальная физика”
#
2.2. Эволюционистская социология Герберта Спенсера
#
2.2.1. Сущность эволюции по Спенсеру
#
2.2.2. Органическая аналогия
#
2.2.3. Факторы социальных процессов
#
2.3. Карл Маркс и марксистская социология
#
2.3.1. Маркс об отчуждении
#
2.3.2. Исторический материализм
#
2.3.3. Трудовая теория стоимости
#
2.3.4. Марксистская социология после Маркса
#
2.4. Социологический реализм Эмиля Дюркгейма
#
2.4.1. “Социологизм” как социальная теория
#
2.4.2. Проблема социальной связи
#
2.4.3. Социология религии в воззрениях Дюркгейма
#
2.5. Понимающая социология Макса Вебера
#
2.5.1. Социологический метод
#
2.5.2. Идеальные типы социальных действий
#
2.5.3. Социология господства
#
2.5.4. Социология религии
#
Литература к части 2
#
Часть 2. СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
КЛАССИКА
В начало
Любая научная дисциплина имеет свою историю. Знание такой истории необходимо для всех, кто приступает к изучению науки. История показывает движение мысли, дискуссии, в которых зарождаются идеи, становящиеся позднее парадигмой науки.
Социология как новое, совершенно самостоятельное направление научной мысли — это интеллектуальный продукт XIX века. Одновременно можно утверждать, что она была продуктом мощного системного кризиса западноевропейского общества, обозначившего его переход от традиционного общества к индустриальному. Не случайно отец-основатель социологии Огюст Конт был одним из первых обществоведов, настойчиво употреблявшим сам этот термин "индустриальное общество". Социология как дисциплина с таким именем возникла сперва во Франции, а затем, довольно независимо, в Германии и Америке. В этих трех странах она развивалась особенно сильно. Можно грубо обозначить период между 1890 и 1930 гг., когда была проделана бу льшая часть работы по закладке ее теоретического фундамента. Значительная часть из того, что произошло с того времени в социологии, было во многом углублением проработки и доведением до логического завершения интуитивных догадок великих авторов классического периода.
Питирим Сорокин в своем докладе о единстве и многообразии социологической науки, с которым он выступил на Шестом всемирном конгрессе социологов в 1966 году, выделил целую плеяду ученых, которых можно было бы считать основоположниками социологии. Среди этих имен были: Огюст Конт, Герберт Спенсер, Карл Маркс, Эмиль Дюркгейм, Макс Вебер, Леопольд фон Визе, Фердинанд Тённис, Вильфрид Парето.
Конечно, всплески научной мысли в изучении общества можно проследить от Платона и Аристотеля в греческой философии, Ибн Хальдуна в Исламской юриспруденции и до европейского и шотландского просвещения. Однако не следует забывать, что сам термин "социология" ведет свое происхождение от О.Конта. К тому же времени - середине XIX века - относится и начало планомерного и систематического изучения общества как единого целого. В этой части мы очень кратко затронем творчество наиболее значительных представителей того периода развития социологии, который именуют классическим.
 
2.1. Огюст Конт — основатель социологии
Джон Стюарт Милль, весьма известный в XIX веке английский философ, экономист, политический деятель, в своем биографическом введении к изложению учения Огюста Конта называет его величайшим мыслителем нового времени. Для нас личность и труды О. Конта представляют интерес уже вследствие того, что именно он изобрел и ввел в научный оборот сам термин "социология". Но дело, конечно, не только в этом. Гораздо важнее, что он был именно основателем социологии как науки, действительно заложившим первые камни в ее фундамент, обозначившим ее специфику и во многом предопределившим ее будущее.
Огюст Конт (August Comt) родился в 1798 году в городе Монпелье в семье чиновника. Учился в городском лицее, а затем — в Политехнической школе. Завершив в 1816 г. учебу, он начинает зарабатывать на жизнь, давая уроки математики. Отметим этот факт как достаточно важный для научного мировоззрения Конта, ибо и в дальнейшем он будет трудиться в качестве преподавателя (точнее частного репетитора прежде всего точных (или "естественных") учебных дисциплин — математического анализа, механики, геометрии, астрономии, владея ими на достаточно профессиональном уровне. Однако главной страстью и основным предметом его научных изысканий довольно рано становится социальная философия. Может быть, не последнюю роль и на формирование мировоззрения Конта, и на содержание некоторых его идей оказал знаменитый Анри Сен-Симон, ближайшим сотрудником и личным секретарем которого он пробыл в течение семи лет. Во всяком случае Ф.Энгельс считал, что именно у Сен-Симона он заимствовал большинство своих блестящих идей. Сен-Симон был, по мнению многих, гениальным и довольно эксцентричным французским мыслителем, который пытался создать нечто вроде "секулярной церкви". Сами сенсимонисты, его ученики и последователи, расценивали себя как разновидность организации, в которой действуют священнические порядки и которая будет стражем новой веры в прогресс и рациональность во имя всего человечества. Среди других несколько причудливых штрихов окружения Сен-Симона была униформа, которую они носили — жакет с пуговицами вдоль спины, который никто не мог ни надеть ни снять без помощи других. Идея здесь состояла в том, чтобы продемонстрировать, что человеческие существа зависимы друг от друга. Позднее Конт рассорился с Сен-Симоном, и каждый из них обвинял другого, приписывая ему кражу своих идей.
Сам Конт настойчиво отрицал, что Сен-Симон был его учителем. У него были для этого основания. Сен-Симон придерживался, в сущности, несколько иного направления в общественной науке, во многом делая акцент на значении экономического фактора. Потому Сен-Симона в этом смысле можно считать скорее предшественником Маркса, нежели Конта.
В 1824 г. О.Конт опубликовал одну из первых работ, где концепция науки об обществе названа им "социальной физикой". Пройдет еще 14 лет, прежде чем в четвертом томе Cours de philosophie positive (1838) будет впервые публично использован термин социология. Он трактует здесь социологию как синтетическую науку, которая пытается интегрировать политические, экономические и социальные явления. А к концу жизни у Конта вызреет мысль о расширении созданной им научной системы до уровня универсального средства преодоления кризиса современного мира. Он мечтает создать социолатрию — нечто вроде нового религиозного культа — но не Бога, а Человечества как единого великого существа. Целый ряд идей Конта в чем-то предвосхищали созданные позднее теории Тейяр де Шардена, В. Вернадского, Н. Федорова.
Творческое наследие Огюста Конта весьма обширно, но мы — по необходимости кратко — коснемся лишь тех его аспектов, которые непосредственно связаны с развитием социологической теории. Тот же Дж.Стюарт Милль утверждал, что в современной социологии не так уж много областей, которые бы не были так или иначе обозначены в социологии Конта.
 
2.1.1.Закон интеллектуальной эволюции
В самом начале своей брошюры "Дух позитивной философии", изданной в Санкт-Петербурге в 1910 г., Конт пишет:
" Все наши умозрения, как индивидуальные, так и родовые, должны неизбежно пройти последовательно через три различные теоретические стадии, которые могут быть здесь достаточно определены обыкновенными наименованиями — теологическая, метафизическая и научная" .
При этом первая стадия рассматривается как "чисто предварительная"; вторая представляет собой "только видоизменение разрушительного характера, имеющего лишь временное назначение -привести к третьей"; что касается третьей, то именно на ней, "единственно вполне нормальной стадии, строй человеческого мышления является в полном смысле окончательным".
Подчеркнем, что Конт здесь претендует на открытие универсального теоретического закона двойной эволюции. "Двойной" прежде всего в том смысле, что эта эволюция относится одновременно и к социальному, и к интеллектуальному развитию общества. Но также двойной и в том смысле, что такого рода эволюцию претерпевает и процесс развития отдельно взятого индивида (онтогенез), и человечества в целом или отдельных коллективностей (филогенез). Попытаемся поближе присмотреться к характеристикам каждой из этих стадий.
На теологической (или фиктивной) стадии человеческий ум пытается объяснить окружающие его явления — и природные, и социальные — воздействием сверхъестественных сил. Однако при этом, особенно на ранних этапах данной стадии, ум человека парадоксальным образом "объясняет явления, признавая в них существа или силы, сравнимые с самим человеком". Главная особенность этой стадии, считает Конт, состоит в том, что человеческий разум, будучи еще не в состоянии разрешить даже простейшие научные проблемы, "жадно и почти исключительно ищет начала всех вещей, стремится найти либо начальные, либо конечные причины различных поражающих его явлений и основной способ их возникновения — словом, стремится к абсолютному знанию".
Теологическая стадия интеллектуальной эволюции имеет свою внутреннюю периодизацию. Она начинается с фетишизма, когда всем внешним телам приписывается жизнь, аналогичная человеческой. Затем наступает политеизм: он выражается в том, что материальные предметы и явления лишаются одушевленности, которая теперь переносится на различные вымышленные (как правило, невидимые обычному человеческому взгляду) существа. И именно непрерывное активное вмешательство этих более или менее могущественных существ становится прямым источником всех внешних явлений, включая и человеческие действия. Высшей фазой этой стадии становится монотеизм, когда главным и единственным источником всего сущего признается некое верховное существо — всемогущее и единое, устанавливающее мировой порядок. Появляется ощущение необходимого подчинения всего и вся, всех явлений и событий неким единым, установленным этим Высшим существом законам. Это уже, в сущности, довольно высокая ступень познания.
Далее наступает метафизическая (или абстрактная) стадия. Она вытесняет сверхъестественные факторы в объяснении законов окружающего мира — природы и общества — сущностями или олицетворенными абстракциями. Что такое сущности? Они, по Конту, имеют несколько двусмысленный характер. Ибо в каждой из этих метафизических сущностей, присущих конкретным телам (и в то же время не смешивающихся, не сливающихся с этими телами), ум человека может — по желанию или в зависимости от того, находится ли он ближе к теологическому либо позитивному состоянию — видеть либо действительную "эманацию сверхъестественной силы", либо отвлеченное наименование рассматриваемого явления. Другими словами, здесь человек "взывает к абстрактным сущностям, таким как природа".
Это, скорее, некое переходное состояние познания, потому что по природе своей данный метод носит прежде всего критический характер. Он, главным образом, отвергает, разрушает представления, сложившиеся на предшествующей стадии, не предлагая ничего конкретного взамен. Таким образом, задача этой стадии — главным образом, критическая и подготавливающая наступление третьей. Это метафизическое состояние, говорит Конт, нужно в конечном счете рассматривать как своего рода хроническую болезнь, естественно присущую нашей мысли (как индивидуальной, так и коллективной) на переломе между младенчеством и возмужалостью.
Наконец, по завершении метафизической стадии интеллект индивида (или коллективности) вступает в положительную или реальную, или позитивную стадию. Свое название она берет от базовой парадигмы, на которую О.Конт последовательно опирается в своем научном творчестве: positive в переводе с французского означает "положительный". Логика и суть этого метода научного познания, коротко говоря, состоит в том, чтобы применить к изучению социальных явлений приемы и методы, разработанные и зарекомендовавшие себя в точных (или естественных) науках.
Конт при этом исходит из того, что всякое предложение, которое недоступно точному превращению в достаточно ясное и простое объяснение частного или общего явления, не может представлять реального и понятного смысла. Мы не можем устанавливать законы развития природы и общества, утверждает Конт. Мы можем действительно постичь лишь различные взаимосвязи явлений и фактов, никогда не будучи в состоянии до конца проникнуть в подлинные причины их возникновения. Поэтому дело ученого — наблюдать, регистрировать и систематизировать факты и на основе этой систематизации выявлять определенные закономерности. Хотя вообще Конт и его последователи-позитивисты убеждены в том, что такие законы существуют, причем они универсальны как для природы, так и для общества. Стало быть, основной переворот, характеризующий состояние возмужалости нашего ума (повторяем — и в индивидуальном, и в коллективном смысле), заключается в повсеместной замене недоступных определению причин простым исследованием постоянных отношений и связей между существующими явлениями.
Конт утверждает, что эти три состояния — каждое из которых является господствующим в свое время — пронизывают все стороны общественной жизни и образуют основу социальной организации. Так, теологическое состояние умов приводит к созданию военно-авторитарного режима. "Нетрудно понять, — говорит он, — что военный порядок не может быть установлен без теологического освящения. Без него необходимая подчиненность будет недостаточно полна и недостаточно внушительна". Своей максимальной полноты и логического завершения теологическая стадия достигает при феодально-католическом режиме.
По мере развития индивидуального и социального интеллекта пробуждается критицизм, подрывающий религиозные убеждения, которые образовывали "жизненный нерв" старого социального порядка. Разложение веры и связанный с этим упадок социальной ответственности достигает своего апогея в период революционных кризисов, которые, кстати, Конт считает совершенно необходимыми (точнее — неизбежными) для развития общества. Так наступает метафизическая эпоха, для которой характерно господство разрушительных воззрений. Наследием революционной эпохи становится "анархия умов". С ней-то и призван покончить "позитивный синтез" научного знания.
Общее направление исторической эволюции (Конт, разумеется, принимал во внимание лишь историю ведущих европейских народов, которые он именовал "элитой человечества") определяется неуклонным нарастанием элементов нового "промышленного и мирного общества". Наиболее характерная черта современной эпохи, считает Конт, — преобладающее влияние промышленности на все общественные процессы. И если наиболее важной для общества, находящегося на метафизической стадии, является фигура юриста, то в индустриальном (как он именует общество, достигшее позитивной стадии), на первый план выдвигаются ученые и промышленники.
Следует отметить, что идея интеллектуальной эволюции, по сути, не вышла за пределы чисто контовской социологии и фактически не получила сколько-нибудь серьезного развития в социологической мысли последующего периода. Очень немногие после Конта воспринимали эти стадии всерьез. Тем не менее, общее представление о том, что существует более или менее неизбежная прогрессия ступеней в развитии человеческого общества — это идея, которая оказалась гораздо более продолжительной и жизнеспособной.
 
2.1.2.Иерархия наук
Рассмотренный в предыдущем параграфе закон трех состояний интеллекта в научной системе Конта достаточно строго сочетается с произведенной им классификацией наук. В этой классификации он размещает научные дисциплины на определенной шкале — в соответствии с природой изучаемых ими явлений или в соответствии с их "общностью", либо "важностью". Такой "порядок распределения разных наук раскрывает нам порядок становления позитивного разума в разных областях". Между прочим, считает Конт, приводимая ниже иерархия носит и практический смысл: именно в такой последовательности должен быть организован и процесс народного образования.
В самом деле, говорит Конт, вряд ли возможно рациональным образом изучать статические или динамические явления, происходящие в обществе, не ознакомившись вначале с общей средой, в которой они совершаются, и с тем, как устроен "изнутри" их специфический деятель. Ведь человек — это прежде всего биологический организм, состоящий из какого-то вещества. Отсюда — необходимое деление науки о природе на две отрасли — органическую и неорганическую. С какой из них нужно начинать изучение природы? Разумеется, со второй, явления которой более просты и более независимы в силу их наивысшей общности. Описываемые ею закономерности так или иначе относятся к существованию Вселенной в целом и с необходимостью оказывают влияние на существование живых тел (состоящих в конечном счете из неорганических веществ).
Итак, каков же, согласно Конту, порядок размещения наук в этой иерархии, своеобразной "пирамиде"? В основании ее лежит наиболее общая и применимая ко всем областям знаний математика. Затем следует наука о Вселенной — астрономия. На их базе строится и развивается физика. Еще более сложная наука о строении мира и его закономерностях — химия. Познав основы четырех названных дисциплин, можно понять и сконструировать закономерности еще более сложной науки — биологии. И, наконец, венчает эту пирамиду социология. Принцип построения иерархии очевиден. Чем проще материя, тем легче ее познавать, размышляя о ней позитивным образом. Каждая последующая наука опирается на предыдущую и использует накопленные в ней знания. Каждая последующая наука является очередной ступенькой в познании окружающего нас мира (см. рис.2.1).
 

 
"Закон о трех состояниях человеческого разума", изложенный выше, достаточно успешно сочетается с предлагаемой Контом классификацией наук, доказывая, что методы познания и мышления, с успехом зарекомендовавшие себя в математике, астрономии, физике, химии и биологии, должны быть не менее успешно применимы и в области познания закономерностей, по которым развивается человеческое общество, включая и политику, и приведут в конечном счете к созданию позитивной науки социологии.
Идея иерархии наук также оказалась не самой долговечной. Впоследствии предпринималось не так уж много попыток популяризировать идею, что именно социология должна быть королевой наук. Можно вспомнить, например, что в начале века небольшая группа преподавателей Броуновского университета в Провиденсе, Род-Айленд, представили на рассмотрение президенту этого учебного заведения меморандум, в котором предлагалось, чтобы весь университет в целом признал главенство факультета социологии. Нет нужды говорить, что этот меморандум не был воспринят с энтузиазмом. Хотя и сегодня можно найти индивидов, которые каким-то образом ожидают от социологии как науки авторитетных ответов на все вопросы, которые беспокоят общество.
 
2.1.3.Социология как "социальная физика"
По мнению Дж. Стюарта Милля, который разработал обширные комментарии позитивистской социологии — как контовской, так и его последователей, — до Конта никто даже не составлял плана социальной науки. Правда, некоторыми мыслителями высказывались неясные соображения по поводу того, что, возможно, общественные явления должны протекать по законам не менее строгим, нежели те, по каким развиваются природные и даже космические явления. Что касается О. Конта, то в его научных подходах, видимо, не последнюю роль сыграл упоминавшийся выше профессионализм в области естествознания.
Из сказанного в первом параграфе видно, какое огромное значение придавал Конт прогрессу разума и не отделимому от него социальному прогрессу вообще. Именно неотвратимый прогресс ума, индивидуального и коллективного интеллекта и являет собою главный аспект, суть истории человечества. Однако прогресс никак не может совершаться в условиях анархии, политической и социальной нестабильности.
Вот какова была общая логика размышлений Конта по этому поводу. Что составляет основные и необходимые условия, которые должны служить основанием стабильной политической системы цивилизованного мира? Порядок и прогресс. Их Конт считает основными социологическими понятиями.
Он утверждает: "Реальные понятия " порядок" и " прогресс" в социальной физике должны быть столь же неразрывны и нераздельны, как понятия " организация" и " жизнь" в биологии". Однако Конт все же разъединяет эти понятия и делает их двумя особыми предметами двух различных отделов социологии. Изучению прогресса посвящена "Социальная динамика" Конта, изучению порядка — его "Социальная статика". Эти две характеристики социальной жизни тесно связаны между собою. Никакой подлинный порядок не может быть установлен и не может удержаться сколько-нибудь долго, если он не согласуется с прогрессом. Но и социальный прогресс, в свою очередь, не сможет сделать ни одного серьезного шага, если этот шаг не ведет к упрочению порядка. Правильным решением любой политической задачи является такое, где эти два момента выступают как неразрывные стороны одного принципа. При этом порядок не следует рассматривать как инерцию, неподвижность — он с необходимостью полагает наличие прогресса в качестве одного из своих элементов. Однако и прогресс — это никоим образом не сумбурное беспорядочное движение, он предполагает наличие порядка в качестве жизненно важного условия своего осуществления. Таким образом, общество представляется Конту как организм, в котором непрестанное движение соединено с прочностью формы и обеспечивается ею.
Мы уже говорили о позитивном методе, предложенном Контом для научного изучения общественных явлений и упоминали, что первоначально он так и назвал свою концепцию — "социальная физика". Хотя многие исследователи отмечают, что сама идея "социальной физики" восходит к XVIII веку, а в начале XIX-го ее активно пропагандировал Сен-Симон, до Конта никто из ученых не пытался развернуть ее с такой полнотой, как это сделал он.
Вспомним, что в физике (да и в других естественных науках) методы исследования материальных тел отчетливо подразделяются на два больших раздела. Один из них занят тем, что изучает тело в неподвижном состоянии, описывая его строение, а также внутренние и внешние (с другими телами) связи и взаимодействия. Другой описывает тело в процессе его движения — как в пространстве, так и во времени. Речь идет не только о том, что в физике называется статикой и динамикой; в биологических, например, науках достаточно отчетливо отделяют анатомию и морфологию от физиологии. В социологии, как считает Конт, этот принцип разделения может показать различия между условиями существования и закономерностями непрерывного движения. Такой научный дуализм вполне соответствует представлению о двойном явлении порядка и прогресса. Ясно, что статическое исследование общественного организма должно совпасть с позитивной теорией порядка, а изучение развития коллективной жизни общества должно дать положительную теорию общественного прогресса. Отсюда две главные категории социологии Огюста Конта: социальная статика и социальная динамика.
Социальная статика. Контова социальная статика, по замечанию Р. Арона, "может быть логично разложена на две части: "предварительное исследование структуры природы человека... и собственно исследование структуры общества". Понятие статики означает такой подход к изучению социальных явлений, при котором особое внимание уделяется исследованию устойчивых социальных структур и той роли, какую они играют в сохранении общества как единого целого. В социальной статике рассматривается типология социальных структур, закономерности их взаимодействия, а также социальных институтов, их функционального соответствия и т.п.
Сама суть этого термина, по Конту, означает исследование ограниченной во времени совокупности сосуществующих и взаимосвязанных социальных явлений. Здесь не рассматриваются такие явления, которые образуют какую-то временную последовательность; все, что подлежит изучению, сосуществует одновременно, в данный момент. Именно такой подход, считает Конт, может обеспечить изучение тех связей, что лежат в основе стабильного порядка, организации. Таким образом, главный для социальной статики вопрос: какова природа социальной связи?
С точки зрения социальной статики общие условия социальной жизни могут быть рассмотрены в различных аспектах: личность и ее место в структуре коллективностей и общества в целом; семья как ячейка, из множества которых состоит общество; роль разделения труда, цементирующего общество воедино и т.п.
Говоря о личности, о человеке, Конт особое внимание уделяет соотношению умственных и эмоциональных способностей и их влиянии на нравственность как особый способ "общественной привязанности". Конечно, человек — существо разумное. Однако, помимо этого, он еще и чувствителен и деятелен. При этом побуждение к деятельности, по Конту, исходит прежде всего из сердца (в значении "чувство"). "Человек никогда не движим разумом, то есть абстрактная мысль у него никогда не выступает детерминантой деятельности". Причем, мотивация деятельности всегда — и даже по мере интеллектуальной эволюции — будет определяться чувствами. Что же касается разума, то он никогда не станет более чем органом управления или контроля. Однако это не означает умаления значения интеллекта. "Разум не является и не может быть силой именно потому, что он в определенном отношении есть нечто более возвышенное". Цель же социального прогресса состоит в том, чтобы люди во все большей степени руководствовались в своих поступках не эгоистическими интересами, а бескорыстными альтруистическими чувствами. Кроме того, необходимо, чтобы как орган контроля человеческой деятельности разум мог все более полно выполнять свои функции, помогая открывать законы, по которым развивается объективная реальность.
Конт считает единицей, из которых состоит общество, не индивида, не личность. В самом деле, говорит он, научный подход требует, чтобы каждая система состояла из себе подобных элементов. Поэтому подлинная элементарная единица общества — это семья, состоящая по меньшей мере из двух человек. Что касается социологической теории семейства, то она может быть приведена к исследованию двоякого рода отношений: во-первых подчиненности (субординации — ибо порядок обязательно должен включать ее в себя) пола, во-вторых — подчиненности возраста. Одна из этих подчиненностей устанавливает семейство, другая поддерживает его. Равенства полов не может быть в принципе — уже потому, что неравенство их задано самой биологией. В подчиненности женского пола мужскому нет ничего унизительного, задача ее состоит в стабилизации, установлении порядка. Два общих признака отделяют человечность от животности — ум и привязанность. Ум доказывает необходимое и неизменное преобладание мужского пола, а привязанность определяет необходимую умеряющую функцию, выпадающую на долю женщины.
Точно так же определяется и другой момент семейных связей: отношения родителей и детей. "Нет ничего прекраснее счастливого повиновения, — утверждает Конт, — которое установив семейство, составляет затем необходимый тип всякого общественного устройства". Так что семейная жизнь, будучи идеалом разумной власти и повиновения, — это не только школа общественной жизни, не только действительный и базовый элемент общества, но и во всех отношениях первый естественный тип его основного устройства.
Огромное значение уделяется в социальной статике проблеме разделения труда. Если мы хотим вынести верное суждение о совокупной деятельности и разделении труда как существенных условиях всей социальной жизни, говорит Конт, надо понять их в широком философском смысле. Иными словами, применять их не только к материальным, а ко всем видам деятельности. И тогда участниками громадного разделения всеобщего труда предстают не только личности, профессиональные группы и классы, но и целые народы. Разделение труда приводит к обособлению отдельных родов труда, к обособлению занятий, к обособлению людей, которые принуждены специализироваться и сосредоточиваться на отдельных, обособленных отраслях труда. Конт вполне признает, что общественное разделение труда есть, вместе с тем, и разделение людей и их интересов. Он даже объявляет общественное разделение труда истинною причиною социального неравенства. И вместе с тем, Конт утверждает, что то же самое разделение труда создает и общественную солидарность; порождает сознание общих интересов среди обособившихся членов одного и того же общества, распавшегося под влиянием общественного разделения труда на ряд обособившихся общественных групп, неравных друг другу в самых различных отношениях.
Разделение труда, по Конту, есть настоящая основа всякой общественной организации. Общественная организация, по Конту, есть не что иное, как опять-таки то же разделение труда, которое породило всю существующую общественную иерархию. Эта общественная иерархия и есть, по Конту, основа всякого социального порядка, вытекающего из разделения труда. Общественная организация есть своего рода организм социальный, коллективный, есть известная система социальных функций, то есть известное соотношение обособившихся отраслей разделенного труда. И отношение членов одного и того же общества есть не что иное, как соотношение их занятий, которые Конт называет отдельными общественными функциями, каковы: функция рабочих как непосредственных производителей общественных богатств; функция капиталистов как хранителей общественных богатств; функция правителей как охранителей общественного "духа целого"; функция ученых и мыслителей как творцов общественного разума и общественной религии и т.д. Смотря на людей исключительно с точки зрения разделения труда и выполнения ими тех или иных функций коллективного организма, Конт объявляет всех членов любого человеческого общества общественно-должностными лицами, настоящими общественными чиновниками (veritable fonctionnaires publiques). Каждое частное лицо есть лишь орудие определенной общественной функции. Стоя на этой органической точке зрения, Конт отрицает и свободу личности и не признает за гражданином никакого другого права, кроме права выполнять свою обязанность, определенную опять-таки разделением труда. Конт особенно выставлял на вид, что его новая философия заменяет "определение прав определением обязанностей".
Разделение труда, по Конту, есть основа нравственности, вытекающей из понимания дела, обусловленного опять-таки разделением труда между членами одного и того же общественного организма. В какой-то степени и сама основанная Контом социологическая религия человечества есть лишь орудие принуждения людей беспрекословно покоряться участи, уготованной им разделением труда, которое создало и современную общественную иерархию, и правительство, охраняющее всеми силами "социальную субординацию". Социальная субординация, по Конту, необходима для правильной жизни социального организма, все устройство которого покоится на определенной системе разделения труда. Вследствие этого правительство, т.е. особая группа людей, выполняющая особую функцию управления всей нацией, естественным образом прорастает на вершине социальной пирамиды.
"Социальная иерархия, — утверждает Конт, — должна представлять собой... самопроизвольное продолжение биологической лестницы царства животных в том смысле, что особенности, отделяющие друг от друга различные общественные классы, должны быть...существенным образом подобны тем особенностям, которые отличают друг от друга различные ступени лестницы животных".
В то же время разделение труда составляет главное основание общественной солидарности и непрерывно воспроизводит все возрастающее усложнение общественного организма, который в конечном счете охватывает, вбирает в себя весь человеческий род.
Итак социальная статика, будучи важнейшим разделом социологической системы Конта, предполагает "с одной стороны, анатомический анализ структуры общества на конкретный момент, а с другой — анализ элемента или элементов, определяющих консенсус, т.е. превращающих совокупность индивидов или семейств в коллектив, делающих из множества институтов единство".
Социальная динамика. Это понятие означает у Конта такой подход к социальным явлениям, при котором основное внимание акцентируется на изучении процесса изменения этих явлений с течением времени, обусловленности этого процесса, его направленности и последствий, к которым он приводит. И, хотя Философская Энциклопедия (Т.5. - М., 1970) называет сам термин "социальная динамика" устаревшим, нам представляется, что он достаточно точно и полно отражает характер социальных проблем, рассматриваемых Контом в этом разделе "Социальной физики". Ибо само слово "динамика" содержит в себе не только процесс движения, но и указание на те силы, под воздействием которых это движение происходит.
Что можно отнести к кругу проблем, изучаемых Контом в его социальной динамике? Это, прежде всего, факторы, влияющие на изменение социальных структур. Кроме того, Конта интересуют закономерности приспособления индивида к существующей системе общественных отношений (в частности, то, что в современной социологии именуется социализацией и институционализацией) и самого общества — к новым объективным условиям.
Конт в своей социальной динамике выступает явным представителем исторического направления в социологии. Недаром он построил бу льшую часть своего труда на выявлении философско-исторического закона трех состояний. Недаром исторический метод Конт считал главнейшим методом социологии. Это в чем-то роднит его с К.Марксом и в какой-то степени делает предшественником марксова материалистического понимания истории. И Конт, и Маркс до известной степени жили одним стремлением — выяснить сущность исторического процесса, хотя и понимали его с совершенно различных точек зрения. К.Тахтарев считает, что в своей "Социальной динамике" Конт является, скорее, философом истории, чем социологом, и провозглашает господство в социологии чисто исторического метода.
Динамика у Конта служит прежде всего описанием последовательных этапов, через которые проходит в своем развитии общество. А поскольку все прошлое образует определенное единство, то социальная динамика — это не та история, которую пишут историки, коллекционирующие факты, даты и имена исторических деятелей. Задача социальной динамики состоит в том, чтобы произвести обзор последовательных и необходимых состояний человеческого разума в онтогенезе и филогенезе.
Будучи достаточно последовательным проповедником своего позитивистского метода, Конт говорит и о законе инерции, и о законе сложения различных частных движений в одно общее, совершающееся по равнодействующей. Говорит он и о законе равенства действия и противодействия, и о законе равнодействия — как о социальных законах.
Какова же, по Конту, "конечная цель" развивающегося во времени движения общества, к какому состоянию оно идет? В определенной степени ответ на этот вопрос дает "закон интеллектуальной эволюции": такой конечной целью является утверждение позитивного мышления — как человечества в целом, так и отдельных его представителей. Социально-политической формой, в наибольшей мере соответствующей такому мышлению, является индустриальное общество. Решающее значение в этом обществе имеют, по мнению Конта, такие его особенности:
промышленность в нем базируется на проникновении науки во все ее отрасли, на научной организации труда;
благодаря повсеместному применению науки, человечество в колоссальной степени приумножает свои возможности и раскрывает заложенный в нем потенциал;
развитие индустрии неизбежно ведет к концентрации рабочей силы на фабриках и других крупных предприятиях, отсюда — быстрый рост городов как промышленных центров, что является неизбежным результатом концентрации капиталов и средств производства в относительно немногих руках (что неизбежно и соответствует основной тенденции, наблюдаемой в истории человечества).
Отметим, что Конт во многом предвосхитил здесь, как мы увидим в одной из последующих частей настоящей работы, выработанную современной социологической теорией концепцию индустриального общества, которая среди других критериев индустриального развития почти дословно повторяет и те, что были выработаны Контом.
Р. Арон отмечает такой интересный момент: концепция индустриального общества Конта связана с положением о том, что войны становятся анахронизмом, поскольку прежде они были необходимы, чтобы принудить к упорядоченному труду тех, кто ленив от природы. Теперь же, с наступлением индустриального общества, жизнь его будет все более определяться трудовыми ценностями; не стало военного класса, значит, все это устраняет причины военных конфликтов. Как мы знаем из дальнейшей истории, действительность, увы, опрокинула все эти оптимистические прогнозы.
* * *
Мнения последующих поколений социологов о Конте весьма противоречивы. Имеется достаточно большое число авторов (к числу которых, например, принадлежит Ф.Энгельс и некоторые советские исследователи), которые считали, что Конт был во многом эпигоном Сен-Симона и большинство своих значительных идей заимствовал у него. В самом деле, и концепцию "интеллектуальной эволюции", и идею "социальной физики", и понятие "индустриального общества" можно встретить у Сен-Симона. Однако не следует забывать и о том, что творчество А. Сен-Симона вообще было в некотором роде фейерверком гениальных идей, которые он разбрасывал и достаточно быстро остывал к ним, не заботясь об их дальнейшем развитии. Если даже Конт и заимствовал что-то у своего гениального патрона, то никоим образом не следует отрицать его собственного авторства и заслуги в качестве исследователя при детальной проработке и изучении этих идей — как в историческом аспекте, так и применительно к современным ему социально-экономическим условиям. Конт вообще считал, что социология — это наука, занятая наблюдением, опытом и сравнением, которые специфически релевантны новому социальному порядку индустриальной Европы.
Что касается его статуса основателя научной социологии, то здесь отношение к нему тоже весьма неоднозначно. П.Сорокин, к примеру именовал его "протосоциологом". И даже Дж. Стюарт Милль, относившийся к Конту с большим пиететом, утверждал, что в научной социологической концепции Конта не было ничего такого, что не нуждалось бы в дальнейшем исправлении и добавлении. Между прочим, и сам Конт, вовсе не склонный преуменьшать свои заслуги, считал себя не столько основателем социологии, сколько строителем ее, и приписывал себе не основание, а лишь известное построение социологии. Он заимствовал свои идеи не только у Сен-Симона, но и у других своих выдающихся соотечественников — Монтескье, Кондорсе ("Со времени Монтескье, — говорил Конт, — единственный важный шаг, который сделало до сих пор основное понятие социологии, обязан блестящему и несчастному Кондорсе"). Однако свести взгляды множества весьма далеких друг от друга авторов — это, признаемся, тоже многого стоит.
Тем не менее, мы смотрим на О.Конта как на основателя социологии не только потому, что он изобрел и ввел в научный оборот сам термин социология. Он заложил практически все краеугольные камни в фундамент этой науки и, выражаясь языком того же Милля, повторяем, что в современной социологии не так уж много областей, которые бы не были так или иначе обозначены в социологии Конта.
 
2.2. Эволюционистская социология
Герберта Спенсера
В начало
Философа и ученого Герберта Спенсера справедливо считают одним из основоположников позитивизма. Годы его жизни и творчества совпадают с зарождением социологии и становлением ее как самостоятельной научной дисциплины. Он сыграл важную роль в развитии не только социологии, но и антропологии, был основателем органической и эволюционистской школ в классической социологической мысли. Можно с уверенностью считать, что именно Спенсеру обязана своим появлением английская социологическая школа. Прежде чем приступать непосредственно к разговору о творчестве Спенсера, необходимо сказать несколько слов об объективных предпосылках развития английской социологии.
Англия второй половины ХIХ века была одной из наиболее экономически развитых стран, являя собою своеобразный символ процветания и либерализма. Именно здесь менее века назад был дан старт промышленной революции, и англичане к этому времени существенно опередили другие нации в процессе индустриализации, в то же время раньше других столкнувшись с ее социальными проблемами. Кроме того Британия была могущественной колониальной державой; во множестве уголков земного шара, где население зачастую не вышло еще по уровню своего развития даже на уровень традиционных обществ, чиновники колониальной администрации брали под жесткий контроль политическую и экономическую жизнь этих народов. Достаточно часто в составе администрации заморских колоний оказывались не только чиновники и военные, но и исследователи — биологи, историки, этнографы, антропологи (этого в конечном счете требовали сами задачи осуществления колониальной политики). Располагая огромным эмпирическим материалом, биологические и социальные науки в Англии сделали огромный рывок вперед. И не случайно теория биологической эволюции обязана своим происхождением именно англичанину - Чарльзу Дарвину.
Биографические вехи. Родившись в 1820 году в небольшом английском городке Дерби в семье школьного учителя, Герберт Спенсер из-за слабого здоровья не мог регулярно посещать школу и в значительной мере добывал себе знания самостоятельно (чем впоследствии немало гордился). А вообще он получил в целом традиционное для своих сверстников и земляков инженерно-ремесленное образование: изучал весьма поверхностно гуманитарные науки и более углублённо — математику и механику. Как и Огюст Конт, он, пожалуй, гораздо больше заимствовал из естествознания, нежели из философских и психологических книг. Те, кто знаком с основными идеями Конта, поймут, что такое сочетание интересов должно было подготовить благодатную почву для восприятия Спенсером идей позитивной философии, с которыми 19-летний Герберт ознакомился в изложении Г. Льюиса и Дж. Ст. Милля. Хотя, как он сам скажет позднее, к этому времени у него уже начинают складываться собственные идеи, связанные с устройством общества и его развитием. Он действительно признавал общую концепцию Конта и с глубоким уважением относился к ее автору, но это не значит, что он слепо принимал все контовские идеи, не видя собственного направления дальнейших исследований. "Какова цель, провозглашенная Контом? — напишет он позднее в своей Автобиографии. — Дать связный отчет о прогрессе человеческих понятий. Какова моя цель? Дать связный отчет о прогрессе внешнего мира".
По утверждению Н. Смелзера, интерес Спенсера к проблемам социальной эволюции возник в период работы его инженером-путейцем на строительстве железной дороги Лондон-Бирмингем. Изучая окаменелости, обнаруженные при прокладке железнодорожного полотна, он начал проявлять интерес к тому, как вообще развивается и в чем проявляет себя в этом мире развитие от простых форм жизни к более сложным. Возникал настоятельный вопрос: если палеонтологи по одной лишь косточке ископаемого животного могут восстановить весь его внешний облик, то нельзя ли проделать то же самое в отношении исчезнувших обществ, если мы располагаем информацией о каких-то реликтовых обычаях и социальных нормах, сохранившихся в рудиментарном виде в современном обществе или где-то среди примитивных племен дикарей? Хотя в таком подходе просматривается влияние не столько Ч. Дарвина, сколько Ф. Ламарка, и, видимо, не случайно И.Кон считает Спенсера скорее ламаркианцем, нежели дарвинистом.
После четырех лет работы на железной дороге Спенсер переходит к профессиональной журналистской работе, активно сотрудничает с прессой. А в 1853 году, получив после смерти дяди приличное наследство, он покидает службу и начинает жизнь независимого исследователя и публициста.
Немаловажное влияние оказала на него приобретавшая все большее влияние в английской и во всей европейской научной мысли эволюционная теория Чарльза Дарвина. Он горячо приветствовал и высоко отзывался о вышедшей в 1858 г. книге Ч.Дарвина "Происхождение видов путем естественного отбора". Хотя, по мнению современного социолога Дж. Тёрнера, "скорее не Спенсера следует, согласно укоренившимся стереотипам, считать социальным дарвинистом, а, наоборот, Дарвина — биологическим спенсерианцем". Во всяком случае сам Ч. Дарвин признавал серьезное влияние, которое оказали на него работы Спенсера.
И не только Дарвин. В последней четверти XIX века и в начале XX-го труды и идеи Спенсера увлеченно обсуждались в университетских аудиториях и модных "интеллектуальных" салонах, редакциях журналов и в респектабельных клубах. Дискуссии о Спенсере ведут герои двух самых серьезных произведений Джека Лондона "Морской волк" и "Мартин Иден".
Вслед за Спенсером и ряд других авторов предпринимают попытки более или менее систематическим образом применить дарвинистские идеи к изучению социальной жизни. В самой Англии известный в то время экономист и социолог У. Беджгот пытается распространить эти принципы на исторические процессы. То же самое проделывает немецкий лингвист Август Шлейхер. Во Франции обоснованием и пропагандой этих взглядов активно занимается писательница Клеманс Руайе. В США, где авторитет Спенсера был чрезвычайно высок, у него появляется целый ряд последователей — Л. Уорд, Ф. Гиддингс. Под сильным влиянием Спенсера находился в начале своего творческого пути один из основоположников американской социологии Уильям Самнер.
Огромный интерес к его идеям проявляется в конце XIX века в России. Переводы трудов английского социолога и философа на русский язык значительными, по тогдашним временам, тиражами издавались чуть ли не каждый год. С обзорами и критическими разборами его теории общества выступали практически все крупные научные и многие художественно-публицистические журналы. О Спенсере спорили западники и славянофилы, нигилисты и консерваторы, анархисты и монархисты. Питирим Сорокин в "Системе социологии" (1920), оценивая социологическую концепцию Спенсера, писал: "Эта теория, до сих пор недостаточно оцененная, заслуживает полного внимания". Современные социологи также считают, что без знания фундаментальных спенсеровских положений вряд ли удастся понять суть современного функционализма. Во всяком случае признанный основатель этой социологической школы Т.Парсонс в предисловии к американскому изданию книги Спенсера именно его называет основоположником функционализма. В то же время современный английский социологический словарь "The Penguin Dictionary of Sociology" даёт более взвешенную оценку, утверждая, что "Спенсер внес определенный вклад в возникновение функционализма, однако мало что из его трудов уцелело в современной социологии".
Следует отметить, что в Советской России, а затем и в СССР, Герберт Спенсер оказался фактически под своеобразным запретом. Его имя попало в список контрреволюционных, идеологически вредных авторов, составленный Наркомпросом и подписанный Н.К. Крупской. Изданные в дореволюционной России труды Спенсера попали в спецхраны библиотек. При советской власти — вплоть до конца 80-х гг. — не было издано ни одной работы Спенсера.
Творчество Спенсера имеет множество аспектов и затрагивает самые разнообразные проблемы. Коснуться их всех в ограниченном по объему методическом пособии вряд ли представляется возможным. Поэтому мы коснемся лишь двух, которые, как нам кажется, наиболее характерны для творчества английского социолога: его взглядов на сущность эволюционного процесса и особенностей его протекания в человеческом обществе, а также на проблемы органической аналогии, которые так или иначе затрагивались многими социальными мыслителями и до, и после Спенсера, однако в его творчестве отразились наиболее выпукло и отчетливо. Мы не будем касаться чисто философских проблем, затронутых в трудах Спенсера, обратив внимание лишь на социологические его аспекты. Тем более, что сам он недвусмысленно указывает на приоритет социологии, называя исследование общества "более важным приложением своего общего учения", чем рассмотрение с этих позиций данных астрономии, геологии, биологии и прочих наук. Самой целью построения позитивистской философской системы для Спенсера изначально являлось создание научно обоснованной социологии.
 
2.2.1. Сущность эволюции по Спенсеру
Спенсер был не первым, кто сосредоточил свое внимание на проблемах социальной эволюции. Эволюционистские воззрения вообще занимали, можно сказать, одно из центральных мест в изучении общества в девятнадцатом веке. Некоторые комментаторы вообще склонны были рассматривать любое изменение в качестве эволюционного, однако основные социологические школы подчеркивали упорядоченную и направленную природу эволюционного социального изменения. Так, А. Сен-Симон начал с идеи, общепринятой в консерватизме конца XYIII — начала XIX века, об обществе как о некоем органическом равновесии, стабильность которого устанавливается, в частности, тем фактом, что индивиды и социальные классы для своего выживания зависят друг от друга и от того, насколько успешным окажется удержание их единства. Позднее он дополнил эту мысль эволюционной идеей социального развития как последовательного продвижения органических сообществ, представляющего восходящие уровни прогресса. Каждое общество соответствует своему времени, но позднее неизбежно вытесняется более высокими формами развития. В качестве фактора, определяющего и детерминирующего эволюцию, он рассматривал рост знания.
Эти его идеи с конкретизацией по отдельным моментам стадий были позднее развиты в эволюционной схеме О. Конта. Конт в своей концепции интеллектуальной эволюции связывал процессы развития человеческого знания, культуры и социума: все общества в ходе своего развития проходят через три стадии — примитивную (теологическую), промежуточную (метафизическую) и научную (позитивную), каждая из которых соответствует различным уровням человеческого знания, расположенным вдоль аналогичного континуума теологических, метафизических и позитивных аргументаций. Все человечество в целом, равно как и отдельные социальные общности и индивиды, неминуемо проходят через эти три стадии по мере своего развития; при этом предполагается как нелинейность движения, так и его неуклонно прогрессивный характер. Кроме того, Конт рассматривал общество как организм, как целостность, составляемую взаимозависимыми частями, которые находятся в равновесии друг с другом и создают интегрированное целое. Он рассматривал эволюцию как рост функциональной специализации структур и последовательное улучшение адаптации различных частей общества друг к другу.
Г. Спенсер в своей теории также отображал нелинейную концепцию эволюционных стадий. Шкалой, при помощи которой он намеревался измерять прогресс, была степень сложности общества. Общей тенденцией развития человеческих обществ, по Спенсеру, было движение от простых неразделенных целостностей к сложным гетерогенным образованиям, где части целого становились все более специализированными, оставаясь в то же время интегрированными.
Здесь, вероятно, самое время задать вопрос: а что вообще следует понимать под эволюцией? Всякий ли процесс развития мы вправе обозначить этим словом? Вряд ли обогатит наши знания определение эволюции, даваемое, к примеру, Советским Энциклопедическим Словарем: "в широком смысле — представление об изменениях в обществе и природе, их направленности, порядке, закономерностях; в более узком смысле — представление о медленных, постепенных количественных изменениях в отличие от революции". Другими словами, в этом и подобных ему определениях делается упор скорее на темпы развития, однако ничего не говорится о его направленности. Но ведь развитие претерпевают не только восходящие (в количественном и качественном отношении), но и нисходящие процессы; развиваться могут и болезнь, и кризис — вправе ли мы и в этих случаях утверждать, что речь идет об эволюции? К сожалению, и словарь "Современная западная социология" не дает достаточно четкого определения этого понятия (хотя и приводит довольно пространную статью о теориях социального эволюционизма).
Г. Спенсер подходит к проблеме раскрытия сущности эволюции, рассматривая ее как восходящее движение, как переход от простого к сложному и прежде всего противопоставляя эволюцию процессу разложения, распада, и делает это весьма обстоятельно. Первым делом, будучи последовательным позитивистом, он указывает на наличие закономерностей, единых для всех форм материи — от косной, неживой до социальной. Общая же суть перемен, происходящих с материей во всех ее разновидностях и формах, заключается, по Спенсеру, в следующем.
Различные материальные тела могут существовать в двух противоречивых процессах — интеграция (то есть объединение, слияние) и движение; при этом необходимо учитывать, что: (1) потеря (точнее, связывание) движения ведет к интеграции; (2) в свою очередь, при распаде единого тела — дезинтеграции — входившие ранее в состав его и теперь разъединяющиеся материальные частицы вновь приходят в движение. Именно эти два процесса, находящихся в антагонизме друг с другом, и образуют то, что Спенсер называет (1) эволюция и (2) разложение. Разложение (или рассеяние) подразумевает высвобождение движения и дезинтеграцию материи. Эволюция же, напротив, представляет собою процесс объединения, интеграции материи и связывание движения.
Эти процессы эволюции и дезинтеграции Спенсер в своих "Основных началах" иллюстрирует многочисленными примерами процессов перехода самых разнообразных форм материи из однородного (гомогенного) состояния в неоднородное (гетерогенное).
Так, эволюция Вселенной состояла в переходе космической пыли от сильно рассеянного состояния, подобного хаотичному броуновскому движению, к сгусткам материи — звездам и планетам. Эволюция отдельных планет, подобных Земле, совершалась в ходе остывания раскаленного газового шара вначале до гомогенной расплавленной массы, из которой в дальнейшем выделялись твердые (земная кора), жидкие (гидросфера) и газообразные (атмосфера) части.
Растение совершает свою эволюцию благодаря тому, что оно впитывает в себя и связывает в своем теле множество различных элементов, находящихся в окружающей его среде в виде солевых растворов, газов, а также энергетические потоки солнечного света.
Эволюция и рост животного организма также происходит в процессе поглощения, переработки и вторичной концентрации различных элементов, входящих в состав окружающих его растений и животных.
Огромное множество аналогичных процессов можно обнаружить и в ходе эволюции социальных организмов. Спенсер приводит целый ряд примеров интеграции меньших человеческих общностей в бу льшие. Малые крестьянские хозяйства объединяются в большие феодальные владения; эти владения сливаются в провинции, провинции — в королевства, королевства — в огромные империи... И всякий раз это сопровождается усложнением (и одновременно — упрочением) социальных связей, появлением новых органов управления, усложнением их функций. Процесс эволюции можно проследить и на примере развития таких нематериальных систем, как языки, когда простые членораздельные звуки сливаются в слова, усложняются и совершенствуются правила устной и письменной речи, и одновременно вся эта усложняющаяся система превращается во все более слитное, неразделимое целостное образование. То же самое относится к орудиям труда, прогресс которых совершается в процессе перехода от примитивных и небольших по размерам инструментов ко все более сложным, совершенным и крупным машинам.
В то же время, будучи изменением простого в сложное, а также однородного в неоднородное, эволюция представляет собою, кроме того, еще и процесс перехода из неопределенного состояния в определенное. Так, переход планеты из ее первобытного состояния в нынешнее осуществлялся через целый ряд промежуточных этапов, в ходе которых становились все определеннее (в буквальном смысле этого слова — приобретая пределы) и климат планеты в различных ее частях, и очертания материков и водоемов, и границы различных слоев атмосферы. Бродячее племя дикарей, неустойчивое ни по месту своего пребывания, ни по внутреннему устройству, ни по характеру взаимоотношений членов этого племени друг к другу, по мере социальной эволюции, приобретает определенный ареал своего обитания, внутреннюю социальную структуру с достаточно разветвленным разделением труда, с конкретным родом занятий, переходящим в семье от предков к потомкам (да и само появление семьи связано с установлением определенных, единых для всей достаточно обширной общности людей норм родственных взаимосвязей, с очерчиванием круга прав и обязанностей одних членов семьи по отношению к другим).
В ходе эволюции совершается перераспределение движения. Частицы вещества, входившие в состав расплавленной массы планеты, находились в беспорядочном, хаотичном движении. По мере остывания этой массы образовывалась тонкая (но постепенно утолщавшаяся) твердая кора. Движения отдельных ее частей — поднятия и опускания, растяжения и сжатия — становились все более упорядоченными, приобретали ритмично-колебательный характер. То же самое совершалось и с жидкой и газообразной оболочками Земли.
Сходные процессы протекают и в живых организмах. Усиление интеграции, разнородности и определенности влечет за собой перераспределение связанного движения (речь идет не только о простейших механических, но и о более сложных формах движения — как любого изменения в пространстве и времени), т.е. энергии и ресурсов, и в конечном счете и составляет то, что именуется развитием функций.
Важнейшим проявлением усиления разнородности выступает дифференциация частей единого целого и выполняемых ими в этих рамках функций. Это достаточно сложное, неоднозначно понимаемое в разных контекстах понятие. В онтогенезе (т.е. в процессе развития индивидуального организма) под этим понимают превращение отдельных первоначально одинаковых, не отличающихся друг от друга, клеток зародыша в объединения специализированных клеток тканей и организма, выполняющие принципиально отличные друг от друга функции. А в филогенезе (процессе исторического развития целого рода организмов) этим словом обозначают расчленение единой большой группы (рода) организмов на множество подгрупп, различающихся по своим функциям (виды) — процесс, называемый видообразованием. Спенсер ввел в социальную теорию понятие социальной дифференциации, применив его для описания универсального для всей общественной эволюции процесса возникновения специализированных институтов и разделения труда.
По мере развития общества, считал Спенсер, комплексы социальных деятельностей, выполнявшихся прежде одним социальным институтом, распределяются между другими — вновь возникшими или прежде существовавшими институтами. Дифференциация представляет собою возрастающую специализацию различных частей общества, создавая тем самым внутри общества все бу льшую гетерогенность. Например, было время, когда семья обладала вначале и репродуктивными, и экономическими, и образовательными, и отчасти политическими функциями. Однако по мере развития обществ комплексы различных социальных деятельностей, выполнявшихся прежде одним социальным институтом — семьей, становятся разделенными между другими институтами. Во всяком случае в современных обществах специализированные институты работы и образования определенно развиваются вне семьи.
Попробуем подвести некоторые итоги сказанному и изобразить эволюционную шкалу графически (рис.2.2):

Теперь мы могли бы вместе со Спенсером дать наиболее общее определение того процесса, который называется эволюцией:
Эволюция есть интеграция вещества, которая сопровождается рассеянием движения, в течение которой вещество переходит из состояния неопределённой, бессвязной разнородности в состояние определённой связной разнородности, а сохранённое веществом движение претерпевает аналогичное превращение.
В то же время следует отметить, что, обращаясь к социальной эволюции, Спенсер не согласен с идеей непрерывного и единообразного линейного развития. В соответствии с такой идеей различные дикие и цивилизованные народы должны были бы размещаться на противоположных ступенях одной общей исторической шкалы. Он же считает, что "истина заключается скорее в том, что социальные типы, подобно типам индивидуальных организмов, не образуют известного ряда, но распределяются только на расходящиеся и разветвляющиеся группы".
И еще одно замечание. Из сказанного выше видно, что любая эволюция начинается с выведения из состояния равновесия материи, находившейся прежде в абсолютно однородном состоянии, и превращает ее в совокупность различающихся, т.е. гораздо менее однородных частиц. Однако может возникнуть вопрос: а чем завершается эволюция, к чему в конечном счете стремятся все эти изменения? Независимо от того, будем ли мы рассматривать этот вопрос абстрактно или же будем изучать конкретные примеры, мы убедимся, что таким конечным пределом будет возвращение в состояние равновесия. Когда прогрессивные изменения агрегата заканчиваются и он достигает равновесия, он все равно остается подверженным воздействиям окружающей его среды. Рано или поздно основные его части получат избыток высвобождаемого движения, связи между ними ослабевают, это приводит к дезинтеграции, т.е. к разрушению, разложению. Конец всем интегрированным движениям кладет смерть. Агрегат прекращает свое существование как единое целое.
 
2.2.2. Органическая аналогия
Появившись на свет, молодая наука социология — особенно в ее позитивистском варианте — вынуждена была идти по пути заимствования своих методов из других научных дисциплин. Во времена Спенсера такого рода альтернатива выглядела следующим образом: механика или биология? Многие социальные философы соблазнялись параллелями с классической ньютоновской механикой. Отталкиваясь от основных положений позитивизма, они настойчиво утверждали, что в обществе должны действовать те же самые силы, что и в физической (неживой) природе, а значит — и соответствующие им законы: тяготения мелкого к более крупному, маятниковые колебания и т.п. Другие же, напротив, обратили свои взгляды на живую природу, считая, что законы по которым она существует и развивается, значительно ближе к социальному порядку. Этот второй подход и получил название органической аналогии.
Вообще органическая аналогия как метод анализа имеет в социальных науках давние традиции, восходящие еще к Платону. Суть любого умозаключения, совершаемого по аналогии (от греч. analogн a — соответствие, сходство) состоит в том, что знание, полученное из рассмотрения какого-либо объекта, переносится на другой объект, менее изученный, но сходный с первым по своим существенным свойствам, качествам. Такого рода умозаключения являются, вообще говоря, одним из главных источников научных гипотез. В частности, исследователи давно подметили множество сходных черт у человеческих общностей с живыми организмами и пытались использовать это сходство.
Можно считать, что органическая аналогия в социальных науках некоторым образом противостоит школам механистической аналогии: первая из них склонна относиться к обществу так же, как к природному явлению, которое существует и развивается независимо от человеческих желаний, намерений и планов; вторая же стремится рассматривать общество как продукт творения человеческого разума. Органическую аналогию нередко ассоциируют с консервативным мышлением, поскольку ее подходы предполагают, что социальные процессы нельзя изменить с помощью волевого вмешательства в них (а в каком-то смысле поступать так даже небезопасно). Механистическая же аналогия у многих ассоциируется с "социальной инженерией": устройство и принцип действия любого механизма можно изучить, понять и усовершенствовать с помощью преднамеренных (т.е. заранее спланированных людьми) изменений в этом устройстве.
Как можно догадаться, Г. Спенсер был последовательным сторонником первого из подходов — органической аналогии. Вообще это неизбежно следовало из его позитивистских позиций. Позитивизм, как мы не раз говорили, исходит из того, что окружающие нас явления — как в неживой, так и в живой и в социальной природе — подчиняются каким-то объективным, независимым от воли и сознания людей законам. Людям не дано вмешиваться в действие этих законов, изменять или переделывать их. Правда, следует отметить, что вовсе это не означает фатального бессилия людей перед действием законов. Наблюдая за природными социальными явлениями, регистрируя и анализируя их последовательности и взаимосвязи, они могут шаг за шагом открывать и понимать закономерности, а значит, в конечном счете постепенно постигать смысл и механизмы действия этих законов. Такое понимание позволяет во все большей степени приспосабливать свои поступки и всю жизнь к действию этих законов, то есть вести себя более осмысленно и целенаправленно.
О том, что он рассматривает общество как особую разновидность организма, Спенсер заявляет недвусмысленно и вполне определенно: "Мы имеем право смотреть на общество как на особую сущность; ибо хотя оно и складывается из дискретных единиц, тем не менее, постоянное сохранение в течение целых поколений и даже веков известного общего сходства в пределах занимаемой каждым обществом местности указывает на определенную конкретность составляемого ими агрегата".
Вряд ли вызовет сомнения, к какому же классу — органическому или неорганическому — следует отнести этот агрегат: конечно же к органическому. Одна из глав "Оснований социологии" так и называется: "Общество есть организм". В чем же выражается эта аналогия — то есть подобие, сходство — социальных и общественных организмов? Таких схожих черт можно обнаружить достаточно много. К главным из них относятся следующие.
1) Точно так же, как и биологический организм, общество увеличивается в своих размерах, растет (с неорганическими агрегатами такого не происходит).
2) По мере роста и биологического, и социального организмов изменяется и усложняется их внутреннее строение.
3) И в биологическом, и в социальном организмах усложнение структуры влечет за собой все углубляющуюся дифференциацию функций различных их органов.
4) Одновременно, в ходе эволюции второго и третьего процессов, развивается и усиливается взаимодействие и взаимное влияние всех составляющих структуру органов.
5) И в обществе, и в биологическом организме, когда жизнь целого расстраивается, отдельные части могут какое-то время продолжать собственное независимое существование. В то же время, пока не произошло никакой катастрофы, сокращающей жизнь агрегата, жизнь целого бывает гораздо продолжительнее жизни отдельных составляющих его единиц.
Таким образом, мы видим, что жизнь целого организма — и биологического, и социального — вообщем-то совершенно непохожа на жизнь составляющих его единиц, хотя и зависит от них и образуется ими. Так или иначе, сходство между биологическими и социальными организмами настолько убедительно, что не заметить его невозможно.
Так, по мере роста животного организма, различные его части становятся все более непохожи между собою, а их взаимосвязи становятся все сложнее. Одновременно с прогрессивной дифференциацией строения наблюдается и прогрессирующая дифференциация их функций. Скажем, пищеварительная система разрастается в отличные друг от друга подсистемы, каждая из которых выполняет свои, свойственные только ей функции. То же самое справедливо и в отношении общества. Возникающий в нем господствующий класс не только становится отличным от других классов и слоев, но и берет на себя функции контроля за их действиями. Постепенно этот класс распадается на подклассы, каждый из которых обладает различными уровнями контроля и к тому же над различными сферами социальной жизнедеятельности.
В то же время аналогия эта неполная. Спенсер указывает, что отождествлять биологические и социальные организмы никоим образом нельзя. Начать с того, что совокупность отдельных частей биологического организма образуют конкретное (от лат. concretus, букв. — сгущенный, уплотненный, сросшийся), в то время как составные единицы социального организма — общества — дискретны (от лат. discretus — разделенный, прерывистый): органы, входящие в состав организма, тесно связаны между собою неразрывной связью, находясь в постоянном соприкосновении друг с другом; а живые единицы, составляющие общество, пространственно разделены, свободны, не соприкасаются друг с другом, могут покинуть эту общность, объединившись с индивидами другой общности и войти в ее состав.
Сама связь между составными частями носит в биологическом организме чисто физический характер. В обществе же отдельные его единицы связаны между собою иначе, чаще всего отнюдь не с помощью простого физического контакта, а посредством интеллектуальных и эмоциональных проводников взаимодействия. Эти проводники, а также результаты взаимодействия Спенсер называет надорганическими (superorganic) продуктами. Важнейшим из них является речь, язык, при помощи которого устанавливается та взаимозависимость элементов и частей общества, которая и обеспечивает его организацию.
Спенсер выдвигает и еще одно различие между двумя этими родами организмов. В первом из них — биологическом (точнее животном), сознание (или нечто эквивалентное ему) сконцентрировано в одной, сравнительно небольшой части целого агрегата. В социальном же сознание распределено по всему агрегату, все его единицы обладают приблизительно одинаковой или схожей способностью ощущать как счастье, так и несчастье.
Детальное рассмотрение различных аспектов органической аналогии занимает в "Основных началах" добрый десяток страниц. Оно, конечно, не является самоцелью для Спенсера и выполняет скорее роль своеобразных "строительных лесов", посредством которых он возводит здание своей эволюционной теории. С помощью этого аналитического приема он, как нам кажется, привлекает внимание читателя (и свое собственное) не столько к прямому уподоблению двух типов организмов, сколько к единству тех законов, которым подчиняются все эволюционные процессы.
 
2.2.3. Факторы социальных процессов
Следуя той же органической аналогии, мы можем утверждать, что подобно тому, как живые организмы берут свое начало из крохотных зародышей, общества тоже зарождаются из таких объединений людей, размеры которых совершенно ничтожны в сравнении с людскими массами, в которые они постепенно разрастаются.
Что же такое общество по Спенсеру? Он дает на это такой ответ: общество есть некая сущность (entity), достаточно самостоятельная, ибо, хотя оно и слагается из отдельных (discrete) единиц, однако достаточно длительное и постоянное — в течение целых поколений и даже веков — совместное проживание приводит к известному сходству в группировке этих единиц в рамках одной и той же местности, занимаемой данной общностью, и указывает на определенную конкретность составляемого ими агрегата.
Другими словами, мы не можем назвать обществом те переменчивые, случайные скопления людей, которые могут образовывать первобытные племена, и применяем это название только там, где достаточно длительная оседлая жизнь приводит к какому-то постоянству внутреннего распределения составляющих его частей и взаимоотношений между этими частями.
И еще одно замечание. Те агрегаты — довольно сложные по своему внутреннему строению и по уровню дифференциации, — которые образуются общественными насекомыми (пчелы, термиты, муравьи) и которые вроде бы по многим внешним признакам схожи с социальными агрегатами, нельзя приравнивать к обществу. Ибо они не представляют собою соединений самостоятельных индивидов, независимых друг от друга в смысле родства. Все они являются объединениями детей одной матери. Муравьи или пчелы не могут покинуть свой муравейник или улей и присоединиться к другому — там их ждет немедленная смерть. Точно так же они не могут образовывать небольшие группы и жить в одиночку. В этом смысле пчелиный рой, муравейник или термитник можно рассматривать, скорее, как единый целостный организм, отдельные части которого более или менее пространственно разделены.
Каковы же основные факторы тех процессов, которые протекают в обществе? Спенсер выделяет среди них первичные и вторичные. В свою очередь, первичные факторы он подразделяет на внешние и внутренние. К внешним факторам относятся такие, как климат, характер рельефа поверхности земли, ее флора и фауна. К внутренним — интеллектуальные и эмоциональные качества социальных единиц — индивидов, составляющих общество. Вторичные, или производные, — это те, что вызываются самим процессом социальной эволюции, однако в дальнейшем начинают оказывать на нее влияние — к примеру, последствия вырубания лесов, обильного орошения или, напротив, осушения почвы, различные перемены в растительном и животном мире, которые вызываются целенаправленной (но не всегда рациональной) деятельностью человека.
К одному из наиболее важных факторов социального развития Спенсер относит рост общества, который выступает одновременно и причиной, и следствием социальной эволюции. В самом деле, разделение труда просто не может быть достаточно глубоким при малых размерах общества, где насчитывается лишь небольшое число индивидов, которые могут принять на себя лишь ограниченное число функций. По мере того, как человеческие общности увеличиваются в размерах, они начинают оказывать все более сильное влияние одна на другую — либо путем военных столкновений, либо посредством усиления торговых и промышленных отношений. Постепенно все более влиятельными причинами дальнейших социальных изменений становятся постоянно накапливающиеся и постоянно усложняющиеся надорганические продукты — как вещественные, так и чисто духовные.
Как осуществляется рост обществ? Он идет за счет двух процессов, совершающихся то вместе, то порознь: (1) за счет простого размножения членов общества, которое ведет к увеличению их числа — внутренний фактор роста, либо (2) путем объединения различных, первоначально самостоятельных, групп в бу льшие. Второй процесс, по мнению Спенсера, предпочтительнее (точнее, более распространен), поскольку первобытная общественная группа никогда не достигает сколько-нибудь значительных размеров путем простого размножения. Как правило, образование более обширных сообществ совершается путем соединения мелких группировок в более крупные (иногда добровольно, но чаще — принудительно, насильственно), и от этого процесс эволюции, как правило, выигрывает.
Чем отличается одно общество от другого? В конечном счете люди объединяются в социальные структуры для достижения каких-то общих целей — те, что и становятся целями самого общества. И одним из отличий одного общества от другого и становится тот факт, является ли сотрудничество людей в достижении этих общих целей добровольным или принудительным. Такого рода различие, по Спенсеру, определяет противоположность двух типов общества — "военного" и "промышленного". Как известно, схожее противопоставление отмечал и Конт. Однако, если Конт считает, что военное общество — это пройденный этап, более низкий уровень социальной эволюции в сравнении с промышленным, то, по мнению Спенсера, дело обстоит сложнее, и при определенном стечении обстоятельств такой тип общества может возникать вновь и вновь. Само противопоставление "военной" организации общества "промышленной" возникает не столько вследствие интегральных характеристик того или иного общества, а нередко зависит от особенностей развития его отдельных (хотя и достаточно крупных) частей и отражает довольно сложные социальные тенденции. К тому же не всякое общество можно отнести к военному типу, основываясь лишь на данных об агрессивных намерениях его правящих кругов. "При военном типе общества, — говорит Спенсер, — армия есть мобилизованный народ, а народ — отдыхающая армия; поэтому здесь армия и народ имеют одинаковое строение".
Социальный организм, как считает Спенсер, состоит из трех основных систем органов (институтов): регулятивной (управленческой), производственной (поддерживающей) и распределительной (пути сообщения, транспорт, торговля и т.п.). При анализе регулятивной системы он сосредоточивает внимание на механизмах социального контроля; правда, при этом он рассматривает одно лишь политическое управление. В конечном счете весь социальный контроль, по его мнению, держится на страхе. В то время как политический контроль и власть государства коренится в страхе перед живыми, в страхе перед мертвыми коренится религиозный контроль — власть церкви. Оба этих социальных института возникли и постепенно развились из простейших зародышевых форм, которые существовали еще в первобытном обществе. Что касается повседневного, обыденного поведения людей, то социальный контроль за ними осуществляется "церемониальными институтами", которые даже старше, чем церковь или государство, и выполняют свои функции нередко даже эффективнее, нежели они.
Одна из основных особенностей системы философско-этических взглядов Спенсера состоит в том, что он был последовательным сторонником идеи свободы индивида как самостоятельной ценности. Он был твердо убежден, что общество существует для индивидов, а не наоборот. Условием успешного развития общества он считал утверждение принципа равной свободы индивидов, которая ограничена лишь возможностями обеспечения свободы для других индивидов, равного влияния всех членов общества и социальных слоев на принятие политических решений, а также свободной конкуренции.
В силу таких убеждений Спенсер считал неприемлемым социализм, поскольку этот строй, по его мнению, в любой своей форме подразумевал рабство. Что является характерной чертой раба? То, что он работает не по собственной воле, а по принуждению. При этом не имеет принципиального значения, кто его господин — другой человек или государство. Если он должен отдавать обществу весь свой труд, а получать из общего достояния лишь ту часть, которую назначит ему общество, то он — раб общества. Спенсер отрицал социализм как с позиций справедливости, так и с чисто утилитарных соображений — его полезности, считая, что установление социалистических порядков поведет к установлению самой жесткой формы военного деспотизма. "Мое отрицание социализма, — утверждал он, — основывается на убеждении, что он остановит развитие высокоразвитого государства и повернет вспять развитие менее развитого. Ничто, кроме медленного совершенствования человеческой природы посредством организации социальной жизни, не может произвести благоприятной перемены".
Драматизм ситуации заключался в том, что Спенсер, предвидя плачевные последствия социализма и считая его величайшим несчастьем для человечества, был в то же время убежден, что возникновение социализма неизбежно — именно такой виделась ему тенденция развития современных обществ. Спенсер дожил до 1903 года и имел возможность воочию убедиться, как укреплялось могущество общественных движений, упорно толкавших западные общества на путь социализма.
* * *
Принципиальной чертой социологии Спенсера была попытка сочетать индивидуализм с органической моделью эволюции социальных систем. Испытывая влияние биологических теорий естественного отбора, Спенсер использовал, по сути, две отдельные версии трактовки социальной эволюции. В первой он утверждал, что социальные системы, подобно организмам, адаптируются к своему окружению с помощью процесса внутренней дифференциации и интеграции. Согласно второй, эволюционный прогресс идет от простой однородности "воинственного" общества к сложной гетерогенности индустриального общества.
Политическая доктрина, которую Спенсер извлек из своей социологии, состояла в том, что социальное планирование, централизованное установление социального благосостояния и государственное вмешательство в общественные процессы служат препятствием социальной эволюции и прогрессу, который гарантирует личную свободу в индустриальном обществе. Социологию Спенсера часто ассоциируют с принципом "выживания наиболее приспособленного" и социал-дарвинизмом, однако сам он считал, что конкурентная борьба господствовала лишь в ранних воинственных обществах. Развитое индустриальное общество будет полагаться, скорее, на сотрудничество, убеждение и альтруизм, чем на агрессию и конфликт.
Что же нового, кроме введения термина "эволюция" в его современном значении в широкий научный оборот, сделал Герберт Спенсер для формирования общенаучной социологической парадигмы? Во-первых, Спенсер применил эволюционный подход к анализу общественных явлений. Во-вторых, о чём часто забывают, Спенсер показал применимость идеи эволюции не только к животно-растительному миру и обществу, но и к неорганической природе — эта идея получила солидное развитие в геологии. Наконец, в-третьих, основываясь на эволюционном методе, Спенсер существенно пересмотрел устоявшиеся в Европе ещё с нового времени представления о критериях прогресса, создав оригинальную концепцию прогресса-эволюции, сыгравшую видную роль в становлении не только социологии, но и системного анализа.
В советский период развития общественных наук Спенсер попал в опалу. Труды его на русском языке не издавались; его идеи и само имя практически исчезли из учебных программ социально-политических дисциплин. Это было вполне закономерно: слишком уж отчетливо противостояли они большевистским проектам переустройства общества, основанным на "социальной инженерии". Разумеется, не все однозначно и не все равноценно в творчестве выдающегося английского социолога, не во всем можно с ним согласиться, однако необходимо признать, что без этого имени и без этих идей социальные науки стали бы намного беднее.
 
2.3. Карл Маркс и марксистская социология
В начало
Бесспорно, Карл Маркс — одна из самых величественных и трагических фигур в новейшей истории. По признанию и сторонников, и противников, он был гениальным мыслителем, оказавшим наиболее мощное влияние на судьбы человечества в XX веке. Вряд ли кто из великих деятелей новейшей эпохи удостаивался таких почестей, граничащих с обожествлением, и вряд ли кто подвергался такому глумлению и проклятиям, особенно в последние годы, и особенно в той стране, где он так долго был бесспорным авторитетом и объектом всеобщего поклонения. Мы так долго верили в правильность учения Маркса, что потом решительно стали обвинять его в наших ошибках и промахах, пытаясь возложить на него вину за неудачи в строительстве нового общества. Между тем один из крупных социологов из числа тех, кого трудно отнести к поклонникам Маркса, беспристрастно анализируя его теоретическое наследие, подчеркивает:
"Будучи социологом-экономистом того, что он называл капитализмом, Маркс не имел ясного представления о том, каким будет социалистический строй, и, не переставая, говорил, что человек не может наперед знать будущее".
Биографические вехи. Карл Маркс родился в 1818 г. в г. Трире (Германия) в семье адвоката. Образование получил в Германии (Боннский и Берлинский университеты). Завершив образование, женился на баронессе Женни фон Вестфален. Стал журналистом. В поисках постоянной работы в 1843 г. переехал в Париж. Там он вошел в круг радикальных эмигрантов, стал социалистом. В Париже он встретился с отпрыском богатой семьи фабрикантов-текстильщиков Фридрихом Энгельсом, с которым у него на всю жизнь сохранились близкая дружба и сотрудничество. В 1845 г. по настоянию прусского правительства его выслали из Парижа, и он переехал в Брюссель. В 1848 г., после начала французской революции, бельгийское правительство арестовало и выслало его. Маркс вернулся в Париж, где сформировал новый ЦК Союза Коммунистов. В апреле того же года Маркс и Энгельс отправились в Кёльн, где Маркс был главным редактором "Новой рейнской газеты". В мае 1849 года прусское правительство закрыло газету и выслало Маркса. Он вернулся в Париж, оттуда в августе 1849 г. вынужден был переехать Лондон. Здесь он и прожил до своей смерти в 1883 году. Терпел сильную нужду, перебиваясь случайными журналистскими заработками. Семья жила главным образом за счет финансовой помощи Энгельса.
В советской литературе не сложилось мнения об основоположниках марксизма как о социологах. И даже обстоятельный словарь "Современная западная социология" не упоминает ни того, ни другого в числе своих персоналий. Между тем влияние их на формирование классической социологии считается общепризнанным. Поэтому вполне закономерно, что британский "The Penguin Dictionary of Sociology" (где даже статья в полстраницы считается признанием значительных научных заслуг того или иного социолога) посвятил социологическому творчеству Маркса целых три страницы; такой же чести удостоен лишь еще один великий социолог — Макс Вебер. Этот же словарь указывает на пять социологически важных областей, охваченных в работах Маркса.
(1) В своих ранних работах Маркс проявлял интерес к понятию отчуждения; эта тема в том или ином контексте проходит и через многие его последующие работы. (2) Маркс широко известен своими взглядами на связь между экономической жизнью и другими социальными институтами. (3) В основе его интересов лежал, прежде всего, анализ жизнедеятельности обществ, организованных в социальные классы. (4) Теория социального изменения находит у Маркса выражение в теории классовой борьбы, которая выступает, по его утверждению, "двигателем истории"; эта идея настолько глубоко пронизывает творчество Маркса, что марксистскую теорию в западной социологии именуют иногда просто "теорией конфликта" (conflict theory). (5) Маркс был теоретиком преимущественно капиталистического общества.
В этом разделе мы кратко затронем лишь некоторые из упомянутых выше областей; другие, как увидит читатель, мы так или иначе затрагиваем в других главах настоящей работы. Кроме того, мы попытаемся дать очень краткий и максимально общий обзор тенденций, сложившихся в марксистской социологии — особой отрасли социологической теории, берущей свое начало из трудов Маркса.
 
2.3.1. Маркс об отчуждении
Отчуждением именуется особый вид взаимоотношений, складывающихся между людьми. На поверхности они представляются в форме утраты человеком контроля над какими-то предметами или даже собственными качествами, составляющими (или составлявшими) его собственную сущность. Наиболее отчетливо суть отчуждения проявляется, например, в отношениях собственности и в отношениях рыночного обмена. Если я изготовил какую-то вещь, вложив в нее свои знания, умения, время (а значит, часть самого себя), то я вправе распоряжаться ею по своему усмотрению. Но когда я продаю ее кому-то, то утрачиваю право собственности на нее, а значит, не властен над ее дальнейшей судьбой.
Д. Носов, например, под отчуждением понимает "отношения между социальным субъектом и какой-либо его социальной функцией, складывающиеся в результате разрыва их изначального единства..., а также сам процесс разрыва этого единства". Такое определение — во всяком случае, применительно к собственности — представляется не совсем полным и завершенным. Если я, к примеру потерял кошелек, но никто другой его еще не нашел и не присвоил, значит ли это, что я утратил права собственности на него? Хотя ведь "разрыв единства" между мною и кошельком действительно имел место.
Маркс в целом ряде своих работ, начиная с "Экономических и философских рукописей 1844 г.", выходит далеко за пределы такой трактовки отчуждения. Он считал, что основы отношений отчуждения коренятся в самих социальных структурах, которые отказывают людям в их сущностной человеческой природе. Он был убежден, что человеческая сущность реализуется в труде, творческая активность получает логическое завершение в сотрудничестве с другими, посредством чего люди преобразуют мир вне себя. Процесс производства — это одна из "объективаций", посредством которой люди создают материальные объекты, воплощающие в себе человеческое творчество, но при этом стоящие как сущности отдельно от своих создателей. Отчуждение имеет место в тех случаях, когда, объективировавшись, человек не узнает себя в своем продукте, который становится чуждым ему, "не является больше его собственностью" и "противостоит ему как автономная сила".
Маркс выделял четыре особых проявления отчуждения в капиталистическом обществе. (1) Рабочий отчужден от продукта своего труда, поскольку то, чту он производит, присваивается другими, и он не контролирует дальнейшую судьбу этого продукта. (2) Рабочий отчужден от акта производства. Работа становится отчужденной активностью, которая не дает внутреннего удовлетворения, давит на рабочего в качестве внешней принудительной силы и перестает быть окончанием в себе и при этом включает в себя труд по цене, предложенной кем-то другим как принудительный труд. Работа становится фактически предметом торговли, который продается, и единственной ценностью которого для рабочего является спрос на него как на агента производства. (3) Рабочий отчуждается от своей человеческой природы или от своего "родового бытия", потому что первые два аспекта лишают его производственную активность тех специфически человеческих качеств, которые отделяют ее от активности животных и таким образом определяют собственно человеческую природу. (4) Рабочий отчуждается от других людей, поскольку капитализм преобразует все его отношения с другими людьми в рыночные отношения, и о людях судят по тому положению, которое они занимают на рынке, в большей степени, нежели по их чисто человеческим качествам. Люди начинают рассматривать друг друга как некие "воплощения" — скажем, скорее как рабочего или капиталиста, начальника или подчиненного — в большей степени, нежели как личности.
Маркс исходит из того, что капитал сам по себе является источником дальнейшего отчуждения в рамках развитой капиталистической экономики. Это происходит вследствие того, что само капиталистическое накопление порождает свои собственные потребности, которые принижают людей до уровня предметов потребления. Рабочие становятся факторами приведения в действие капитала, и над их деятельностью господствуют скорее их способности принести выгоду работодателю, нежели их собственные человеческие потребности и сущности. В рамках рыночной экономики правила, управляющие накоплением, — это правила рынка. Эти правила образуют ряд безличных механизмов, господствующих над всеми экономическими б кторами (равно как капиталистами, так и рабочими), и рынок обладает подавляющей силой по отношению и к тем, и к другим. Маркс отмечал, что, хотя потребности выгоды и капиталистического накопления представляются внешнему наблюдателю как бы живущими собственной жизнью, эти безличные механизмы фактически извращают человеческие корни капитала и эксплуатации, позволяющих одному классу безвозмездно присваивать то, что произвел другой.
Маркс и Энгельс считали, что уничтожение (точнее, исчезновение) отчуждения тесно связано с огромным развитием производительных сил как материальной предпосылкой коммунизма. "Чтобы стать " невыносимой" силой, т.е. такой силой, против которой совершают революцию, необходимо, чтобы это отчуждение превратило основную массу человечества в совершенно " лишенных собственности" людей, противостоящих в то же время имеющемуся налицо миру богатства и образования, а оба этих условия предполагают огромный рост производительной силы, высокую степень ее развития".
Разумеется, со времен Маркса понятие отчуждения утратило многое из своего первоначального социологического смысла и сегодня используется в современной социологической теории для описания довольно широкого спектра социальных явлений. Сюда относят, в частности, и любое чувство неудовлетворенности индивида тем обществом, в котором он живет; и чувство, что в обществе царит моральное разложение; и ощущение бессилия перед твердыней социальных институтов; и обезличенная, дегуманизированная природа крупномасштабных бюрократических социальных организаций. Последнее, как нам кажется, перекликается с мнением М. Вебера о бюрократических тенденциях развития современного общества. Вообще, в современной социологии это понятие используется менее часто. Многие социологи, в том числе и марксисты, убеждены, что сам Маркс отказался от идеи отчуждения в своих более зрелых работах в пользу эксплуатации, и видят мало смысла в сохранении этого понятия. Большинство же немарксистских социологов считают, что оно стало слишком расплывчатым, чтобы быть аналитически полезным.
 
2.3.2. Исторический материализм
Социологический метод, которым пользовался Маркс в своих исследованиях, называется историческим материализмом. Суть его состоит в следующем. К. Маркс выдвинул материалистическую интерпретацию истории, согласно которой социальные, культурные и политические явления в любом обществе определяются способом производства материальных ценностей ("естественноисторическое развитие"). В объяснении исторических процессов эта концепция отдает каузальный приоритет в первую очередь экономике, считая все другие идеи, циркулирующие в общественном сознании, порождением в конечном счете условий экономической жизнедеятельности. Другими словами, среди всех отношений, в которые вступают люди, Маркс отдает главное предпочтение отношениям по поводу производства, распределения и потребления материальных благ. Тем самым он полагает, что, прежде чем вести научные диспуты, молиться, писать стихи или петь гимны, люди должны произвести себе пищу, одежду, кров над головой.
С помощью такой модели Маркс устанавливает довольно однозначную и убедительно трактуемую связь между экономической жизнью общества и всеми другими социальными институтами. Со времен Маркса в социологии само понятие "материализм" имеет специфический смысл отношения к тем теориям, в которых базовой причиной всех социальных явлений выступают экономические отношения.
На основе этой теории выстраивается марксова аналитическая схема социального устройства любого общества, находящая свое выражение в теории базиса и надстройки. Это парные, неразделимые понятия, где первое служит основанием второго. В целом схема включает в себя следующие основные элементы (см. рис 2.3).
Базис охватывает практически все взаимоотношения людей в экономической сфере. Ядром этой сферы и наиболее динамичным элементом ее выступают производительные силы. Под этим обобщающим наименованием кроется соединение работников (личностный элемент), обладающих определенными знаниями, умениями и навыками, со средствами производства (вещественный элемент), которые включают в себя как материалы, подлежащие дальнейшей обработке, так и средства, с помощью которых эта работа выполняется. Стрелки, идущие на схеме рис. 2.3 в разные стороны от производительных сил, указывают на то, что они непрерывно развиваются: работники приобретают все новые и новые знания, умения и навыки, под влиянием открытий, изобретений и технических новшеств орудия труда совершенствуются, мощность источников энергии возрастает, в производительный процесс вовлекаются новые, не известные ранее сырье и материалы и т.д. Производственные отношения, т.е. совокупность всех отношений, в которые люди вступают по поводу производства и распределения материальных благ, образуют своеобразную питательную среду для развития производительных сил. В основе ("фундаменте") производственных отношений лежат отношения собственности. В отношениях собственности нетруженик владеет или средствами производства, или трудом, либо и тем и другим и поэтому может присваивать продукт. Надстройка обычно представляет собой остающуюся (за вычетом экономики) необъясняемую категорию, содержащую такие институты, как государство, семью или различные идеологии, существующие в обществе.

страница 1
(всего 7)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign